Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 40 страниц)

– Не находите ли вы, что в день Страшного суда моя жена премного удивится?

– Боюсь, как бы вы не удивились еще сильнее, – отвечал я^[371].

Ревнивец нахмурился, но его лицо просветлело, лишь только я добавил:

– Я благодарен судьбе за то, что она доставила мне удовольствие познакомиться с вами, сударь. Сам я наверняка не сумел бы развить так обстоятельно многие близкие нам обоим идеи. Поэтому я прошу у вас позволения предать нашу беседу гласности. Там, где мы с вами видим высшие политические соображения, другие, быть может, усмотрят более или менее пикантные шутки, и я прослыву ловкачом в глазах сторонников обеих партий…

Пока я осыпал виконта, первого образцового супруга, какого мне довелось повстречать, благодарностями, он еще раз провел меня по своему безупречно устроенному дому.

Я уже хотел проститься, когда виконт отворил дверь маленького будуара и пригласил меня заглянуть туда; вид хозяина дома, казалось, говорил: «Возможно ли утаить здесь хоть что-нибудь от моего взора?»

Я отвечал на этот немой вопрос кивком головы, каким гости подтверждают, что отведанное ими блюдо выше всяческих похвал.

– Вся моя система, – прошептал мне виконт, – выросла из короткой фразы, которую произнес Наполеон на заседании Государственного совета, где присутствовал мой отец. Обсуждался вопрос о разводе. «В супружеских изменах виноваты удобные диваны», – воскликнул в тот день Наполеон^[372]. И вот, смотрите! Я постарался превратить сообщников в шпионов, – прибавил виконт, указывая на диван, покрытый казимиром чайного цвета; подушки на нем были слегка примяты. – Видите, – продолжал мой собеседник, – я с первого взгляда могу определить, что у жены разболелась голова и она прилегла отдохнуть…

Мы подошли к роковому дивану поближе и увидели на нем что-то причем прихотливый узор этих едва заметных штучек складывался в слово ДУРАК.

                 Едва заметное, из лабиринта фей,

                 Из тайного святилища Киприды, –

                 То, чем был так пленен властитель прошлых дней,

                 Как говорят, видавший виды, –

                 Что в рыцарство возвел предмет забавный сей

                 И орден учредил, чьи правила так строги,

                 Что быть в его рядах достойны только боги^[373],

– В моем доме ни у кого нет темных волос! – вскричал муж, бледнея.

Чтобы не расхохотаться ему в лицо, я немедленно ретировался.

«Это человек конченый!.. – сказал я самому себе. – Все преграды, которые он воздвигнул перед своей женой, лишь обострили вкушаемые ею наслаждения».

Вывод этот меня опечалил. Случай с виконтом де В*** опроверг три важнейших моих Размышления и поколебал самые основания моей книги, притязавшей на кафолическую непогрешимость. Я с радостью заплатил бы за супружескую верность виконтессы де В*** сумму, которую многие мужчины охотно отдали бы за ее неверность. Но мне не суждено было лишиться этих денег.

Три дня спустя я встретил докладчика Государственного совета в фойе Итальянского театра. Завидев меня, он поспешил ко мне навстречу. Движимый некоей целомудренной робостью, я попытался уклониться от разговора, но он, взяв меня под руку, сказал вполголоса:

– Ах! я провел три дня в ужасных мучениях!.. К счастью, теперь у меня есть все основания полагать, что жена моя невинна, как только что окрещенный младенец…

– Вероятно, вы не напрасно уверяли меня, что госпожа виконтесса чрезвычайно умна… – отвечал я ему с безжалостным простодушием.

– О, нынче вечером я охотно прощу вам эту шутку; ведь не далее как сегодня утром я получил неопровержимые доказательства верности моей жены. Я поднялся спозаранку, чтобы закончить срочную работу… Рассеянно взглянув в сад, я внезапно увидел лакея одного генерала, живущего по соседству; лакей перелезал через забор, а горничная моей жены придерживала за ошейник мою собаку, давая любезнику возможность удалиться. Я схватил лорнет, взглянул на мерзавца: волосы черные как смоль! Ах! Никогда еще вид живого существа не доставлял мне такой радости!.. Впрочем, можете не сомневаться, к вечеру забор был перестроен. Так что, сударь, – продолжал он, – если женитесь, посадите собаку на цепь, а верхушку забора усыпьте бутылочными осколками…

– Заметила ли госпожа виконтесса вашу тревогу?.. – осведомился я.

– За кого вы меня принимаете? – отвечал он, пожав плечами. – Никогда в жизни я не был так весел, как в эти три дня.

– Вы неведомый миру гений! – воскликнул я. – И вы не…

Он не дал мне договорить, ибо заметил, что один из его друзей того и гляди подойдет поздороваться с виконтессой.

Можно ли что-нибудь добавить к нашему разговору с виконтом, не рискуя наскучить читателю повторением одних и тех же мыслей? Здесь все начала и концы. Впрочем, мужья, как вы ни старайтесь, счастье ваше, как видите, висит на волоске.

Размышление XVII

Теория кровати

Время близилось к семи вечера. Они сидели в академических креслах, расставленных полукругом перед широким камином, и созерцали печально горевший каменный уголь – вечный символ предмета их возвышенных споров. Взглянув на серьезные, но притом исполненные страсти лица всех членов этого собрания, нетрудно было догадаться, что их заботят жизнь, благосостояние и счастье им подобных. Подобно членам загадочных древних судилищ они взялись за решение столь важных вопросов, повинуясь исключительно голосу собственной совести, однако они представляли интересы сословия куда более многочисленного, нежели короли или даже народы, они пеклись о бесконечной череде потомков, их страстях и счастье.

Внук прославленного Буля^[374] сидел перед круглым столом, на котором покоилось мастерски исполненное вещественное доказательство; я, жалкий секретарь, вооружился пером и приготовился вести протокол заседания.

– Господа, – произнес один из старцев, – первый вопрос, подлежащий нашему рассмотрению, четко изложен в письме, которое отправила некогда принцесса Пфальцская, вдова брата Людовика Четырнадцатого и мать регента, принцессе Уэльской Каролине Ансбахской. Письмо гласило: «Испанская королева знает надежное средство заставить мужа повиноваться своей воле. Король набожен; начни он ласкать женщину, с которой не обвенчан, он счел бы себя проклятым, а между тем сей государь от природы весьма пылок. Благодаря этому королева добивается от него всего, чего пожелает. Она велела приделать к кровати своего супруга колесики. Стоит королю в чем-нибудь отказать королеве, как она отталкивает его ложе от своего. Если же король исполняет все желания супруги, то получает позволение подъехать поближе и перебраться из своей кровати на ее ложе, что доставляет ему величайшее наслаждение, ибо он в высшей степени склонен к…»^[375] Не стану продолжать, господа, ибо целомудренная прямота немецкой принцессы могла бы показаться вам безнравственной. Следует ли предусмотрительным мужьям заводить кровать на колесиках?.. Вот вопрос, который нам предстоит разрешить.

В ответ прозвучало единодушное «нет». Мне было приказано занести в журнал заседания резолюцию о том, что супругам, имеющим общую спальню, но раздельные постели, не следует ставить свои кровати на колесики.

– Впрочем, – уточнил один из почтенных мудрецов, – данное замечание никоим образом не предрешает нашего мнения о наилучшем способе устроить супружескую спальню.

Председатель передал мне элегантно переплетенный том – первое издание писем госпожи Шарлотты-Елизаветы Баварской, вдовы единственного брата Людовика XIV, вышедшее в 1788 году, и, пока я переписывал процитированные оратором слова, продолжал:

– Однако, господа, вы, вероятно, получили в письменном виде наш второй вопрос.

– Прошу слова, – тотчас вскричал самый молодой из собравшихся ревнивцев.

Председатель, утвердительно кивнув, опустился в кресло.

– Сударь, – сказал молодой супруг, – достаточно ли мы подготовлены для обсуждения такого важного предмета, как почти повсеместная нескромность кроватей? Разве этот вопрос касается только краснодеревщиков? Что до меня, я убежден, что он затрагивает самые основания человеческого ума. Тайны зачатия, господа, по-прежнему скрываются во мраке, который современная наука рассеяла лишь отчасти. Мы не знаем, в какой мере подвержены внешним обстоятельствам те микроскопические существа, открытием которых человечество обязано неутомимому терпению таких ученых, как Хилл, Бейкер, Жобло, Эйхорн, Глайхен, Спалланцани, Мюллер и, наконец, господин Бори де Сен-Венсан^[376]. Чрезвычайно важна также музыкальная сторона проблемы, для разрешения которой я недавно запросил в Италии некоторые сведения об общих принципах устройства кроватей в тамошних краях… Вскоре мы узнаем, снабжены ли они карнизами для занавесей, винтами, колесиками, страдает ли их конструкция особыми изъянами и не связано ли врожденное чувство гармонии, отличающее итальянцев, с сухостью выжженного солнцем дерева, из которого изготовляется обычно итальянское ложе… По всем вышеизложенным причинам я требую отложить рассмотрение интересующего нас вопроса.

– Но разве мы собрались здесь, чтобы рассуждать о музыке?.. – воскликнул, резко поднявшись, некий джентльмен с запада. – Нас интересуют в первую голову нравы, а потому сильнее всех прочих нас должны волновать вопросы нравственные…

– Тем не менее, – сказал один из самых влиятельных членов собрания, – я полагаю, господа, что мы не вправе пренебречь мнением первого оратора. Стерн, забавнейший из философов и философичнейший из забавников прошлого столетия, сетовал на то небрежение, с каким относятся люди к изготовлению себе подобных. «Какой позор! – восклицал он. – Тот, кто копирует божественный образ человека, удостаивается венков и рукоплесканий, а тот, кто изготовляет сам оригинал, с которого пишутся копии, не получает, подобно добродетели, иной награды, кроме собственного творения!..»^[377] Не стоит ли заняться улучшением человеческой породы, вместо того чтобы улучшать породу лошадей? Господа, недавно я побывал проездом в маленьком городке близ Орлеана, все население которого составляют угрюмые, печальные горбуны – рожденные воистину себе на гóре… Так вот, слушая первого оратора, я вспомнил, что кровати в этом городке ужасны, а спальни являют глазам супругов зрелища отвратительные… Неужели вы полагаете, господа, что наши жизненные духи могут соответствовать нашим идеям, если вместо пения ангелов небесных, порхающих на том седьмом небе, куда мы возносимся, слух наш поражают пронзительные звуки самых несносных, докучных и отвратительных земных мелодий?^[378] Быть может, появлением на свет прекрасных гениев, делающих честь человечеству, мы обязаны кроватям, которые прочно стоят на земле; что же до буянов, затеявших французскую революцию, они, скорее всего, были зачаты на кроватях шатких и ненадежных; со своей стороны, жители Востока отменно красивы благодаря совершенно особому способу устраивать брачное ложе… Я подаю голос за перенос обсуждения.

Почтенный джентльмен сел. Тут поднялся член секты методистов.

– К чему медлить? – воскликнул он. – Нам нет дела ни до улучшения породы, ни до усовершенствования оригиналов. Мы защищаем интересы ревнивых супругов и священные принципы нравственности. Разве вам не известно, что шум, на который вы жалуетесь, страшит изменницу больше, чем громкий трубный глас, возвещающий начало Страшного суда?.. Неужели вы забыли, что все процессы по обвинению в преступной связи были выиграны лишь благодаря этим стонам супружеского ложа? Призываю вас, господа, вспомните разводы милорда Абергавени, виконта Болингброка, покойной королевы, Элизы Дрейпер, госпожи Харрис, наконец, все прочие тяжбы, протоколы которых опубликованы в двадцати томах, выпущенных господином… – (Секретарь не расслышал имени английского издателя.)^[379]

Заседание было решено отложить. Самый юный ревнивец предложил учредить премию за лучшее рассуждение в ответ на важнейший вопрос, поставленный Стерном; начали собирать деньги, однако после заседания в шляпе председателя оказалось всего восемнадцать шиллингов.

Протокол заседания этого недавно основанного лондонского общества, задавшегося целью усовершенствовать нравы и брак и сделавшегося предметом насмешек лорда Байрона^[380], мы получили от почтенного У. Хавкинса, эсквайра, приходящегося двоюродным братом прославленному капитану Клаттербаку^[381].

Приведенный нами фрагмент может пролить свет на кое-какие неясности касательно конструкции супружеского ложа, содержащиеся по сей день в теории кровати.

Однако мы находим, что английское собрание уделило этому преюдициальному вопросу^[382] чересчур большое внимание. Очень вероятно, что у человека, выбирающего себе ложе, столько же оснований быть россинистом, сколько и прочнистом^[383], но проблема эта либо выше, либо ниже нашего понимания, во всяком случае, разрешить ее мы не в силах. Вслед за Лоренсом Стерном мы полагаем, что скудость физиологических наблюдений, касающихся каллипедии^[384], составляет позор европейской цивилизации, делиться же с читателями собственными размышлениями о сем предмете мы остережемся, ибо нынешний ханжеский язык столь мало пригоден к их изложению, что мы рискуем быть дурно поняты либо дурно приняты. По причине подобного высокомерия в нашей книге будет вечно зиять пробел, зато мы получим приятную возможность завещать еще одну тему потомкам, которых, не скупясь, одаряем всем тем, за что не беремся сами, выказывая своего рода отрицательную щедрость в назидание всем, у кого, по их словам, идеи не переводятся.

Теория кровати даст нам повод к обсуждению вопросов куда более важных, чем те, которые привлекли внимание наших соседей, занявшихся ложем на колесиках и скрипом, сопутствующим преступной связи.

Мы утверждаем, что цивилизованные нации и прежде всего привилегированные сословия этих наций, которым и предназначена наша книга, знают всего три способа спать (в самом общем смысле слова).

Спать можно:

1. В двух кроватях, стоящих в одном алькове.

2. В разных спальнях.

3. В одной общей кровати.

Прежде чем начать рассмотрение этих трех способов совместного существования супругов, которые, разумеется, оказывают очень разное влияние на счастье жен и мужей, мы должны кратко описать воздействие кровати на человека и роль, которую играет этот предмет домашнего обихода в политической экономии человеческой жизни.

Самое бесспорное утверждение из всех, какие были высказаны на сей счет, гласит, что кровать изобретена для того, чтобы спать.

Было бы нетрудно доказать, что обычай спать вместе возник гораздо позже, чем сам брак.

Какие силлогизмы вынудили род людской покориться обычаю, оказывающему столь гибельное воздействие на счастье и здоровье, лишающему человека радостей и даже ущемляющему его самолюбие?.. Вот вопрос, который было бы любопытно исследовать.

Если бы до вашего сведения дошло, что один из соперников отыскал способ выставить вас перед женщиной, которая дорога вашему сердцу, в бесконечно смешном обличье, например в виде театральной маски с перекошенным ртом или в виде медного крана, скупо, каплю за каплей источающего чистейшую влагу, вы бы, чего доброго, закололи этого соперника. Так вот, этот соперник – сон. Существует ли на свете человек, знающий наверное, как он выглядит и что делает во сне?..

Обращаясь в живые трупы, мы предаем себя в руки неведомой силы, которая овладевает нами против нашей воли и вершит чудеса: одних сон делает умнее, чем они есть, других – глупее.

Одни люди спят, по-дурацки открыв рот.

Другие храпят так, что в доме дрожат стены.

Большинство походят во сне на изваянных Микеланджело молодых чертей, показывающих прохожим язык.

Единственное в целом свете существо, чей сон благороден, – Геренов Агамемнон, мирно почивающий в своей постели, меж тем как Клитемнестра, вдохновляемая Эгисфом, заносит над ним убийственный кинжал^[385]. По этой причине, предчувствуя наступление той опасной поры, когда во сне на меня будут устремлены взоры не одного лишь Провидения, я страстно желал научиться почивать с достоинством царя царей. По этой же самой причине, с того дня, как я услышал рулады, выводимые во сне моей старой кормилицей, которая, согласно широко распространенному народному выражению, храпела во все носовые завертки, я стал ежевечерне молить своего покровителя, святого Оноре, чтобы он избавил меня от этого жалкого красноречия.

Когда человек просыпается утром и с глупым видом поправляет мадрасовый платок, сползший на левое ухо наподобие полицейской шапки, он, разумеется, выглядит весьма комично и весьма мало напоминает славного супруга, возвеличенного в стихах Руссо^[386], но все же в его глупом полумертвом лице можно при желании различить некий проблеск жизни… Зато если вы карикатурист, превосходная пожива ожидает вас на крохотных почтовых станциях: спозаранку курьер будит очередного конторщика – и какие только физиономии не предстают здесь взгляду художника!.. Вы и сами, быть может, выглядите ничуть не лучше, чем эти провинциальные чиновники, но вы по крайней мере уже не спите и можете похвастать тем, что рот у вас закрыт, глаза открыты, а лицо имеет хоть какое-то выражение… Знаете ли вы, однако, на кого были похожи за час до пробуждения или в первый час сна, когда, не будучи ни человеком, ни животным, находились всецело во власти сновидений, врывающихся сквозь роговые ворота?..^[387] Нет, вы этого не знаете: это ведомо лишь вашей жене и Господу Богу!

Не для того ли, чтобы вечно помнить о том, какими глупцами становимся мы во сне, римляне украшали изголовья своих кроватей ослиными головами?..^[388] Мы предоставляем решение этого вопроса господам ученым, входящим в Академию надписей^[389].

Должно быть, первый мужчина, которому дьявол внушил мысль не расставаться с женою даже во сне, спал безупречно. Следовательно, в число талантов, потребных мужчине, который вознамерился вступить в брак, надлежит включить умение спать с изяществом. Поэтому в дополнение к XXV аксиоме Брачного катехизиса^[390] мы включим в нашу книгу еще два афоризма:

Муж должен спать чутко, как сторожевой пеc, дабы жена не могла увидеть его спящим.

Мужчина должен с детства приучаться спать с непокрытой головой.

Иные поэты станут утверждать, что спать в одной постели супругов побуждают целомудрие и пресловутые таинства любви, однако общепризнано, что человек с самого начала предавался наслаждениям в полумраке пещер, на дне поросших мхом оврагов, под кремнистыми сводами гротов исключительно оттого, что любовь делает его беззащитным перед лицом врага. Опускать две головы на одну подушку ничуть не более естественно, чем обматывать шею клочком муслина. Однако цивилизация, овладев миром, заперла миллион людей на участке в четыре квадратных лье, загнала их в тесные пределы улиц, домов, квартир, спален и кабинетов площадью в восемь квадратных футов; еще немного – и она начнет складывать их, как складывают зрители свои лорнеты.

Этой причиной, а также многими другими, такими как бережливость, страх, беспричинная ревность, объясняется обыкновение супругов каждый вечер засыпать и каждое утро просыпаться в одной постели.

И что же в результате? Чувство бесконечно капризное и переменчивое, которое имеет цену, лишь когда вдохновляется щекотливыми обстоятельствами, которое пленяет, лишь когда рождается из внезапного желания, которое чарует, лишь когда оно искренно, иными словами – любовь принуждена покориться монастырским правилам и распорядку, рожденному в недрах Бюро долгот^[391].

Будь я отцом, я возненавидел бы сына, который с пунктуальностью часового механизма изъявлял бы мне вечером и утром свою преданность, желая доброй ночи и доброго утра не от души, а по приказу. Именно так подавляются в сердцах все благороднейшие и искреннейшие чувства. Вообразите же, что такое любовь в назначенный час!

Лишь Творец всего сущего вправе чередовать восход и закат, утро и вечер на вечно прекрасной и вечно новой земле, из смертных же никому не дозволено играть роль солнца, какими бы гиперболами ни убеждал нас в обратном Жан-Батист Руссо^[392].

Из этих предварительных замечаний следует, что пребывать вдвоем под одним балдахином противно природе;

что спящий человек почти всегда смешон;

и, наконец, что неотлучное пребывание рядом с женой грозит мужьям неминуемыми опасностями.

Итак, попытаемся согласить наши обычаи с законами природы и устроить так, чтобы кровать служила супругу верной союзницей и охраняла его от невзгод.

§ 1. Две кровати в одном алькове

Если блистательнейший, стройнейший и умнейший из мужей хочет пасть жертвой Минотавра на исходе первого года супружеской жизни, он непременно добьется своего, дерзнув поставить под сладострастным сводом одного алькова две кровати.

Приговор вынесен; вот его обоснование:

Первый муж, вздумавший поставить две кровати в одном алькове, был, вероятно, акушер, который, зная за собой привычку метаться во сне, решил предохранить дитя, вынашиваемое его супругой, от ударов ногами, которые, чего доброго, мог бы ему нанести.

Нет, скорее это был какой-нибудь супруг из числа обреченных, не доверявший ни своему звучному катару, ни самому себе.

А может, это был юноша, который то и дело, опасаясь порывов собственной страсти, отодвигался от чаровницы-жены так далеко, что рисковал свалиться на пол, а затем придвигался так близко, что смущал ее покой?

Нет, роковая идея, должно быть, осенила особу вроде госпожи де Ментенон, во всем полагавшуюся на своего духовника^[393], или, напротив, честолюбивую особу, желавшую прибрать к рукам своего супруга?..Или же, еще вероятнее, красотку Помпадур, ставшую жертвой той парижской немощи, которой господин де Морепа посвятил забавное четверостишие, стоившее ему самому долгого изгнания, а царствованию Людовика XVI – череды несчастий: «Ирида, вы так хороши, И держитесь всегда так смело; Кругом вы сеете цветы; Увы, цветочки эти… белы»^[394]. В конце концов, автором нововведения мог явиться и философ, опасавшийся разочарования, которое способен вызвать у его жены вид спящего мужчины. А спал он, должно быть, завернувшись в одеяло и без ночного колпака.

Кто бы ты ни был, неведомый творец иезуитской методы, привет тебе от дьявола, твоего собрата!.. Ты – причина многих бедствий. Изобретение твое страдает изъянами, отличающими все полумеры; оно бесполезно и причиняет такие же неудобства, как два других способа, но, в отличие от них, не приносит никаких выгод.

Неужели человек девятнадцатого столетия, наделенный высшим умом и сверхъестественной мощью, истощивший запасы своего гения в попытках скрыть механизм собственного бытия, научившийся обожествлять свои потребности, чтобы их не презирать, дошедший до того, чтобы заимствовать ароматы, силу и могущество у китайских листьев, египетских бобов и мексиканских зерен^[395], овладевший искусством гранить хрусталь, чеканить серебро, плавить золото и расписывать глину, одним словом, прибегать к услугам всех художеств, ради того чтобы скрасить и возвеличить процесс поглощения пищи, – неужели этот царь, прячущий свое несовершенство в складках муслина, в блеске брильянтов и сверкании рубинов, кутающийся в льняные и хлопковые ткани, в пестрые шелка и узорные кружева, – неужели он погубит все эти сокровища на двух кроватях в одной спальне?.. К чему выставлять напоказ нашу жизнь, ее обманы и поэзию? К чему сочинять законы, религии и моральные предписания, если выдумка обойщика (а обычай ставить кровати рядом выдумал, возможно, именно обойщик) отнимает у нашей любви все иллюзии, разлучает ее с величественной свитой и оставляет ей лишь самые уродливые и отвратительные черты? – ведь ничего иного тому, кто поставил две кровати в одном алькове, ожидать не приходится.

LXIII

Казаться величественным или казаться смешным – вот выбор, на который обрекает нас желание.

Разделенная любовь величественна, но уложите жену в одну кровать, а сами улягтесь на другую, стоящую рядом, и ваша любовь всегда будет выглядеть смешной. Плодом этой полуразлуки становятся две равно нелепые ситуации, чреватые, как мы сейчас убедимся, множеством несчастий.

Рассмотрим первую из этих ситуаций. Около полуночи молодая женщина, зевая, накручивает волосы на папильотки. Мне неведомо, проистекает ли ее меланхолия из мигрени, сверлящей ее правый или левый висок, или же ею овладел один из тех приступов тоски, которые заставляют нас видеть весь мир в черном свете; как бы там ни было, она укладывает волосы на ночь так небрежно, поднимает ногу, чтобы снять подвязку, так томно, что кажется очевидным: если ей тотчас не позволят забыть постылую жизнь и погрузиться в спасительный сон, она предпочтет утопиться. В этот миг она пребывает бог знает как далеко на севере, в Гренландии или на острове Шпицберген. Беззаботная и холодная, она укладывается в постель, размышляя, быть может, как сделала бы госпожа Вальтер Шенди^[396], о том, что завтра будет тяжелый день, что муж возвращается домой очень поздно, что во взбитых белках недоставало сахара и что она задолжала портнихе больше пятисот франков; одним словом, она думает обо всем, о чем может думать женщина, умирающая от скуки. Тем временем в спальню вваливается толстяк-муж; после делового свидания он выпил пуншу и ему теперь море по колено. Он стаскивает сапоги, швыряет фрак на кресла, оставляет носки на козетке, а сапожный крючок – перед камином; покрыв голову красным мадрасовым платком и даже не дав себе труда спрятать его уголки, он бросает жене несколько односложных фраз, несколько супружеских нежностей, которыми подчас и ограничивается вся беседа мужа и жены в те сумеречные часы, когда наш дремлющий разум покидает нас на произвол судьбы. «Ты уже легла?.. Дьявольщина, как нынче холодно!.. Ты все молчишь, мой ангел!.. Да ты уже под одеялом!.. Притворщица! Делаешь вид, что спишь!..» Реплики эти перемежаются зевками, и наконец, после множества мелких происшествий, зависящих от привычек данной супружеской пары и сообщающих некоторое разнообразие этой вечерней увертюре, мой герой опускается на свое ложе, которое под тяжестью его тела громко скрипит. Но стоит ему закрыть глаза, как воображение немедленно принимается рисовать на том фантастическом полотне, какое предстает каждому из нас перед сном, все соблазнительные мордашки, стройные ножки и пленительные силуэты, которые он видел в течение дня. Желание овладевает им… Он обращает взор на жену. Как бы ему ни хотелось спать, он не может не разглядеть прелестное личико в ореоле тончайших кружев; испепеляя взглядом вышитый чепчик, он различает, кажется, блеск глаз жены; наконец, тонкое одеяло не в силах скрыть от него ее божественных форм… «Душа моя?..» – «Но, друг мой, я сплю…» Как пристать к этой Лапонии?^[397] Пускай вы молоды, хороши собой, умны, пленительны. Но разве все эти достоинства способны помочь вам одолеть пролив, отделяющий Гренландию от Италии? Расстояние между раем и адом не так велико, как та полоска, что разделяет ваши кровати; все дело в том, что вы пылаете страстью, а жена ваша холодна как лед. Казалось бы, перейти из одной кровати в другую – дело техники, однако мужа, увенчанного мадрасовым платком, этот переход ставит в самое невыгодное положение. Влюбленным все – опасность, недостаток времени, несчастное стечение обстоятельств – идет на пользу, ибо любовь набрасывает на все, даже на дымящиеся развалины взятого приступом города, пурпурно-золотистый покров; супругам же в отсутствие любви развалины мерещатся даже на самых великолепных коврах, даже под самыми пленительными шелками. Пусть вы перелетите к жене в один миг – за это время долг, сие божество брака, успеет предстать перед нею во всей своей неприглядности.

Ах! как несносен должен казаться женщине, скованной льдом, мужчина, которого желание заставляет то метать громы и молнии, то рассыпаться в любезностях, то дерзить, то молить, то язвить, словно эпиграмма, то льстить, словно мадригал, – одним словом, более или менее талантливо разыгрывать гениальную сцену из «Спасенной Венеции» Отвея, где сенатор Антонио твердит на сотни ладов, валяясь в ногах у Акилины: «Акилина, Килина, Лина, Лина, Наки, Аки, Наки!» – и, притворяясь верным псом, получает в награду одни лишь удары хлыста^[398]. Чем больше пылкости выказывает мужчина в подобной ситуации, тем более смешным кажется он всякой женщине, даже собственной жене. Если он приказывает, то вызывает отвращение, если злоупотребляет своей властью – становится добычей Минотавра. Вспомните Брачный катехизис, и вы без труда поймете, что в рассматриваемом случае попираете его самые священные заповеди. Уступит ли жена мужу, которого обыкновение ставить две кровати в одном алькове побуждает действовать грубо и откровенно, оттолкнет ли его – в любом случае при подобном устройстве спальни целомудреннейшая из жен и умнейший из мужей не могут не грешить бесстыдством.

Описанная нами сцена, которая может быть разыграна на тысячу ладов и вырасти из тысячи случайностей, скорее забавна, но события могут пойти и по другому пути, куда менее веселому и куда более страшному.

Однажды вечером я обсуждал сии важные материи с покойным графом де Носе, о котором уже имел удовольствие рассказывать; услышав наш разговор, высокий седовласый старец, близкий друг графа, – имени его я не назову, ибо он еще здравствует, – взглянул на нас с довольно меланхолическим видом. Мы догадались, что он хочет рассказать нам какую-то скандальную историю, и бросили на него взор, подобный тому, какой стенографист «Монитёра» бросает на министра, готовящегося произнести импровизированную речь, текст которой ему, стенографисту, был сообщен заранее^[399]. Наш собеседник был старый маркиз-эмигрант, у которого революция отняла состояние, жену и детей. Поскольку маркиза по праву слыла одной из самых непоследовательных женщин своего времени, супругу ее было не занимать наблюдений над женской природой. Дожив до преклонных лет, он смотрел на мир из глубины могилы и говорил о себе таким же тоном, каким рассказывал бы о Марке Антонии или Клеопатре.

– Мой юный друг, – обратился маркиз ко мне, ибо в нашем разговоре с графом де Носе моя реплика прозвучала последней, – ваши рассуждения напомнили мне вечер, когда один из моих друзей повел себя так, что навсегда утратил уважение своей жены. А между тем в старые времена женщина мстила за оскорбление с чудесной быстротой, ибо желающие помочь ей в этом не переводились. Супруги, о которых я веду речь, спали как раз в двух раздельных, но стоящих под сводом одного алькова кроватях. Они возвратились с великолепного бала, устроенного графом де Мерси, посланником австрийского императора^[400].

Супруг проиграл весьма значительную сумму и был невесел. Назавтра ему предстояло уплатить шесть тысяч экю!.. А ты ведь помнишь, Носе: иной раз вся наличность десятка мушкетеров не составила бы и сотни экю! Юная же супруга, как это нередко случается, была, как на грех, очень весела. «Позаботьтесь о ночном туалете господина маркиза», – приказала она слуге. В ту пору люди имели особые наряды не только для дня, но и для ночи. Однако даже эти довольно неожиданные слова не вывели мужа из оцепенения. Тогда госпожа маркиза, которую как раз одевала на ночь ее собственная горничная, принялась без зазрения совести кокетничать с собственным супругом. «Понравился вам нынче мой наряд?» – спросила она. «Вы мне всегда нравитесь», – отвечал маркиз, продолжая мерять шагами комнату. «Какой вы мрачный!.. Скажите хоть словечко, прекрасный незнакомец!..» – потребовала маркиза, встав прямо перед ним в самой соблазнительной позе. Впрочем, вы себе и представить не можете, что за чаровница была эта маркиза; лишь тот, кому довелось ее видеть, понял бы меня вполне. Ну, ты-то, Носе, знал ее как нельзя лучше!.. – добавил он с довольно язвительной усмешкой.