Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц)

Однако мы добрались до переломной эпохи, а в это время уложиться в обычный ежегодный бюджет становится решительно невозможно. Число косынок, чепчиков и платьев умножается с невероятной быстротой; дипломатические курьеры, конгрессы и прочие любовные коммуникации также требуют огромных расходов, а между тем приход-то не возрастает. Тут муж начинает давать жене самые страшные и отвратительные уроки, какие только можно вообразить. Из супругов, известных мне, лишь несколько великодушных и благородных существ ставят прямодушие и чистосердечие превыше миллионов, в тысячу раз охотнее прощают страсть, чем ложь, и из врожденной деликатности чуждаются скупости – этой нравственной чумы, этой крайней степени человеческой развращенности.

В домах таких супругов разыгрываются самые восхитительные любовные сцены. Женщина смягчается и, подобно блистательнейшей струне арфы, брошенной перед пылающим камином, обвивает ваш стан, оплетает и обнимает вас; она покоряется всем вашим требованиям; она осыпает вас нежными словами, каких вы от нее еще не слыхали; она расточает их, а вернее сказать, торгует ими; она падает ниже оперной танцовщицы, ибо отдается за деньги собственному мужу. За самыми нежными ее поцелуями стоят деньги; за всеми ее речами стоят деньги. Для вас ее сердце одевается стальной броней. Учтивейший и коварнейший из ростовщиков, с первого взгляда угадывающий, какую прибыль принесет ему вексель, подписанный дворянским сынком, не так проницателен, как ваша жена, которая, перепрыгивая с ветки на ветку подобно удирающей белке, прикидывает, насколько сильны ваши желания и можно ли увеличить соразмерно с ними испрашиваемую сумму. И не надейтесь устоять перед столькими соблазнами! Природа даровала женщине бездну кокетства, а общество удесятерило его с помощью модных нарядов, вышивок и пелеринок.

– Если я женюсь, – говаривал один из почтеннейших генералов нашей старой армии, – я не подарю невесте ни единого су…

– Что же вы ей подарите, генерал? – поинтересовалась одна юная особа.

– Ключ от шкатулки с деньгами.

Барышня скорчила одобрительную гримаску. Голова ее дрогнула, точно магнитная стрелка, подбородок легонько приподнялся, а весь вид, казалось, говорил: «Я охотно вышла бы за генерала, хотя ему уже сорок пять лет».

Но если женщину превращают в наемного счетовода, разве могут денежные вопросы вызывать у нее что-либо, кроме отвращения?

Рассмотрим другую систему.

Выказывая вашей жене абсолютное доверие и предоставляя в ее распоряжение две трети вашего состояния, дабы она вела дом по собственному усмотрению, вы завоевываете ее безграничное уважение, ибо великодушие и доверие запечатлеваются в сердце женщины навеки. Вдобавок ответственность, которую вы возлагаете на вашу благоверную, предохранит ее от мотовства тем надежнее, что она сама воздвигнет перед ним заслон в собственном сердце. Пожертвуйте малым ради большого, и вы убережете – быть может навсегда – вашу жену от падения.

Что же касается борьбы с Минотавром, в ней эта финансовая система окажет вам неоценимую помощь.

Подобно тому как курс акций на бирже позволяет оценить степень доверия акционеров к государству, ваш домашний курс позволит вам оценивать степень целомудрия вашей жены.

В самом деле, на заре семейной жизни она будет стараться употребить ваши деньги на создание в доме жизни роскошной и покойной.

Она заведет изобильный стол, обновит мебель и экипаж, а в особом ящичке всегда будет наготове сумма, отложенная на нужды возлюбленного супруга. Однако рано или поздно придет критическая пора, когда этот ящичек опустеет, а относительно супруга выяснится, что он тратит слишком много. Все меры палаты депутатов, направленные на более экономное использование государственных средств, неизменно обрушиваются исключительно на мелких чиновников, получающих тысячу двести франков в год; ваша судьба – сделаться таким чиновником в вашей собственной семье. Впрочем, вы в ответ будете только посмеиваться, ибо к этому времени успеете приумножить, капитализировать, выгодно вложить в дело ту треть вашего состояния, которую уберегли от жены; так же действовал Людовик XV, откладывавший небольшое состояние, как он выражался, на черный день.

Итак, учтите: если жена заговорила об экономии, значит, ваши акции начали падать. По колебаниям курса вы сможете судить об успехах и поражениях любовника и поступать соответственно: е sempre bene^[433].

Если супруга ваша, не оценив оказанного ей доверия, в конце концов промотает немалую часть вашего состояния, не смущайтесь: во-первых, сумма, пущенная ею на ветер, вряд ли превысит даже треть той, которую вам удастся скопить за десять лет; во-вторых же, Размышление о Перипетиях докажет вам, что даже безумное мотовство жены можно обратить в оружие, губительное для Минотавра.

Наконец, ни в коем случае не открывайте жене, что у вас имеется собственный капитал; если она попросит вас о помощи и вы согласитесь ссудить ее деньгами, не забудьте пояснить, что деньги эти вы выиграли в карты или взяли взаймы у друга.

Таковы основополагающие принципы, на коих должен зиждиться семейный бюджет.

История супружеского полицейского надзора знает своих мучеников. Мы приведем лишь один пример такого рода: он позволит понять, как тщательно должны мужья, прибегающие к чересчур строгим мерам, следить не только за своими женами, но и за собой.

Один старый скряга, живший в Т… городе, который, как никакой другой, создан для наслаждений^[434], женился на молодой и очаровательной женщине; любовь и ревность взяли над его сердцем такую власть, что одолели скупость: он оставил коммерцию, дабы иметь возможность постоянно присматривать за женой, иными словами, скаредность его лишь поменяла предмет. Признаюсь, что большею частью замечаний, содержащихся в моем, разумеется, еще весьма далеком от совершенства повествовании, я обязан особе, которая имела некогда возможность досконально изучить этот восхитительный экземпляр супруга, чей характер мы обрисуем одной-единственной чертой. Отправившись с женой в загородное имение, сей супруг никогда не ложился спать, предварительно не разровняв песок, покрывающий аллеи и особенно террасы парка, тайным, одному ему известным способом; для террас у него имелись особые грабли. Он до тонкостей изучил следы, оставляемые всеми домочадцами, и каждое утро тщательно исследовал аллеи, чтобы узнать, не побывал ли в парке посторонний. «Ведь это настоящий строевой лес, – говорил он упомянутой мною особе о своем парке, – в зарослях ровно ничего не видно…» Жена его была влюблена в одного из самых очаровательных молодых людей города. Страсть эта, пылкая и могучая, жила в сердцах влюбленных уже девять лет; они встретились на балу, и довольно было одного взгляда, одного соприкосновения трепетных рук, затянутых в благоуханные перчатки, во время танца, чтобы оба ощутили всю силу охватившей их любви. С того дня он и она извлекали безграничное наслаждение из пустяков, на которые счастливые любовники не обратили бы ни малейшего внимания. Однажды юноша с таинственным видом привел единственного друга, посвященного в тайну его любви, в будуар, где на столе под стеклянными колпаками он хранил так бережно, как не хранят самые драгоценные брильянты, цветы, выпавшие из прически его возлюбленной, когда она кружилась в вихре танца, и веточки деревьев, которых касалась ее рука в парке. Здесь имелся даже кусок глины, в которой ножка этой женщины оставила узкий след. «Я слышал, – рассказывал мне позже наперсник несчастного, – как сильно и глухо в тишине этого бесценного музея любви бьется сердце страдальца. Я поднял глаза горé, дабы поверить Небесам жалобу, которую не осмелился высказать вслух. „Злосчастный род людской!..“ – думал я. „Госпожа де… сказала, что однажды на балу вы едва не лишились чувств в ее гостиной, подле игорного стола; неужели это правда?“ – спросил я у старого друга. „Еще бы, – отвечал он, пытаясь погасить огонь, полыхавший в его взоре, – ведь в тот вечер я поцеловал ей руку!.. Но теперь, – добавил он, сжав руку мне и бросив на меня один из тех взглядов, которые, кажется, прожигают сердце насквозь, – теперь у ее мужа приступ подагры в районе желудка!..“» Несколько времени спустя старый скряга оправился; казалось, он собирался прожить еще очень долго, но однажды утром неожиданно умер. Тело покойного ясно свидетельствовало о том, что причиной смерти явился яд; в дело вмешалось правосудие, и любовников взяли под стражу. Тут-то, перед судом присяжных, и разыгралась одна из самых душераздирающих сцен, какие когда бы то ни было происходили на глазах судей. Во время следствия каждый из любовников безоговорочно признавал виновным себя и всеми силами старался выгородить сообщника. Суду был нужен один преступник, а предстали перед ним двое. Судебное разбирательство свелось к спорам влюбленных: со всем пылом и преданностью страсти он опровергал ее, она – его. На суде любовники воссоединились впервые: они сидели на скамье подсудимых, а между ними помещался жандарм. Присяжные со слезами приговорили обоих к смерти. Никто из тех, кто нашел в себе варварское мужество присутствовать при казни этой четы, до сих пор не может вспомнить страшный день без содрогания. Религия заставила любовников раскаяться в преступлении, но не смогла принудить их отречься от любви. Эшафот стал им брачным ложем, и они вместе погрузились в долгую ночь смерти.

Размышление XXI

О способах возвращаться домой

Не один муж, отчаявшись совладать с буйными приливами тревоги, совершает страшную ошибку и, рассчитывая поймать жену с поличным, врывается к ней в спальню, уподобляясь тем испанским быкам, которые, разъярившись при виде красного бандерильо, пронзают своими страшными рогами лошадей, матадоров, пикадоров, тореадоров и иже с ними.

Нет, не так поступает истинный мудрец!.. Он возвращается домой с видом боязливым и робким, точно Маскариль^[435], ожидающий от хозяина взбучки и ликующий, если тот выказывает ему свое расположение!..

– Да, дорогая моя, я знаю, что в мое отсутствие вы могли натворить немало бед!.. Другая на вашем месте, пожалуй, не оставила бы от дома камня на камне, а вы разбили одно-единственное стеклышко! Да благословит вас Господь за ваше милосердие. Если вы будете действовать в том же духе, то можете рассчитывать на мою признательность.

Вот что должно быть написано на вашем лице, вот о чем должны говорить ваши манеры; ни в коем случае не подавайте виду, что вас мучит один-единственный вопрос: «Не приходил ли он?..»

Переступать порог собственного дома только в самом радужном настроении – закон супружеской жизни, не терпящий исключений.

Но уметь уйти из дома ради того, чтобы вернуться и пресечь зреющий бунт; уметь вернуться вовремя!.. – вот искусство, научить которому невозможно. Здесь все зависит от чуткости и такта. Жизнь богаче любых людских выдумок. Поэтому мы ограничимся пересказом одной истории, достойной войти в анналы Телемского аббатства^[436]. Огромное ее достоинство заключается в том, что она содержит описание безотказного оборонительного средства, на которое профессор лишь намекнул в одном из своих афоризмов, и показывает, как воспользоваться на практике советами данного Размышления, – а что может быть поучительнее?

Господин де Б., адъютант, временно состоявший секретарем при Луи Бонапарте, короле Голландии, коротал дни в замке Сен-Ле близ Парижа, где пребывала со всеми своими придворными дамами королева Гортензия^[437]. Молодой офицер был блондин приятной наружности; держался он чопорно, казался излишне самодовольным и чересчур гордился своей принадлежностью к армии; впрочем, шутил он не без остроумия и не скупился на комплименты. Отчего его волокитство нестерпимо наскучило всем придворным дамам королевы?.. История о сем умалчивает. Быть может, дело было в том, что он воздавал одинаковые почести всем без исключения? Совершенно верно. Но поступал он так для отвода глаз. Волочась за всеми придворными дамами сразу, он обожал одну из них, графиню де ***. Дабы не выдать себя, графиня не осмеливалась вступиться за своего кавалера, и, по вполне объяснимой случайности, самые язвительные эпиграммы на его счет слетали с прелестных уст той, что лелеяла образ хорошенького офицера в своем сердце… Есть женщины, на которых мужчины, не лишенные самонадеянности, элегантно одетые и изящно обутые, производят впечатление неизгладимое. Это дамы жеманные, деликатные и утонченные. Графиня принадлежала к их числу; впрочем, жеманство ее было на удивление невинным и искренним. Она происходила из семейства Н***, где хорошие манеры передавались по наследству из поколения в поколение. Муж ее, граф де ***, сын старой герцогини де Л***, покорился новому кумиру: Наполеон недавно возвел его в графское достоинство, и он надеялся в ближайшее время получить должность посла; покамест новоиспеченный граф довольствовался камергерским ключом и, позволяя жене оставаться при дворе королевы Гортензии, следовал, скорее всего, честолюбивому расчету. «Сын мой, – сказала ему однажды мать, – ваша жена унаследовала пороки своих предков. Она влюблена в господина де Б***». – «Вы шутите, матушка: он вчера взял у меня взаймы сто наполеонов^[438]». – «Если вы так же мало дорожите женой, как и состоянием, я умолкаю!» – сухо ответствовала старая дама. Будущий посол стал наблюдать за влюбленными и, играя с королевой, офицером и собственной женой на бильярде, заполучил одну из тех улик, что на первый взгляд едва заметны, но дипломату служат доказательствами неопровержимыми. «Они зашли дальше, чем думают!..» – сказал граф де *** матери. И тем причинил герцогине, женщине хитрой и умной, такую же сильную боль, какую доставило это печальное открытие ему самому. Граф любил жену, а та, если и не следовала тому, что называется принципами, все же вышла замуж слишком недавно для того, чтобы изменить супружескому долгу. Герцогиня взялась испытать невестку. Она пришла к выводу, что юная и чувствительная душа графини не безнадежна, и обещала сыну навеки погубить господина де Б*** в глазах его возлюбленной. Однажды вечером, когда с играми было покончено и дамы принялись смаковать последние сплетни, а графиня отправилась прислуживать королеве, госпожа де Л*** воспользовалась удобным случаем и поведала дамскому кружку великую тайну любви господина де Б*** к своей невестке. Сообщение это вызвало вопль негодования. Герцогиня опросила всех дам, и они единодушно постановили, что та из них, которая сумеет прогнать злосчастного офицера из замка, окажет великую услугу королеве Гортензии, давно наскучившей его обществом, а равно и всем своим подругам, по вполне понятной причине воспылавшим к нему жгучей ненавистью. Старая дама без труда заручилась согласием прекрасных заговорщиц: все они обещали ей свою помощь. Двух дней хитроумной свекрови хватило на то, чтобы сделаться наперсницей своей невестки и ее любовника. На третий день она подала юному офицеру надежду на завтрак в обществе графини. Было решено, что г-н де Б*** спозаранку отправится в Париж, а затем тайно вернется в замок. Королева со всей своей свитой намеревалась в то утро поехать в лес любоваться охотой на кабана, графиня же должна была сказаться нездоровой. Графа влюбленные могли не опасаться: король Луи отправил его в Париж. Дабы читатель оценил все коварство измышленного герцогиней плана, следует в нескольких словах объяснить, как располагались тесные покои, занимаемые в замке графиней. Покои эти находились на втором этаже, прямо над малой опочивальней королевы, в самом конце длинного коридора. Первой шла спальня, где имелось две двери: правая вела в туалетную комнату, а левая – в комнатку, где с недавних пор помещался будуар графини. Будуар этот, обитый серой тканью, отличался от всех прочих будуаров, какими могут похвастать загородные дома, лишь тем, что был совершенно пуст. Графиня не успела его меблировать. Впрочем, пол будуара был устлан ковром, а в углу стоял диванчик. Именно названные обстоятельства, на первый взгляд весьма незначительные, и подсказали герцогине коварный план, который ей удалось исполнить как нельзя лучше. К одиннадцати часам графине подали восхитительный завтрак. Офицер, впиваясь шпорами в бока своего коня, мчался из Парижа. Наконец он прибывает в замок, вверяет благородное животное попечениям слуги, перелетает через окружающую парк ограду, мчится к дому и ухитряется проникнуть в покои графини, не попавшись на глаза ни единой живой душе, не исключая и садовника. Напомню, если вы забыли, что в ту пору адъютанты носили панталоны в обтяжку и высокий острый кивер – наряд, превосходно подходящий для того, чтобы красоваться на плацу, но весьма неудобный во время свидания. Старая герцогиня построила на этом свой расчет. Завтрак прошел чудо как весело. Ни графиня, ни ее свекровь не пили вина, офицер же осушил ровно столько бокалов шампанского, сколько, если верить пословице, требуется, чтобы шутить веселее, а любить горячее. Когда завтрак подошел к концу, офицер взглянул на герцогиню; та, оставаясь верной взятой на себя роли сообщницы, воскликнула: «Кажется, к замку подъехала карета», – и вышла. Возвратилась она минуты через три. «Это граф!..» – вскричала она, заталкивая обоих влюбленных в будуар. «Не волнуйтесь!» – успокоила она молодую пару. «Да возьмите же ваш кивер…» – укоризненно прибавила она, протягивая неосторожному юноше его головной убор. Быстро отодвинув накрытый столик в туалетную комнату, она умудрилась к тому мгновению, когда на пороге появился ее сын, навести в спальне графини полный порядок. «Моя жена заболела?» – осведомился граф. «Нет, друг мой, – отвечала ему мать. – Ей было не по себе, но она скоро оправилась и теперь, верно, уже на охоте…» Однако, произнеся вслух эти слова, герцогиня кивнула сыну в сторону будуара, как бы говоря: «Они там…» – «Да вы с ума сошли, – прошептал граф, – разве можно оставлять их там наедине?..» – «Бояться нечего, – заверила сына герцогиня, – я подмешала ему в вино…» – «Что?» – «Сильнейшее слабительное». Тут в комнату входит голландский король. Он желает узнать, как исполнил граф данное ему поручение. Герцогине удается несколькими загадочными фразами, на которые женщины большие мастерицы, намекнуть его величеству, чтобы он увел графа к себе. Меж тем в будуаре графиня, с изумлением узнав донесшийся из спальни голос своего мужа, шепчет обольстителю: «Ах, сударь, видите, на что я пошла ради вас…» – «Но, дорогая Мари, моя любовь вознаградит вас за все жертвы; я останусь верен тебе до могилы». (Про себя: «О боже, какая нестерпимая боль!..») – «Ах! – вскричала молодая женщина, ломая руки и вслушиваясь в шаги мужа за дверью. – Никакая любовь не стоит таких терзаний!.. Не приближайтесь ко мне, сударь…» – «О любимая, о бесценное мое сокровище, – отвечал офицер, почтительно преклоняя колени, – я буду для тебя тем, кем ты прикажешь!.. Прикажи… и я удалюсь. Призови назад – и я возвращусь. Я буду твоим рабом… („Черт возьми, какая резь в животе!“) и твоим верным слугой… О прекрасная Мари!.. („Нет, я погиб!.. Терпеть нет мочи!..“)». Тут офицер бросился к окну, готовый отворить его и очертя голову выпрыгнуть в сад; однако под окном он увидел королеву Гортензию в окружении придворных дам. Тогда, повернувшись к графине и поднеся руку к важнейшей детали своего мундира, он в отчаянии, сдавленным голосом воскликнул: «Простите меня, сударыня, но у меня больше нет сил терпеть». – «Вы с ума сошли, сударь?..» – воскликнула молодая женщина, заметив, что муки ее поклонника вызваны не одной любовью. Офицер, плача от ярости, отступил к своему киверу, валявшемуся в углу. «Ну, графиня, – сказала королева Гортензия, входя в спальню, которую недавно покинули король с графом, – как вы себя чувствуете? Да где же она?» – «Сударыня! – взмолилась молодая женщина, устремляясь к двери будуара, – не входите сюда! Заклинаю вас именем Господним, не входите!» Тут графиня умолкла, ибо заметила за спиной королевы всю ее свиту. Она подняла глаза на Гортензию. Та, будучи не только любопытна, но и снисходительна, жестом приказала придворным дамам удалиться. В тот же день офицер отбыл в армию; он искал смерти на передовой и нашел ее. Он был храбрец, но не философ.

Говорят, один из прославленнейших наших художников, воспылавший к жене друга любовью, которая не осталась безответной, испытал все ужасы подобного свидания, подстроенного мстительным мужем; однако в этом случае, если верить слухам, постыдная напасть одолела обоих любовников и они, выказав куда больше мудрости, чем господин де Б***, не стали сводить счеты с жизнью.

Наилучший образ действий по возвращении домой зависит от множества обстоятельств. Вот например.

Лорд Кэтсби обладал поразительной силой. Однажды, объявив жене – несомненно для отвода глаз, – что едет охотиться на лис, он почти тотчас возвращается домой и направляется к изгороди, окружающей парк, ибо, по его словам, увидел там лошадь необыкновенной красоты, а лошади – его слабость. Он подходит поближе, чтобы полюбоваться лошадью, обнаруживает рядом леди Кэтсби и понимает, что если немедленно не прервет ее преступную беседу с неким джентльменом, его супружеская честь пострадает безвозвратно. Ринувшись на соперника, он хватает его за пояс и перебрасывает через изгородь. «Имейте в виду, сударь, – хладнокровно говорит он джентльмену, приземлившемуся на краю дороги, – если вам угодно о чем-либо спросить, обращаться в этом доме следует только ко мне!..» – «Быть может, милорд, вы будете так любезны, что подбросите мне и мою лошадь?..» Однако флегматичный лорд не ответил, ибо был занят беседой с женой; взяв ее под руку, он сказал с самым серьезным видом: «Отчего же, моя дорогая, вы не предупредили, что мне следует любить вас за двоих? Отныне все четные дни я буду любить вас за этого джентльмена, а все нечетные – за себя самого»^[439].

В Англии эта история слывет одной из лучших историй о мужьях, вернувшихся домой в неурочный час. Нельзя не признать, что ее герой сумел на редкость удачно сочетать красноречивый поступок с красноречивой фразой.

Впрочем, цель искусства возвращаться домой, зиждущегося на политике учтивости и скрытности, которую мы рекомендовали вам в предшествующих Размышлениях, состоит лишь в подготовке почвы для брачных перипетий, к рассказу о которых мы и намерены приступить.

Размышление XXII

О перипетиях

Слово перипетия – литературный термин, обозначающий резкий переворот в развитии действия.

Устроить в разыгрываемой вами драме перипетию – дело столь же нетрудное, сколь и ненадежное. Советуя вам прибегать порой к этому средству обороны, мы не станем скрывать, что оно чревато многими опасностями.

Брачные перипетии можно сравнить с теми обострениями горячки, которые могут свести больного в могилу, а могут раз и навсегда возвратить к жизни. Так и перипетия: если она оканчивается удачно, то на долгие годы возвращает женщину в непорочное царство добродетели.

Вдобавок перипетия – последнее из средств, известных современной науке.

Варфоломеевская ночь, Сицилийская вечерня, смерть Лукреции, две высадки Наполеона во Фрежюсе суть перипетии политические^[440]. Предприятия столь обширные вам недоступны, но и те неожиданные развязки, какие вы устроите на вашем супружеском театре, могут оказать воздействие ничуть не менее значительное.

Однако, поскольку искусство создавать положения и переменять течение эпизода с помощью естественных происшествий доступно лишь гению, поскольку возвращение на стезю добродетели той женщины, чья ножка уже оставила несколько следов на мягком золотом песке, усыпающем тропы порока, есть сложнейшая из всех перипетий, а гению нельзя ни научить, ни научиться, лиценциат супружеского права с прискорбием признается нынче в своей неспособности свести к жестким принципам науку переменчивую, как обстоятельства, мимолетную, как случай, неизъяснимую, как инстинкт.

Воспользовавшись выражением, которому Дидро, д’Аламбер и Вольтер, несмотря на всю его выразительность, не сумели предоставить в нашем языке права гражданства, скажем, что брачную перипетию возможно лишь чуять нюхом^[441]. Поэтому мы уподобимся древнему философу, который, отчаявшись постичь, что есть движение, принялся ходить, дабы таким способом познать его неуловимые законы, и опишем вам несколько брачных перипетий.

Допустим, муж, действуя в согласии с принципами, изложенными в Размышлении о полицейском надзоре, категорически запрещает жене принимать того холостяка, который, судя по всему, грозит сделаться ее любовником; она обещает никогда больше с этим холостяком не видеться. Всякий муж может лучше нас нарисовать в своем супружеском воображении эти мелкие сцены домашнего быта, мысленно перенесясь в те дни, когда пленительные желания рождали искренние признания, а тайные пружины его политики приводили в движение некоторые весьма хитро устроенные механизмы.

Дабы сообщить повествованию большую занимательность, предположим следующее: вы – муж, читающий мою книгу, – обнаружили благодаря тщательному полицейскому надзору, что жена ваша намерена принять у себя господина А-Я в то самое время, когда вы будете наслаждаться обедом у министра, куда она же сама и выхлопотала вам приглашение.

Налицо все исходные данные, которые необходимы для одной из прекраснейших перипетий.

Вы возвращаетесь домой почти одновременно с предполагаемым прибытием господина А-Я: оставлять его наедине с вашей женой слишком надолго было бы неразумно. Но как именно вы возвращаетесь? Отнюдь не так, как рекомендует предыдущее Размышление. – Значит, вы возвращаетесь объятый гневом?.. – Ни в коем случае. Вы возвращаетесь с видом простака и ротозея, который забыл дома кошелек или записку, подготовленную для министра, носовой платок или табакерку.

Вернувшись, вы либо застигаете влюбленную пару врасплох, либо застаете жену в одиночестве, поскольку она, упрежденная горничной о вашем возвращении, успела спрятать любовника.

Рассмотрим обе эти ситуации; каждая из них любопытна по-своему.

Для начала замечу, что все мужья должны уметь навести ужас на своих жен, причем подготовку к этому семейному второму сентября^[442] следует начинать заблаговременно.

Так, заметив проявление какого-нибудь из первых симптомов, муж не преминет поделиться – и желательно не единожды – своим мнением о том, как должен поступать глава семьи в критическую пору супружеской жизни.

– Если бы я застал мужчину у ног своей жены, – скажет он, – я убил бы его, даже не задумавшись.

Сами наведя разговор на нужную тему, вы выскажетесь в том смысле, что закон должен был бы предоставлять мужьям, как в Древнем Риме, право распоряжаться жизнью и смертью своих детей и, следственно, право убивать детей, прижитых не от законного супруга.

Подобная кровожадность, ровно ни к чему вас не обязывающая, внушит вашей жене благодетельный трепет; уместно также со смехом прибавить что-нибудь вроде: «Да, любовь моя, видит Бог, я вполне мог бы тебя убить; хотела бы ты пасть от моей руки?»

Женщины всерьез боятся этих шутливых угроз, доказывающих, что в сердце мужа еще живет любовь; вдобавок женщины, сами прекрасно владеющие искусством говорить правду под видом вымысла, охотно допускают, что и мужчинам случается прибегать к этой женской уловке.

Поэтому, даже если муж застает жену и ее любовника за самой невинной беседой и видит, что они еще не успели увенчать его голову рогами, он все равно обязан произвести на преступников то же действие, какое производила в мифологические времена прославленная горгона Медуза.

В этом случае перипетия принесет свои плоды, если, смотря по характеру вашей жены, вы либо разыграете патетическую сцену в духе Дидро^[443], либо прибегнете к иронии в духе Цицерона, либо схватитесь за пистолеты, заряженные порохом, и даже выстрелите, если убеждены, что без крупного скандала не обойтись.

Один даровитый муж ограничился в подобной ситуации умеренной порцией сантиментов. Он входит, видит любовника и взглядом приказывает ему выйти вон. Избавившись от соперника, он падает перед женой на колени и разражается монологом, содержащим, среди прочих, фразу: «Увы, дорогая Каролина!^[444] Я не сумел любить тебя так, как ты того заслуживаешь!..»

Он рыдает, она рыдает; перед нами – слезная перипетия во всем ее великолепии.

Живописуя перипетию второго рода, мы разъясним, каким образом следует мужу соразмерять свои действия с силой характера жены.

Итак, к делу.

Допустим, что, на ваше счастье, любовник успел спрятаться; тогда перипетия станет еще прекраснее.

Если вы обставили ваши покои согласно предписаниям, изложенным нами в Размышлении XIV, вы без труда догадаетесь, в какой угол забился холостяк, пусть даже он, вослед байроновскому Дон Жуану, сумел съежиться под диванной подушкой^[445]. Если же в доме вашем, как на грех, царит беспорядок, вы обязаны знать назубок все места, где может притаиться посторонний.

Наконец, если по наущению дьявола холостяк ухитрится уменьшиться в размерах так сильно, что отыщет приют в укрытии, которое вам и в голову прийти не может (от холостяков можно ожидать любой пакости!), – ну что ж! в таком случае ваша жена либо не удержится от желания бросить взгляд в сторону этого таинственного убежища, либо, напротив, будет старательно смотреть в противоположную сторону; поймать ее в самую немудреную мышеловку не составит для вас труда.

Раскрыв тайник, вы направляетесь прямо к любовнику. Вы сталкиваетесь с ним лицом к лицу!..

Постарайтесь быть на высоте. Повернитесь вполоборота, горделиво поднимите голову. Это поможет вам произвести более сильное впечатление.

Теперь ваше дело – сразить холостяка заранее продуманной импровизацией, а затем холодно указать ему на дверь. Держитесь учтиво, но будьте беспощадны, как секира палача, и бесстрастны, как закон. Быть может, ваше ледяное презрение само по себе произведет в уме вашей жены спасительную перипетию. Не надо криков, не надо резких движений, не надо вспышек гнева. Люди, вращающиеся в высших социальных сферах, сказал один молодой английский писатель, не имеют ничего общего с теми мелкими людишками, которые из-за потерянной вилки поднимают шум на весь квартал^[446].

После ухода холостяка вы останетесь с женою один на один; вам предстоит покорить ее снова и уже навсегда.

Глядя на супругу с тем деланным спокойствием, за которым должны угадываться глубокие страсти, вы обращаетесь к ней с речью, которую сможете выкроить сообразно вашим убеждениям из нижеследующего монолога, разукрашенного цветами риторики: «Сударыня, я не стану напоминать вам ни о ваших клятвах, ни о моей любви; вы слишком умны, а я слишком горд, чтобы докучать вам пошлыми жалобами, какими был бы вправе разразиться в подобном случае любой муж; наименьший порок таких жалоб в том, что они более чем справедливы. Я постараюсь даже – если смогу – говорить без гнева и злости. Я не чувствую себя оскорбленным; у меня достанет мужества не бояться общественного мнения, которое неизменно и вполне обоснованно осыпает обманутого мужа насмешками и упреками. Как и большинство других мужей, я обращаю взгляд в прошлое и не вижу, чем заслужил столь черную неблагодарность. Я по-прежнему вас люблю. Я ни разу не изменил – не долгу, ибо обожать вас не было для меня тягостной необходимостью, но приятным обязательствам, какие налагает на человека истинное чувство. Я всецело доверял вам; вы распоряжались моим состоянием. Я ни в чем вам не отказывал. Сегодня вы впервые видите на моем лице выражение если не суровое, то, во всяком случае, неодобрительное. Впрочем, оставим это, ибо я не вправе хвалить себя теперь, когда вы столь неопровержимо доказали мне мое несовершенство, мою неспособность исполнить нелегкую миссию и подарить вам счастье. Я говорю с вами как с другом и спрашиваю только об одном: как могли вы разом поставить на карту жизнь трех существ: жизнь матери моих детей, особа которой навеки пребудет для меня священной, жизнь главы нашего семейства и, наконец, того… кого вы любите… – (быть может, она бросится к вашим ногам; этого допускать не должно: она недостойна такой чести) – ибо… меня, Элиза, вы больше не любите. Да, мое бедное дитя (называть ее „мое бедное дитя“ следует лишь в тех случаях, когда грехопадение еще не успело свершиться), к чему обманываться?.. Зачем не открыли вы мне этого раньше?.. Если любовь уже не связывает двоих супругов, разве заказано им оставаться друзьями, поверять друг другу свои тайны?.. Разве мы с вами не идем одной дорогой и не должны действовать сообща? Разве в пути один из товарищей не может протянуть другому руку, дабы помочь ему встать или не дать упасть? Но, быть может, я позволяю себе слишком много и оскорбляю вашу гордость… Элиза!.. Элиза!»