Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 40 страниц)

Для жены ссылки на время, как муж был холостяком, все равно что для нового супруга вдовы ссылка на «моего покойного мужа». Обе эти фразы наносят такие раны, которые полностью не затягиваются никогда.

Адольф же тем временем продолжает наступление и держит речь, подобную той, какую генерал Бонапарт держал перед Советом пятисот: «Мы живем на вулкане! – Хозяйство лишилось управления, настал час решительных действий. – Ты толкуешь о счастье, Каролина, но ты поставила его под угрозу – ты смутила наш покой своими требованиями, ты нарушила Гражданский кодекс, вмешавшись в ведение дел, – ты посягнула на супружескую власть. – Мы нуждаемся в реформах».

Каролина, в отличие от Совета пятисот, не кричит: «Долой диктатора!»^[611], поскольку тот, кто уверен, что сможет его свергнуть, никогда об этом не кричит.

– Когда я был холостяком, у меня всегда была новая обувь! У меня каждый день возле прибора лежала свежая салфетка! Владелец ресторана обворовывал меня на строго определенную сумму! Я вверил вам мою драгоценную свободу!.. А вы что с ней сделали?

– Но, Адольф, разве я виновата в том, что хотела избавить тебя от забот? – отвечает Каролина, вставая во весь рост перед мужем. – Ты можешь забрать ключ от шкатулки с деньгами… Но к чему это приведет? Стыдно сказать, но мне придется ломать комедию ради того, чтобы получить самое необходимое. Неужели ты хочешь этого? Унизить свою жену, столкнуть два совершенно противоположных интереса…

Именно это для трех четвертей французов и составляет сущность брака.

– Не тревожься, друг мой, – продолжает Каролина, усаживаясь на своем месте подле камина, точно Марий на развалинах Карфагена^[612], – я ничего не стану у тебя просить, я не попрошайка. Я решила, что мне делать… Ты меня не знаешь.

– Ну вот, – восклицает Адольф, – неужели с вашей сестрой нельзя ни пошутить, ни поговорить серьезно? Что же ты сделаешь?..

– Это вас не касается!..

– Простите, сударыня, совсем напротив. Честь, достоинство…

– О!.. на этот счет, сударь, вы можете не беспокоиться. Не столько ради себя, сколько ради вас я сохраню все в самой глубокой тайне.

– Но, Каролина, душа моя, что же ты сделаешь?..

Каролина бросает на Адольфа змеиный взгляд, после чего Адольф, отпрянув, начинает расхаживать по комнате.

– И все-таки, что ты намереваешься делать? – спрашивает он после бесконечно долгой паузы.

– Я, сударь, намереваюсь работать!

При этих возвышенных словах Адольф ретируется; он слышит желчный голос отчаяния, ощущает холодное дуновение мистраля, какой еще никогда не задувал в супружеской спальне.

Искусство быть жертвой

После Восемнадцатого брюмера поверженная Каролина избирает адскую тактику, заставляющую вас ежечасно сожалеть о своей победе. Каролина переходит в оппозицию!.. Еще один такой триумф, и Адольф попадет под суд за то, что, уподобившись шекспировскому Отелло, удушил свою жену между двух матрасов^[613]. Каролина принимает вид мученицы и держится с убийственной покорностью. По любому поводу она ответствует Адольфу устрашающе кротким тоном: «Как вам будет угодно!» Ни один элегический поэт не выдержал бы соперничества с Каролиной; она плодит элегию за элегией: поступки и слова, улыбки и молчание, замыслы и жесты – у нее все сплошь одна элегия. Вот несколько примеров, в которых все семейные пары наверняка узнают себя.

После завтрака

– Каролина, мы нынче приглашены к Дешарам; ты ведь помнишь, у них званый вечер…

– Да, друг мой.

После обеда

– Как? Каролина, ты еще не готова? – изумляется Адольф, выходя из своей комнаты одетый с иголочки.

Каролина является перед ним в черном нищенском платье с закрытым муаровым лифом. На волосах, дурно уложенных горничной, печально увядают цветы, которые, кажется, никогда не были живыми. Перчатки у Каролины несвежие.

– Я готова, друг мой…

– В этом наряде?

– У меня другого нет. На новое платье нужно целую сотню экю.

– Почему же ты мне не сказала?

– Чтобы я приходила к вам с протянутой рукой!.. После всего, что произошло!..

– Тогда я поеду один, – говорит Адольф, не желающий, чтобы жена его опозорила.

– Я прекрасно знаю, что именно этого вы и хотели, – отвечает Каролина язвительным голоском, – это видно по тому, как вы оделись.

–

В гостиной одиннадцать человек; всех их Адольф пригласил к обеду; Каролина держится так, как будто она тоже гостья, – ждет, пока подадут кушанья.

– Сударь, – шепчет камердинер на ухо хозяину, – кухарка совсем сбилась с ног.

– А что случилось?

– Да ведь ей ничего не сказали; у нее вводное блюдо^[614] только на двоих, да еще вареная говядина, один цыпленок, один кочан салата и овощи.

– Каролина, вы что же, не распорядились на кухне?

– Да разве я знала, что у вас гости, и потом, разве смею я здесь распоряжаться?.. Вы меня избавили от всех хлопот, и я всякий день благодарю за это Бога.

–

Госпожа де Фиштаминель приезжает с визитом к госпоже Каролине; та кашляет, склонясь над пяльцами.

– Вышиваете домашние туфли для вашего дражайшего Адольфа?

Адольф красуется у камина.

– Нет, это для одного торговца, он мне обещал заплатить; я, точно каторжник, зарабатываю себе на мелкие расходы^[615].

Адольф краснеет; он не может поколотить жену, а госпожа де Фиштаминель смотрит на него вопросительно, как бы говоря: «Что все это значит?»

– Вы сильно кашляете, милочка!.. – замечает госпожа де Фиштаминель.

– Пустяки, – отвечает Каролина, – разве я дорожу жизнью!..

–

Каролина сидит подле камина рядом с дамой из числа ваших приятельниц, чьим мнением вы особенно дорожите. Вы стоите у окна и беседуете с друзьями; по губам Каролины вы читаете слова: «Так было угодно мужу!», произнесенные тоном юной римлянки, отправляющейся в цирк на заклание. Самолюбие ваше страдает безмерно; вы пытаетесь расслышать, что говорит Каролина, и одновременно продолжаете говорить с гостями, теряете нить разговора, отвечаете невпопад и, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, думаете только об одном: «Что же такое она ей говорит обо мне?»

–

Обед на двенадцать персон у Дешаров; Каролина сидит рядом c очаровательным юношей по имени Фердинанд, кузеном Адольфа. Между первой и второй переменой блюд речь заходит о семейном счастье.

– Для женщины нет ничего легче, чем быть счастливой, – отвечает Каролина на жалобы одной из присутствующих дам.

– Откройте же нам ваш секрет, сударыня, – учтиво просит господин де Фиштаминель.

– Женщина должна ни во что не мешаться, держаться как старшая служанка или как рабыня, которую содержит хозяин, не иметь своей воли, не делать никаких замечаний – и тогда все идет превосходно.

Произнесено все это горьким тоном и со слезами в голосе, отчего Адольф приходит в ужас и глядит на свою жену в упор.

– Вы забыли, сударыня, о счастливой возможности объяснять причины своего счастья, – говорит он, испепеляя ее взглядом, достойным тирана из мелодрамы.

Довольная тем, что она показала, как ее замучили или вот-вот замучают, Каролина отворачивается, украдкой утирает слезу и говорит: «Счастье неизъяснимо».

Инцидент, как говорят в палате депутатов, остается без последствий, но Фердинанд смотрит на кузину как на жертвенного агнца.

–

Речь заходит об ужасающем количестве гастритов и безымянных болезней, уносящих жизнь молодых женщин.

«Счастливицы!» – говорит Каролина, словно предвещая собственную смерть.

–

Теща Адольфа приходит повидать дочь. Каролина говорит: «Гостиная мужа! Спальня мужа!» У нее все принадлежит мужу.

– Признавайтесь, дети мои, – говорит теща, – что у вас случилось? Вы, кажется, на ножах?

– Ах боже мой, – отвечает Адольф, – случилось то, что Каролина получила в свои руки управление хозяйством и с ним не справилась.

– Наделала долгов?..

– Да, любезная маменька.

– Послушайте, Адольф, – говорит теща, дождавшись, чтобы дочь оставила ее с зятем наедине, – хотите, чтобы моя дочь была одета с иголочки, чтобы дома у вас был мир и вам бы это ничего не стоило?..

Попытайтесь вообразить физиономию Адольфа, выслушивающего эту декларацию прав женщины!

–

Каролина меняет затрапезное платье на великолепный туалет. Она едет к Дешарам: все хвалят ее вкус, богатство тканей, кружева, драгоценности.

– Ах, что за золото ваш муж! – говорит госпожа Дешар.

Адольф, приосанившись, гордо смотрит на Каролину.

– Муж, сударыня?.. благодарение богу, мужу я не стою ровно ничего. Все это у меня от матушки.

Адольф мгновенно отворачивается и заводит беседу с госпожой де Фиштаминель.

–

Прожив год при абсолютном правлении, Каролина однажды утром кротко осведомляется:

– Ну, друг мой, и сколько ты потратил в этом году?

– Не знаю.

– Так посчитай.

Адольф выясняет, что потратил на треть больше, чем Каролина в свой самый неудачный год.

– А ведь мои туалеты тебе ничего не стоили, – замечает Каролина.

–

Каролина играет Шуберта. Адольф наслаждается музыкой в прекрасном исполнении; он подходит сказать Каролине спасибо; она плачет.

– Что с тобой?

– Ничего… нервы.

– Не знал за тобой этого греха.

– Ах, Адольф, ты ничего не замечаешь… Посмотри: у меня кольца спадают с пальцев; ты меня больше не любишь, я тебе в тягость…

Она заливается слезами, ничего не хочет слушать и с каждым словом Адольфа рыдает все горше.

– Хочешь, ты опять будешь управлять хозяйством?

– Ах! – восклицает она, вскочив, как чертик из коробочки. – Неужели тебе еще не надоело ставить опыты?.. Нет уж, спасибо! Разве в деньгах дело? Странный способ врачевать раненое сердце… Нет, оставь меня…

– Ну что же! как тебе угодно, Каролина.

Это «как тебе угодно» – первый признак равнодушия в отношении к своей законной жене^[616]; тут Каролине открывается пропасть, к которой она приблизилась по собственной воле.

Французская кампания

Всякой жизни грозит свой злосчастный 1814 год. После блистательных триумфов, после дней, когда преграды оборачивались победами, а препятствия – удачами, наступает момент, когда самые счастливые идеи на поверку оказываются глупыми, когда отвага приводит к беде, когда в укреплениях обнаруживается брешь. В супружеской любви, которую иные авторы соглашаются считать разновидностью любви вообще, чаще, чем в любой другой сфере человеческой жизни, случается своя Французская кампания^[617], свой роковой 1814 год. Дьявол особенно любит совать свой нос в дела бедных брошенных жен, а Каролина дошла именно до этого состояния.

Теперь Каролина ищет способ вернуть себе любовь мужа! Она целые дни сидит дома в одиночестве и дает волю своему воображению. Она бродит по комнатам, подходит к окну и надолго замирает перед ним, глядя на улицу и ничего не видя; среди своих этажерок с безделушками, в своих роскошно обставленных покоях она чувствует себя как в пустыне.

Между тем все в Париже, кроме тех, кто обитает в собственном особняке, стоящем между двором и садом, живут впритирку друг к другу. На каждом этаже напротив одной супружеской четы проживает другая. Каждый наблюдает за жизнью соседей, сколько душе угодно. Тут царит повинность взаимного изучения, право осмотра^[618], распространяющееся на всех и каждого. Допустим, утром вы поднялись рано, а служанка соседа напротив занялась уборкой квартиры и вывесила ковры за окно: благодаря этому вы угадываете бесконечное множество деталей из жизни соседа, но и сосед знает не меньше о вашей жизни. Поэтому через какое-то время оказывается, что вам известны все привычки соседки напротив, хорошенькой, старой или молодой, кокетливой или добродетельной, известны капризы фата и ухищрения старого холостяка, известно, какого цвета у них мебель и какой масти кот у жильца третьего или четвертого этажа. Все здесь улика и источник для догадок. Гризетка с пятого этажа обнаруживает – правда, подобно целомудренной Сусанне, с опозданием, – что на нее с восторгом наставил бинокль чиновник с жалованьем тысяча восемьсот франков в год, старый греховодник, охочий до дармовых зрелищ^[619]. Со своей стороны, юноша, служащий сверх штата, предстает перед старой богомолкой во всем блеске своих девятнадцати лет и во всей неприкрытой красе человека, занятого бритьем бороды. Наблюдательность не знает покоя, а вот осторожности случается задремать. Занавески далеко не всегда задергиваются вовремя. В сумерках женщина подходит к окну, чтобы вдеть нитку в иголку, а сосед из дома напротив любуется рафаэлевской головкой и находит ее достойной себя, национального гвардейца, который так хорош в карауле. Пройдитесь по площади Сен-Жорж^[620], и если вы умеете смотреть, то сможете разгадать секреты по меньшей мере трех хорошеньких женщин. О священная частная жизнь, где ты? Париж – город, который является полуобнаженным в любое время дня и ночи, город распутный и бесстыдный по преимуществу. Здесь невинность может сохранить только тот, у кого есть сто тысяч франков годового дохода. Добродетель здесь обходится дороже порока^[621].

Каролина посматривает порой сквозь муслиновую занавеску, которая надежно укрывает ее покои от жителей шестиэтажного дома напротив, и в конце концов обнаруживает там юную чету, вкушающую услады медового месяца: молодожены недавно поселились на втором этаже как раз напротив Каролининых окон. Наблюдения лишают Каролину покоя. Соседи напротив рано закрывают ставни и поздно их открывают. Однажды, случайно встав в восемь утра, Каролина видит горничную, приготовляющую ванну и прелестное дезабилье для хозяйки. Каролина вздыхает. Она уподобляется охотнику, подстерегающему добычу: ей удается увидеть молодую женщину, сияющую от счастья. Наконец, после долгой слежки за очаровательной четой, она видит, как муж и жена открывают окно и, чуть прижавшись друг к другу, дышат вечерней прохладой. С Каролиной случается нервический припадок, когда однажды вечером напротив забывают закрыть ставни: сквозь занавески она видит, как две тени за окном вступают в схватку, сплетаются в фантасмагорические узоры, то ли необъяснимые, то ли слишком хорошо объяснимые. Частенько молодая женщина сидит одна, погруженная в меланхолические мечтания, и ожидает супруга; заслышав стук лошадиных копыт или колес кабриолета, она вскакивает с дивана, и можно угадать, что она восклицает: «Это он!..»

«Как же они любят друг друга!» – думает Каролина.

Разыгравшиеся нервы внушают Каролине чрезвычайно хитроумный план: она решает использовать чужое семейное счастье как средство подстегнуть чувства Адольфа. Мысль довольно порочная, мысль старика, который хочет соблазнить маленькую девочку непристойными гравюрами и амурами; однако цель Каролины оправдывает любые средства!

– Адольф, – говорит она ему однажды, – у нас напротив живет прелестная брюнетка…

– Да, – отвечает Адольф, – я ее знаю. Это приятельница госпожи де Фиштаминель, госпожа Фуллепуэнт, жена маклера; он очаровательный человек, добряк и без ума от своей жены! Вообрази: его кабинет, контора, касса – все выходят во двор, а парадные покои отданы супруге. Не знаю четы более счастливой. Фуллепуэнт повсюду хвастает своим счастьем, даже на бирже; всем уже надоело его слушать.

– Ну так сделай одолжение, представь меня господину и госпоже Фуллепуэнт! Право, я бы с радостью узнала, как она ухитряется внушать мужу такую страстную любовь… Они давно женаты?

– В точности столько, сколько и мы: пять лет…

– Адольф, миленький, я умираю от желания с ней познакомиться. Сведи нас. А кто лучше: она или я?

– Право, встреть я вас обеих на балу в Опере и не будь ты моей женой, я бы не знал, кого выбрать…

– Ты сегодня очень мил. Не забудь в субботу пригласить их к обеду.

– Приглашу сегодня же вечером. Мы с Фуллепуэнтом постоянно встречаемся на бирже.

«В конце концов, – думает Каролина, – должна же эта женщина объяснить мне, как она этого добивается».

Каролина продолжает наблюдения. Около трех часов пополудни она смотрит сквозь цветочную рощицу в жардиньерке на окне и восклицает: «Сущие голубки!..»

В субботу Каролина приглашает к обеду господина и госпожу Дешар, почтенного господина де Фиштаминеля – одним словом, самых добродетельных супругов из своего окружения. Каролина во всеоружии: она заказала самый изысканный обед, достала из шкафов самую роскошную посуду; ведь она готовится принять идеальную женщину.

– Вот увидите, дорогая моя, – говорит она госпоже Дешар в ту минуту, когда женщины обычно молча оглядывают одна другую, – наши соседи напротив – это прелестнейшая в мире супружеская чета: он белокурый юноша бесконечного обаяния, а какие манеры… лицом вылитый лорд Байрон, настоящий Дон Жуан, но верен жене! он от нее без ума. Жена очаровательна и открыла способ быть любимой вечно; может быть, пример этой четы возвратит мне счастье; Адольф посмотрит на них, устыдится и…

Слуга объявляет: «Господин и госпожа Фуллепуэнт».

Госпожа Фуллепуэнт, хорошенькая брюнетка, настоящая парижанка, гибкая, стройная, одетая восхитительно, бросающая пылкие взгляды из-под полуопущенных длинных ресниц, усаживается на диван. За этой парижской андалузкой следует, тяжело ступая, упитанный господин с редкими седыми волосами: обрюзглое лицо и отвислое брюхо сатира, лоснящийся череп, лицемерная и сладострастная улыбка, играющая на пухлых губах, – все обличает в нем истинного философа. Каролина смотрит на этого господина с удивлением.

– Господин Фуллепуэнт, милая, – представляет ей Адольф почтенного старца.

– Я счастлива, сударыня, – говорит Каролина с самым любезным видом, – что вы пришли с вашим свекром (все присутствующие обращаются в слух); но, надеюсь, и ваш муж…

– Сударыня…

Присутствующие переглядываются, а затем смотрят на Адольфа; он имеет вид удивленный и довольно глупый; если бы перед Каролиной, как в театре, внезапно разверзся люк, он бы с радостью сбросил ее туда.

– Вот мой муж, господин Фуллепуэнт, – говорит госпожа Фуллепуэнт.

Каролина багровеет, понимая, во что она вляпалась; а Адольф бросает на нее взгляд, пылающий, как тридцать шесть газовых рожков.

– А вы говорили: юный, белокурый… – шепчет госпожа Дешар.

Госпожа Фуллепуэнт, женщина умная, бестрепетно смотрит на потолок.

Месяц спустя госпожа Фуллепуэнт и Каролина становятся лучшими подругами. Адольф, занятый исключительно госпожой де Фиштаминель, не обращает никакого внимания на эту опасную дружбу, и напрасно, ибо, имейте в виду:

Аксиома

Женщины развратили больше женщин, чем мужчины обольстили.

Соло для катафалка

По прошествии некоторого времени, продолжительность которого зависит от твердости нравственных правил Каролины, она начинает чахнуть; видя, как она растянулась на диване, словно змея под лучами солнца, Адольф из вежливости осведомляется:

– Что с тобой, милая? чего бы тебе хотелось?

– Мне бы хотелось умереть!

– Превосходное желание, и какое веселое…

– Смерть меня не пугает, но страдания…

– Иначе говоря, ты страдаешь по моей вине!.. Вот что такое женщины!

Адольф меряет шагами гостиную и недовольно ворчит, но вдруг замолкает, заметив, что Каролина утирает своим расшитым носовым платочком весьма художественно текущие слезы.

– Ты больна?

– Я нездорова. (Пауза.) Я хочу только одного – знать, смогу ли я дожить до свадьбы моей доченьки; ведь теперь я понимаю, что значат эти слова, которых не понять юным существам: выбор супруга! Ступай, развлекайся: женщина, которая думает о будущем, женщина, которая страдает, совсем не занимательна; у тебя есть дела повеселее…

– У тебя что-то болит?

– Друг мой, у меня ничего не болит; я прекрасно себя чувствую и ни в чем не нуждаюсь. Право, мне уже лучше… Ступайте, оставьте меня.

В первый раз Адольф уходит почти опечаленный.

Проходит неделя; Каролина приказывает слугам не говорить господину ни слова о своем плачевном состоянии: она угасает, то и дело призывает горничную, потому что вот-вот лишится чувств, и постоянно нюхает эфир. В конце концов челядь сообщает господину о супружеском героизме хозяйки; однажды вечером Адольф остается дома после обеда и видит, как его жена осыпает поцелуями маленькую Мари.

– Бедное дитя! только из-за тебя я тревожусь о том, что со мной станется! Ах боже мой, на что мне жизнь?

– Послушай, детка, – говорит Адольф, – не надо грустить.

– О! я вовсе не грущу!.. смерть меня совсем не пугает… Я нынче утром видела похороны и позавидовала покойнику! Отчего я все время думаю о смерти?.. Может, эта такая болезнь?.. Мне кажется, я сама наложу на себя руки.

Чем больше стараний прилагает Адольф к тому, чтобы развеселить Каролину, тем более траурный вид она принимает и тем чаще пускает в ход слезы. На второй раз Адольф остается дома и скучает. После третьей атаки горючими слезами он уходит из дома без всякой печали. В конце концов эти вечные жалобы, томные позы и крокодиловы слезы так надоедают Адольфу, что он говорит: «Если ты больна, Каролина, надо позвать врача…»

– Как тебе угодно! Это приблизит мой конец, а я только об этом и мечтаю… Но тогда уж пригласи какую-нибудь знаменитость.

Через месяц, наскучив похоронными мелодиями, которые Каролина разыгрывает на все лады, Адольф приводит к ней великого врача. В Париже все врачи – люди острого ума и превосходно разбираются в брачной нозографии.

– Нуте-с, сударыня, – говорит великий врач, – с чего это такой хорошенькой женщине вздумалось болеть?

– Да, сударь, я, точно нос отца Обри, стремлюсь к могиле^[622]…

В угоду Адольфу Каролина старается улыбнуться.

– Так-так! но глаза у вас живые: им наши адские снадобья без надобности…

– Взгляните повнимательнее, доктор, меня пожирает лихорадка, медленная, незаметная…

И она останавливает один из самых лукавых своих взглядов на знаменитом докторе, который думает: «Ну и глаза!..»

А вслух произносит:

– Хорошо, теперь покажите язык…

Каролина открывает рот и показывает язык; зубки у нее белые, как у собаки, а язычок розовый, как у кошки.

– Язык немного обложен; но вы ведь недавно завтракали, – изрекает великий врач, оборачиваясь к Адольфу.

– Я ничего не ела, только выпила две чашки чаю, – отвечает Каролина.

Адольф и знаменитый доктор переглядываются, и доктор спрашивает себя, кто здесь его дурачит, хозяин или хозяйка.

– На что вы жалуетесь? – степенно осведомляется у Каролины доктор.

– Я не сплю.

– Хорошо!

– Потеряла аппетит…

– Хорошо!

– У меня боли… вот здесь…

Доктор осматривает место, на которое указывает Каролина.

– Очень хорошо! мы к этому вернемся… А что еще?

– Меня порой знобит…

– Хорошо!

– У меня случаются приступы уныния, я все время думаю о смерти, о самоубийстве.

– Неужели?

– У меня кровь приливает к голове и вот, смотрите, веко все время подрагивает…

– Превосходно! мы называем это тризм^[623].

В течение пятнадцати минут кряду доктор, употребляя множество научных терминов, объясняет, что такое тризм, и неопровержимо доказывает, что тризм есть тризм; впрочем, он с величайшей скромностью замечает, что если науке известно, что тризм есть тризм, она пребывает в полном неведении относительно причин этого нервического подергивания, которое то появляется, то исчезает… Однако, добавляет он, мы убеждены, что природа этого заболевания сугубо нервная.

– Это опасно? – спрашивает встревоженная Каролина.

– Нисколько. В какой позе вы спите?

– Свернувшись клубком.

– Хорошо; на каком боку?

– На левом.

– Хорошо; а на скольких матрасах?

– На трех.

– Хорошо; а тюфяк есть?

– Да, но…

– Чем набит?

– Волосом.

– Хорошо. Пройдитесь-ка!.. Нет-нет, идите просто, как будто мы на вас не смотрим…

Каролина выступает, точно Фанни Эльслер, и вертит своим турнюром^[624] на андалузский манер.

– Тяжести в коленях не чувствуете?

– Пожалуй, нет… (Она возвращается на свое место.) Боже мой, вот что значит прислушаться к себе… Теперь мне уже кажется, что да…

– Хорошо. Вы в последнее время много сидели дома?

– О да, сударь, слишком много… и совсем одна.

– Вот-вот, так я и думал. А чем вы покрываете голову на ночь?

– Надеваю вышитый чепчик, а иногда еще сверху повязываю фуляр.

– А не чувствуете, что вам жарко? Что у вас испарина?..

– Во сне это трудно заметить.

– Но бывает так, что вы проснулись, а чепчик влажный?

– Пожалуй.

– Хорошо. Дайте мне руку.

Доктор вынимает часы.

– Я вам сказала, что у меня бывают головокружения?

– Тсс!.. – перебивает ее доктор; он считает пульс. – По вечерам?

– Нет, по утрам.

– Черт побери! головокружения по утрам, – повторяет доктор, глядя на Адольфа.

– Итак, – спрашивает Адольф, – что вы скажете о состоянии моей жены?

– Герцог де Г… не поехал в Лондон, – говорит великий врач, осматривая кожу Каролины, – и в Сен-Жерменском предместье теперь только об этом и говорят^[625].

– У вас есть пациенты в Сен-Жерменском предместье?

– Почти все мои пациенты оттуда… Ах боже мой! ведь меня ждут там семеро больных, некоторые очень плохи…

Доктор поднимается.

– Что вы скажете обо мне, сударь? – спрашивает Каролина.

– Сударыня, нужно беречь себя, очень беречь, пить мягчительные отвары, настойку алтея, соблюдать диету, есть белое мясо^[626], побольше двигаться.

«И вот за это я плачу 20 франков», – с усмешкой думает Адольф.

Великий врач берет Адольфа под руку, и они выходят из комнаты; Каролина на цыпочках крадется за ними.

– Любезнейший, – говорит великий врач, – я говорил с вашей супругой довольно легкомысленно, я не хотел ее пугать; но от вас тут зависит гораздо больше, чем вы думаете… Не оставляйте жену без присмотра; у нее могучий темперамент, она здорова как бык. Все это действует на нее. У природы свои законы, и мы им подчиняемся, даже если их не знаем. Ваша жена может довести себя до такого болезненного состояния, что вы будете жестоко раскаиваться в своем небрежении… Если вы ее любите, люби´те ее; если не любите, но не хотите оставлять детей без матери, надобно принять меры гигиенического свойства, но принять их должны именно вы!..

– Как он меня понял!.. – думает Каролина. Она открывает дверь и говорит: «Доктор, вы не выписали рецепт!..»

Великий врач улыбается, откланивается и уходит с двадцатифранковой монетой в кармане, а Адольф остается в руках жены, которая тут же берет дело в свои руки и спрашивает:

– Скажи мне правду. Я скоро умру?..

– Он сказал, что ты слишком здорова! – восклицает Адольф, выведенный из терпения.

Каролина в слезах падает на диван.

– Что с тобой?

– Со мной все самое плохое… Я тебе в тягость, ты меня больше не любишь… Я не желаю видеть этого врача… Не знаю, почему госпожа Фуллепуэнт посоветовала его позвать, он наговорил мне столько всякого вздору!.. и вообще, я лучше него знаю, чего мне не хватает…

– Чего же?

– Неблагодарный, и ты еще спрашиваешь? – говорит она, опуская голову на плечо Адольфа.

Перепуганный Адольф думает: «А ведь доктор прав, ее требовательность может развиться до степеней болезненных, и что тогда со мною станется?.. Значит, приходится выбирать между физическим помешательством Каролины и каким-нибудь юным кузеном».

Каролина меж тем с мрачным исступлением принимается петь мелодию Шуберта^[627].

Часть вторая

Второе предисловие

Если вы смогли понять эту книгу… (между прочим, подобное предположение делает вам неслыханную честь: ведь самый глубокомысленный автор не всегда понимает, а вернее даже сказать, никогда не понимает, как можно истолковать его книгу, какое влияние она окажет, пользу она принесет или вред), итак, если вы уделили кое-какое внимание этим сценкам супружеской жизни, вы, возможно, заметили их окраску…

– Какую окраску? – спросит, возможно, иной бакалейщик. – Обложки книг бывают окрашены в желтый, синий, бежевый, бледно-зеленый, перламутровый, белый цвет.

Увы! у книг бывает еще и другая окраска, одни авторы их окрашивают, а другие порой эту окраску заимствуют. Некоторые книги линяют на другие. Более того. Книги бывают блондинками и брюнетками, светлыми шатенками и рыжеволосыми. И наконец, у книг есть пол! Нам известны книги мужского и женского пола^[628], а также, увы, книги бесполые; впрочем, наша книга, надеемся, к этой категории не относится – если, конечно, вы готовы оказать честь этому собранию нозографических историй и признать его книгой.

До сих пор мы вели речь только о тех неприятностях, какие женщина доставляет мужчине. Следовательно, вы познакомились только с мужской стороной книги. Но если слух у автора такой острый, какой ему приписывают, он не может не расслышать восклицания и порицания, излетающие из уст не одной разъяренной женщины:

«Нам толкуют исключительно о неприятностях, от которых страдают эти господа, как будто они не причиняют мелких неприятностей нам».

О женщины! ваш голос был услышан, потому что, если мы вас порой и не понимаем, не услышать вас довольно затруднительно!..

Итак, было бы в высшей степени несправедливо предъявлять вам одним те упреки, которые всякое общественное существо, связанное узами (брака), имеет право адресовать этому установлению – необходимому, священному, полезному, в высшей степени охранительному, но несколько стеснительному, чересчур облегающему, а порой, напротив, чересчур свободному.

Скажу больше! Подобная пристрастность обличала бы в авторе кретина.

В писателе уживаются много разных людей, причем все они, а следовательно, и автор обязаны походить на Януса: смотреть и вперед, и назад, быть переносчиками вестей, изучать одну и ту же идею с разных сторон, поочередно превращаться то в Альцеста, то в Филинта^[629], не все высказывать, но все знать, никогда не наскучивать и…

Не станем доканчивать перечисление, иначе мы откроем все, что думаем, а это испугает всех тех, кто размышляет об условиях существования литературы.

Вдобавок автор, берущий слово посередине собственной книги, походит на того простофилю из «Живой картины», который вставил в живописный портрет свою физиономию^[630]. Автор хорошо помнит, что в палате депутатов никто не берет слово между двумя голосованиями по одному и тому же вопросу. Итак, довольно!

Перейдем к женской половине книги; ведь для того чтобы вполне уподобиться браку, книга эта обязана стать в большей или меньшей степени гермафродитом.

Мужья через два месяца

Две юные особы, Каролина и Стефания, были неразлучными подругами в пансионе мадемуазель Машфер, одном из самых знаменитых воспитательных заведений предместья Сент-Оноре, а недавно вышли замуж; они сошлись на балу у госпожи де Фиштаминель и разговорились в одном из будуаров, сидя в амбразуре окна.

Было так жарко, что один мужчина еще прежде этих молодых дам захотел подышать ночной прохладой и вышел на балкон; цветы, стоявшие на подоконнике, скрыли его от взоров двух подруг, и потому они вели разговор в полной уверенности, что их никто не слышит.

Мужчина этот был лучшим другом автора.

Одна из молодых дам сидела спиной к оконному проему и наблюдала за тем, что происходит в будуаре и гостиных. Другая забилась в угол, чтобы уберечься от сквозняка, от которого, впрочем, ее защищали муслиновые и шелковые занавески.

Будуар был пуст, бал только начинался, на зеленом сукне ломберных столов поджидали игроков колоды карт, еще не вынутые из тонкой обертки, в которую их одели содержатели карточного откупа.