Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

– Не слушай ты их. Все эти «стерпится», «слюбится» – это от страха. Я побоялась, а ты не боишься и молодец.

Снова открылась дверь учительской, вышла Нонна Семеновна, постояла на пороге, подошла к соседнему окну, посмотрела выжидающе. Элеонора обняла Марго и вернулась обратно в учительскую, к сплетням, к огурчикам, к «Киндзмараули». К привычной и не такой уж плохой жизни. Библиотекарша подошла к Марго, протянула два сложенных пополам тетрадных листа.

– Мама просила вам передать. Она расспрашивает своих приятельниц, если что-то всплывет, как я могу с вами связаться?

– Я дам вам телефон подруги, – подумав, сказала Марго. – Попросите Лену и скажите ей, что у вас есть новости для меня. Я ее предупрежу. И… спасибо вам.

– Вы маме понравились. Это нечасто бывает, она очень разборчива. Она… мы будем рады, если вы иногда заглянете на чай.

Выйдя из школы, Марго пошла на задний двор, села на скамейку под старым кленом. Вот и кончилось, и не будет больше в ее жизни ни уроков, ни тетрадок, ни 10 «Б», ни 7 «В», ни линеек, ни сборов, ни родительских собраний. Будущее всегда представлялось ей огромным круглым залом с множеством дверей. Можно было открывать эти двери, смотреть, что там, за порогом, – и возвращаться в светлый, чистый, безопасный зал, если за дверью таилась неприятность или опасность. А если не таилась, то можно было войти в комнату и гулять по ней, пока не надоест.

Теперь одна из дверей захлопнулась, скорее всего, навсегда. Было грустно и немного страшно, но она знала, что это была не ее дверь, не ее комната.

В руках она все еще держала два тетрадных листка. На первом каллиграфическим, дореволюционного качества почерком были выведены русские слова колыбельной, второй был исписан странными буквами, похожими одновременно и на рыболовные крючки, и на пляшущих конан-дойлевских человечков. Аккуратно сложив листы пополам, она убрала их в сумку и пошла домой.

В середине июля пришли ответы из адресного стола. Ни гражданин Рихтер Исаак Гедальевич, ни гражданка Рихтер Хава Насоновна, ни все остальные родственники прописанными-выписанными в Могилевской области не значились. Спустя неделю пришел последний, десятый ответ. По сведениям адресного бюро (стола) гр. (ка) Янковская Стефания Андреевна проживала в г. Остренск БССР, по ул. Калинина, д. 69.

Марго аккуратно сложила все бумаги в папку с надписью «Ответы» и поехала на вокзал покупать билет до Могилева.

Глава 5

I

«Ту-да, ту-да, – стучали колеса поезда. – Ту-да, ту-да». Марго смотрела в окно, на усталую желтоватую зелень и выгоревшее небо конца лета. Редкие березы, протыкавшие тут и там тяжелый, плотный папоротниковый ковер, сменились густым подлеском, потом и сам лес подступил к дороге: широкие ели, опустившие к земле тяжелые лапы, словно натруженные шершавые руки; сосны, высокие и прямые, как огромные колонны; корявые мощные дубы со змеящимися во все стороны ветками. Лес всегда успокаивал ее, он был неизменен, такие же сосны и дубы росли рядом с античными храмами и вокруг средневековых замков, и оттого, что в мире есть что-то неизменное, постоянное, почти вечное, жить становилось не так страшно. Ей всегда казалось, что слова «дерево» и «древность» были однокоренными неслучайно.

На вокзал ее провожал Глеб. Встретились они на Ленкиной свадьбе, за день до отъезда, встретились неожиданно и так обрадовались друг другу, что уже после третьего тоста Марго ушла из-за центрального стола, где ей, как подружке невесты, положено было сидеть. Ушла, сняла с себя дурацкую красную ленту через плечо, которую нацепили на нее в загсе, и села рядом с Глебом, за стол друзей жениха. Ленка кивнула издали и показала большой палец. Со свадьбы они ушли последними, оставив в зале только Ленкиных родителей и Серегину мать, собиравших в сумки недопитое и недоеденное. Долго бродили по городу, дошли до набережной, опустились на прохладные влажные ступени широкой лестницы. Пара школьников, сидевших в обнимку у самой воды, покосилась на них недовольно.

– Я завтра уезжаю, – сказала Марго. – В Белоруссию.

– Надолго?

– Не знаю. Недели три – месяц.

– Можно спросить, зачем?

– Это очень сложно, Глеб. Я же сказала тебе, объясню в декабре.

– Но если уж мы встретились.

– Если уж мы встретились, – задумчиво повторила Марго.

С реки тянуло сыростью, было холодно даже в Глебовом пиджаке, но уходить не хотелось. С ним можно было молчать, редкое, очень ею ценимое качество.

– Это долго объяснять. Долго объяснять, трудно объяснить. Не время сейчас и не место, – сказала она наконец. – И я сама еще не все понимаю.

– Я могу помочь?

– Разве что донести чемодан, – засмеялась Марго, но он не подхватил шутку, спросил серьезно:

– Во сколько у тебя поезд?

– Зачем я тебе сдалась? – спросила Марго. – Разговариваю загадками, встречаться не хочу, о себе не рассказываю, о тебе не расспрашиваю.

– Не знаю, сам удивляюсь, – усмехнулся он. – Каждый день о тебе думаю все эти три месяца. Нужная часть, как в головоломке.

– В какой головоломке? – не поняла Марго.

– Танграм, например. Чтобы его сложить, нужны все семь частей, и только эти семь частей, и ничего, кроме них.

– И в какой головоломке я нужная часть?

– В моей картине жизни. Без тебя больше не складывается.

«Мы всего шесть раз виделись», – хотела сказать Марго, но промолчала, просто погладила его по руке. Он взял ее руку в свои, спросил:

– Но писать тебе можно будет?

– Могилев, главпочтамт, до востребования.

– Кому?

Марго засмеялась, он посмотрел удивленно.

– Вот видишь, – сказала она, вставая. – Даже на этот вопрос нет простого ответа. Пиши Бородиной Маргарите Алексеевне.

У подъезда, прощаясь, Марго встала на цыпочки и поцеловала его. Он подхватил ее на руки, и высвободиться она смогла только через четверть часа, вбежала в подъезд, не зная, от него ли бежит, от себя ли, поднялась на площадку между первым и вторым этажом и долго смотрела, как темная высокая фигура кружила по двору, сидела на лавочке, стояла под окнами. С рассветом он ушел, она спустилась на первый этаж, осторожно открыла дверь, прошла на цыпочках в свою комнату и заснула, едва успев стащить платье.

– Видно, свадьба веселая была, – заметила мать, когда в полдень Марго вышла из душа.

– Очень веселая, – согласилась Марго. – Напрасно ты не пошла.

– Да я там не знаю никого.

– Неправда, и тетю Веру ты знаешь, и дядю Витю. И с Серегиными родителями десять лет на родительских собраниях сидела.

– То когда было. Теперь уж они и не вспомнят, нужна я им. Никому я не нужна, даже тебе.

– Мам, ну как тебе не стыдно?

– А чего мне стыдиться? Была бы нужна, не поскакала бы за тридевять земель неведомо чего искать.

– Мам, – устало сказала Марго, усаживаясь за стол. – Я же тебе объясняла.

Мать не ответила, поджала обиженно губы, села в угол, обмакнула в чай сушку.

– Значит, так, – учительским голосом произнесла Марго. – Я буду звонить тете Гале раз в неделю. Она будет приходить к тебе дважды в неделю. Если у тебя что-то заболит, у тебя есть телефон Светы Тарпищевой, она обязательно поможет. Если трубу опять прорвет, позовешь соседа со второго этажа, я с ним говорила.

– Как же, буду я чужим людям докучать, – глядя на сушку, пробормотала мать.

– Мам! – не выдержала Марго. – В прошлом году я уезжала в отпуск, и в позапрошлом, и до того, и все выжили. Ну что ты как маленькая?

– А ну как не вернешься, – сказала мать и всхлипнула.

– Ну почему я не вернусь? Почему?

Мать отмахнулась, вытерла фартуком слезы, Марго отправилась собирать чемодан.

В четыре часа в дверь позвонили. Марго побежала открывать – в дверях стоял Глеб.

– Я бы пришел на вокзал, но ты не сказала, каким поездом едешь, – выпалил он, и Марго посторонилась, пропуская его в комнату. Может, и неплохо, что мать будет знать о нем.

– Мам, – сказала она матери, выглянувшей из кухни, – познакомься, это Глеб. Ольги Петровны внук, помнишь, в больнице?

Мать ахнула, стащила фартук, пригладила волосы, представилась, церемонно, лодочкой, протягивая руку:

– Бородина Антонина Петровна.

– Пьем чай, и на вокзал, – приказала Марго.

Мать засуетилась, полезла в сервант за парадными чашками и блюдцами, достала коробку мармелада.

– Я не принес ничего, – извинился Глеб, – я…

Марго закрыла ему рот ладонью, потащила на кухню, усадила за стол.

– Это вы с Ритой с больницы знакомы, Глеб? – поинтересовалась мать, разливая чай.

– Да, три месяца.

– Надо же, какая секретница, не сказала мне ни слова. А кем вы работаете?

– Мам!

– Я инженер, работаю в проектном институте.

– Рита учительницей работала. А теперь не знаю уж, что с ней будет.

– Мам!!

– Да молчу, молчу, – сказала мать с досадой. – Будто переменится что, если я скажу.

На вокзал они приехали рано, потому что мать настояла, что выезжать надо за два часа. Сама она ехать отказалась, объявила, что не желает на людях слезы лить. Выпили по бокалу вина в вокзальном ресторане, Глеб помог ей занести в вагон чемодан, забросил его на багажную полку. Сидевшая напротив пожилая женщина разглядывала их с нескрываемым любопытством, и Марго вышла с ним в вагонный тамбур, быстро, едва касаясь, поцеловала и велела:

– Все, иди.

Потом вернулась в вагон, залезла на свой верхний этаж и долго лежала, ни о чем не думая, ничего не вспоминая, просто слушая стук колес.

В Москве у нее была пересадка. Раньше, в прежней жизни, она побежала бы по музеям, по галереям, по книжным магазинам. Сегодня, перебравшись на Белорусский вокзал и оставив там чемодан, она вышла на привокзальную площадь и спросила у первого встречного, как попасть в ближайший парк. Выйдя на Садовое кольцо, по Петровке она дошла до сада «Эрмитаж», забралась в самый дальний угол, открыла книжку, подаренную Ленкой на прощанье. Не читалось. Вот уже три месяца не читалось, не писалось, не придумывалось. Как будто она рождалась в этот мир заново и должна была учиться всему заново: заново увлекаться прежними или новыми увлечениями, заново дружить со старыми друзьями, заново выбирать себе дело. «Заново влюбляться», – подумала она и покраснела. Еще в вагоне, в сером предрассветном сумраке она решила не думать о Глебе до конца путешествия, и на тебе, подумала в первый же день. Убрав книгу, она достала ручку и тетрадь. В старой, довоенной еще книжке «Как стать писателем», раскопанной в букинистическом лет пять назад, она вычитала, что писать надо каждый день, даже если в конце дня все написанное летит в корзину. Пять с лишним лет она следовала этому правилу, исписывая по общей тетради в месяц, регулярно посылая рассказы в журналы и столь же регулярно получая вежливые и не очень отказы. Но колесо, которое должно было раскрутить ее и вынести на орбиту, прокручивало. Она напоминала себе то об «Унесенных ветром», отвергнутых сорока издательствами, то о Брэдбери с его восемью тысячами отказов и продолжала писать и посылать. И вдруг жизнь поменялась так резко и круто, что ее вынесло, выбросило из колеи и вот уже три месяца не получалось в нее вернуться.

Она открыла тетрадь, новую чистую тетрадь, пахнущую деревом и свежестью, крупно, размашисто написала в центре первой страницы «Дневник моего путешествия», перелистнула, на второй странице вверху написала «День первый. Москва. Сад „Эрмитаж“».

Посидев еще немного над пустым листом, она закрыла тетрадь и целый час разглядывала людей на соседних лавочках, придумывая им биографии – давняя, с детства любимая игра. Потом встала, дошла до Доски почета передовиков труда Свердловского района и долго изучала ее. У всех передовиков были необыкновенно серьезные лица, будто они только что узнали печальную новость или им предстояло совершить что-то трудное и неприятное. С другого конца парка слышались раскаты смеха, там выступал на летней эстраде какой-то юморист, но Марго его шутки не показались смешными.

В первом классе после очередной простуды у нее возникло воспаление десен, называвшееся по-научному красивым словом гингивит, и начисто исчезло чувство вкуса. Что бы Марго ни ела, какой бы вкусностью ни пыталась соблазнить ее мать, ощущение было, будто она жует бумагу, сухую, жесткую и безвкусную. Вот так же ощущала она себя теперь. Понимала, что происходит что-то важное, Ленкина свадьба, например, или увольнение с работы, но ничего, ни радости, ни печали, не испытывала, только тусклую серую усталость и желание, чтобы ее не трогали. Постояв у эстрады еще немного, она обошла «Эрмитаж» кругом, дошла до Елисеевского магазина, выстояла двухчасовую очередь и купила палку сырокопченой колбасы и коробку конфет. Из магазина она отправилась обратно на вокзал, по дороге съев мороженое и купив с лотка два пирожка. В вагон она вошла первой, села к окну, надеясь, что ей снова повезет и попутчики будут такими же неразговорчивыми, как и прежние, домосковские. Не повезло. Молодая девушка, почти девочка, занявшая место напротив, едва усевшись, спросила:

– А вы в Могилев едете?

– Да, – отрезала Марго, и тоном, и видом давая понять, что поддерживать разговор не хочет и не будет.

Девушка замолчала, но через четверть часа не выдержала, спросила снова:

– Вы в Могилев по делам или в гости?

– По делам.

– Первый раз у нас будете?

– Первый.

– А сами откуда?

– Из Корачева.

– Красивый город Корачев?

– Думаю, что Могилев не хуже, – невольно улыбнулась Марго.

– Могилев очень красивый, – убежденно сказала девушка. – И театр у нас замечательный. И кинотеатр новый «Кастричник», широкоформатный. И парк. А вы на завод в командировку, да? На «Химволокно» или на «Электродвигатель»?

– Я в архив еду, искать документы об… одной семье, для своей книги, – сказала Марго и сама удивилась тому, что сказала.

– Вы писатель? – с придыханием спросила девушка и села ровнее.

– Начинающий. Это моя первая книга.

Вошла запыхавшаяся пожилая пара, села у окна, отогнав Марго и девушку, достала завернутые в вощеную бумагу бутерброды, термос, вареные яйца в льняном мешочке. Девушка сглотнула слюну, Марго протянула ей один пирожок. Та взяла, кивнула благодарно, откусила полпирожка разом. Пожилая пара доела, начала укладываться, Марго пересела к девушке, спросила:

– Как мне от вокзала добраться до гостиницы?

– До какой? У нас целых три, одна новая, прямо вот только построили, «Юбилейная» называется. А еще есть «Могилев» и «Днепр».

– Поближе к улице Челюскинцев, к архиву.

– К Челюскинцам «Юбилейная» ближе. Новая. Не знаю только, будут ли места, никогда там нет, говорят.

Марго пожала плечами.

– А я домой еду, – объяснила девушка. – В институт поступала в Москве. Провалилась.

– В какой?

– В театральный. Вы не думайте, я не просто так. Я четыре года в самодеятельности играла, в народном театре, в ДК железнодорожников. Я Тусю играла в «Надежде Миловановой» и Катю в «Московских каникулах». Мне даже главные роли давали, Валентину, например, «Валентин и Валентина», знаете?

– Знаю, – улыбнулась Марго. Невозможно было не улыбаться, с ней разговаривая.

– А на экзамене так разнервничалась, прямо ни слова не могу сказать, хоть плачь. Но это ничего, с первого раза редко у кого получается. На будущий год опять поеду, я уж опытная буду. А вы где учились? Где на писателя учат?

– Я училась на историко-филологическом. Но на писателей там не учат, скорее на журналистов, на историков.

– Вот и я думаю, – сказала девушка, забавно округляя глаза, – как же можно на писателя учить, для этого талант же нужен. А как вы знаете, что у вас есть талант? Я вот не знаю про себя, кто говорит, что есть, а другие – что нет. Папка, например. Хорошо, что они с мамой на вахте, а то бы он меня не пустил. А так я с бабушкой живу, а ей все равно, она на все лето в деревню уезжает, ей в деревне больше нравится, это ее родители в город вытащили, за мной приглядывать, когда на север завербовались. Но она хорошая, не вредная.

Пожилая пара улеглась, говорить стало неловко. Марго забралась наверх и долго лежала, слушая, как вертится и вздыхает девушка на соседней полке. Проснулась она рано, спрыгнула вниз. Пожилой пары не было, только девушка сидела напротив, что-то сосредоточенно обдумывала, потом решилась, выпалила:

– Зачем вам в гостиницу ехать, давайте лучше ко мне. Я одна, дом большой, и сад у нас. Вы не думайте, я вас в отдельную комнату поселю, в родительскую. В гостинице дорого и питаться по столовкам нехорошо, а дома мы в четыре руки быстро сварганим. И еще неизвестно, кого подселят к вам, вдруг она храпеть будет или воровка.

Марго вспомнила свой гостиничный опыт двухлетней давности, когда они с Ленкой вдвоем отправились по Золотому кольцу – номера на четверых, обшарпанная мебель, кувшин с несвежей водой, застиранное постельное белье с инвентарными номерами, грязноватый душ в конце коридора, тараканы.

– А телефон у вас есть?

– Есть. Уже два года как есть. Родители, когда уезжали, мама все говорила, как я Лиду одну оставлю, а папка пошел к дяде Коле Коновалову, это его друг школьный, он теперь в горисполкоме работает, и дядя Коля нам устроил, а то в частный сектор они не любят ставить.

Марго задумалась. Спать в отдельной комнате, иметь под боком телефон, наверняка и стол нормальный найдется. Если не заладится, всегда можно уйти в гостиницу. Было немножко странно, что ее приглашали после короткого вагонного знакомства, но, может быть, девочке одиноко и тоскливо после провала и не хочется общаться с поступившими одноклассниками.

– Хорошо, – решилась она. – Только все расходы пополам. Кстати, меня зовут Рита. И давай на «ты». Ты Лида, верно?

С вокзала они долго ехали на автобусе. Так долго, что Марго начала жалеть, что согласилась. Лида о чем-то думала, вздыхала, хмурилась, и Марго не выдержала, сказала:

– Если ты передумала, это не страшно. Я тоже импульсивная, бывает, что сначала ляпну что-нибудь, а потом жалею.

– Я не передумала, – пробормотала Лида, глядя в запыленное автобусное окно. – Просто я… У меня деньги кончились. Совсем. И я просить никого не хотела, чтобы родителям не нажаловались. И думала, если квартирантов пустить… А вы, наверно, решили, что я такая хорошая, просто так вас к себе зову, а я не просто так, я ради денег.

– Я же сама тебе предложила деньги, – напомнила Марго. – Мне в любом случае это удобнее, чем гостиница.

Очень хотелось смеяться, но у Лиды был такой несчастный вид, что приходилось сдерживаться.

– Вы не сердитесь?

– Вовсе нет, я рада. Для меня так даже лучше, проще – за деньги. И, пожалуйста, давай на «ты».

Лида улыбнулась несмело, все еще глядя в окно, Марго заметила:

– Похоже, от вас до центра далеко.

– Да нет, что вы, ты то есть, совсем недалеко. Просто автобус кругом едет, с вокзала же, всех развозит. Нам через две остановки выходить.

Улица шла вдоль речки, узкой и неглубокой по сравнению с Корачинкой, но веселой и чистой. По крутому – горкой – бревенчатому мостику они перешли на другую сторону, дошли до конца улицы. Дом был большой, красивый, с голубыми резными наличниками на двери и окнах, с такой же резной кружевной лобовой доской над крыльцом.

– Это папка, – сказала Лида, – у него руки просто совсем золотые. Он все умеет.

В доме пахло пылью и яблоками. Бросив чемоданы и умывшись, они отправились в гастроном.

– Я как уезжала, все подъела, – объяснила Лида. – Страсть как не люблю еду выкидывать, у нас никто не любит.

Гастроном Марго удивил. К разнице между корачевскими и московскими магазинами они привыкла давно, но то, что в захолустном Могилеве в обычном гастрономе без всяких талонов лежали колбасы и сыр, масло и сметана, показалось ей обидным. Лидиным землякам, судя по всему, не приходилось выстаивать часы в очередях или получать скудную норму по талонам, которые мать упорно называла карточками, но вместо того, чтобы радоваться, что есть еще на свете такие места, Марго обиделась за Корачев. Лида набрала в авоську пару буханок хлеба, пару бутылок молока, пачку сосисок, в овощном отделе им взвесили несколько килограмм картошки, в гастрономическом – немного колбасы и сыра.

– Больше не донесем, – сказала Лида. – Да и денег уже и так полно потратили. Вы… ты не думай, как я деньги от родителей получу, я тебе сразу отдам, просто бабушка, когда в деревню поехала, она мне на два месяца оставила, а я в Москве все и потратила.

Марго потрепала ее по плечу и достала кошелек.

После то ли позднего обеда, то ли раннего ужина они вышли на веранду, сели на лавку. Было не по-городскому тихо, только перекликались поблизости птицы, «куда-куда» резко, пронзительно высвистывала одна, «ш-ш-ш-сюда-ш-ш-ш-сюда» умиротворяюще шелестела в ответ другая. Дул легкий, едва ощутимый ветерок, старая яблоня, утыканная яблоками, как новогодняя елка игрушками, протягивала на веранду свои узловатые щетинистые ветви. Может быть, так и надо жить писателю, подумала Марго, на земле, в тишине, а не в огромном каменном муравейнике, где за чужим жужжанием себя не расслышать. Может, здесь она снова начнет писать.

– Я очень рада, что ты меня позвала, – сказала она Лиде. – В гостинице я бы писать не смогла.

– А о чем твоя книга?

– Об одной семье, там почти все погибли в войну.

– У меня тоже два деда на войне погибли. Один погиб, второй без вести пропал. Который погиб, его жена, бабушка моя вторая, от горя умерла. Правда-правда. Мне папка рассказывал.

– Вы давно в Могилеве живете?

– Давно. Папкина прабабка уже жила, а дальше не знаю.

– И в войну здесь жили?

– Ага. Только мама и папка не помнят почти ничего, маленькие были. А бабушка не рассказывает, не любит. Даже когда мне в школе надо было, для боевой и трудовой славы, ничего не рассказала. Говорит, что никакой славы не надо ей.

Помолчали, Лида зевнула раз-другой, выговорила сквозь зевоту:

– Пойду я спать, что ли. Устала, и встали мы рано, и день такой длинный.

Она ушла, а Марго еще долго сидела, глядя на лениво оседающее в кусты золотисто-рыжее солнце, наблюдая, как медленно сгущается и темнеет воздух вокруг, превращая четкий прорисованный дневной мир в мир ночной, смутный, неясный, тревожный.

Утром она отправилась в архив, в стол справок, где милая женщина, похожая на Веру Марецкую в фильме «Сельская учительница», объяснила ей, что документы надо заказывать заранее, что делается это по специальному запросу от предприятия или учреждения и на руки не выдается, только в читальный зал, не более десяти единиц хранения в день.

Марго протянула ей справку из школы, подтверждающую, что учительница 23-й школы города Корачева Бородина М.А. ищет в архивах информацию о семье Рихтеров, проживавшей… каковая информация необходима для школьного музея трудовой славы.

Справку эту Марго напечатала сама, и понадобилась немалая ловкость рук и все ее обаяние, чтобы Надежда Николаевна, школьная секретарша, шлепнула на нее печать.

Архивная женщина внимательно прочитала справку, посмотрела с сомнением на Марго, произнесла медленно:

– Ну хорошо, но какие вам нужны документы?

– Я не знаю, – призналась Марго. – Что вы мне посоветуете?

– Рихтер, Рихтер… Это немцы? – спросила женщина.

– Евреи. Еще Краверские, девичья фамилия жены. Тоже евреи.

– Тогда можно попробовать раввинские списки от казенного раввина, но у нас их почти нет, большая часть уничтожена во время войны. В карточках переписи можно поискать, в документах по месту работы. Вы знаете, где они работали?

– Деревообрабатывающая артель деревни Кленовичи.

– Ну, это вряд ли, – сказала женщина. – Значит, карточки переписи и раввинские списки. Не уверена, что мы найдем что-нибудь, но заполните запрос, и нужно оплатить. Сегодня у нас второе – приходите пятнадцатого с утра. Если мы что-то найдем, то вам понадобится время в читальном зале.

– Я вам очень-очень признательна, – поблагодарила Марго. – Если вдруг у вас получится пораньше, могу я оставить вам телефон своей квартирной хозяйки?

– А вы что, на квартире живете? – отбросив профессиональный тон, удивилась женщина.

– Я из Корачева. Приехала специально в архив, а в гостинице нет мест, как всегда.

Женщина поцокала сочувственно языком, взяла бумажку с номером, пообещала:

– Я постараюсь. Меня зовут Горохова Ирина Владимировна, если вдруг позвоню, чтобы вы знали.

– А меня Маргарита Алексеевна, можно просто Рита. Для меня это очень важно, я ведь еще и книгу о них пишу.

– Хорошо, просто Рита, – улыбнулась Горохова. – Сделаю все, что могу.

Марго вышла из архива, подумала, что дела обстоят не так уж и плохо, и спросила у прохожего, как добраться до автовокзала. Теперь ее ждал Остренск.

II

Окраины Остренска напоминали щербатый рот. Аккуратные новенькие четырехэтажки из белого кирпича сменялись ветхими избами за дырявыми заборами, за избами вновь вырастали белокирпичные новые дома, за ними снова темные, дряхлые, приникшие к земле домишки. Автобус остановился возле приземистой бетонной коробки с надписью «Автовокзал» на пластмассовом козырьке. Апатичная сонная девушка, сидевшая за крошечным окном с надписью «Касса», объяснила Марго, что надо идти по Кирова примерно полчаса, затем свернуть налево.

Улица привела Марго в центр городка, чистый, ухоженный, трогательно уютный, потом вывела снова в частную застройку. Но тут дома были добротные, ладные. Поверх крепких заборов тянулись тяжелые ветки, увешанные лилово-красными с сизым налетом шарами яблок и лимонно-желтыми лампочками груш. Дойдя до нужной улицы, Марго свернула налево, прошла сотню метров и остановилась в замешательстве: улица заканчивалась развилкой.

Наверно, у нее был очень растерянный вид, потому что идущие следом две девочки тоже остановились и уставились на нее с интересом.

– Извините, вы не подскажете, где Янковские живут? – спросила их Марго.

– Якие Янковские?

– Стефания Андреевна.

– Бабуля Стефа? Яна вон у том доме жыве, с желтым плотом.

Марго поблагодарила и пошла в сторону дома с желтым забором. Возле калитки она остановилась, вытерла носовым платком потные ладони. Ладони тут же вспотели снова, она глубоко вдохнула, выдохнула и постучала. Никто не ответил, она постучала сильнее, калитка скрипнула и приоткрылась. Марго вошла, притворила калитку, прошла по узкой, выложенной булыжником тропинке к большому нарядному крыльцу, постучала в дверь. В доме было тихо, и она совсем уже было расстроилась, но вдруг услышала за углом сухой старческий кашель. Осторожно, стараясь не наступать на клумбы и грядки, она пошла вглубь двора. Дом был прочный, длинный, двухчастный. Части соединялись крытой галереей. В галерее на ветхом деревянном стуле с черной кожаной спинкой сидела старуха и вязала. Старуха была сухая, высокая и такая древняя, что казалось, будто она проросла корнями в земляной пол и сидит тут вечно, прядет, как парки, свою пряжу, вывязывает чьи-то судьбы.

Марго кашлянула, старуха спросила, не поворачивая головы:

– Хто тут?

– Я… Вы Стефания Андреевна?

– Што трэба?

– Моя фамилия Рихтер, – быстро сказала Марго. – Во время войны вы прятали еврейскую девочку, Лею Краверскую, я ее дочь.

Старуха не ответила, словно не услышала, и головы не повернула. Марго подошла поближе, встала прямо перед ней – старуха была слепая. «Если она еще и глухая», – с ужасом подумала Марго, но тут старуха повторила:

– Што табе трэба?

– Моя мать умерла, когда мне было два года. Я почти ничего не знаю о ней. Если бы вы могли рассказать, что помните.

Старуха молчала, но Марго заметила, что она перестала вязать. Прошло пять минут, десять, пятнадцать.

– Я вас очень прошу, – сказала Марго, стараясь говорить не слишком жалобно, было ясно, что старуха не из тех, которых жалобят. – Я не могу найти больше никого, кто бы знал ее или ее семью.

– Няма семьи, – вдруг громко и четко выговорила старуха. – Нiкога няма. Усiх спалiлi.

– А моя мама, как она спаслась? – сглотнув, спросила Марго.

– Вона яму вырыла пад дротам, пралезла ды да мяне прыбегла. А я яе ў склепе сховала.

Старуха говорила по-белорусски, понять ее было можно, но ускользали подробности, детали, то главное, для чего Марго приехала. Она подумала с тоской, что могла вместо джинсов купить на толкучке диктофон, его предлагал тот же парень-фарцовщик, но нет, купила джинсы, и вот теперь расплачивается.

Хлопнула калитка. Марго сделала шаг назад, выглянула из галереи. По булыжной тропинке шла женщина лет пятидесяти в цветастом платье и мужском пиджаке.

Марго поздоровалась, женщина подошла поближе и вдруг остановилась, побледнела, ухватилась рукой за сруб дворового колодца.

– Катерина, ты? – спросила старуха.

– Я, мама, я, – хрипло произнесла женщина.

– Моя фамилия Рихтер, – сказала Марго. – Рита Рихтер. Я дочь Леи Краверской.

Женщина резко выдохнула, попыталась улыбнуться:

– Зразумела зараз. Спачатку подумала гэта Ринка стоит, аж сердце схватило.

– Кто стоит?

– Да Ринка, сестра Лейкина, хіба яна не рассказывала?

– Мама умерла, когда мне было два года.

– Зразумела, – медленно повторила женщина. – Да что ж мы тут в повети, идемте до хаты. Мама, вставайте, обедать пора.

Она помогла старухе встать, повела ее к крыльцу, Марго пошла следом. Из полутемных сеней они вошли в большую светлую хату.

– Як вас звать-величать? – спросила женщина, усаживая старуху на стул возле покрытого цветастой клеенкой большого обеденного стола.

– Маргарита.

– А я Катерина буду. Отобедайте с нами чем бог послал, сердечно просим.

Марго достала из сумки коробку конфет, палку копченой колбасы, купленные в Москве, выложила на стол.

– Это вы уберите, не надо это, – сказала Катерина, но Марго заметила брошенный ею на колбасу взгляд, прижала палку ладонью к столу, попросила:

– Ну пожалуйста. Вы позвали меня в гости, а в гости принято ходить с подарками.

– Якія яшчэ падарункі, Катерина? – грозно вопросила старуха.

– Да цукерак она принесла, с чаем попьем. Але перше я вас бурячником угощу.

Она забрала колбасу, ушла в угол, за печку, где красовалась блестящая газовая плита, пояснила, заметив взгляд Марго:

– На промкомбинате выделили. Стамілася я вилки́ тягать.

Через четверть часа на столе стояла внушительная миска розового свекольника, в котором островами плавали половинки яйца и веточки петрушки лежали поверх них рухнувшими пальмами. Хлеб на тарелке был нарезан толстыми щедрыми ломтями, в банке домашней сметаны торчала большая ложка, драники лежали горой на блюде – в этом доме ели от души.

После свекольника и драников со сметаной принялись чаевничать. Старуха молчала, Катерина тоже не начинала разговора, пила чай вприкуску, исподтишка бросала на Марго быстрые любопытные взгляды, и Марго решилась, спросила:

– Скажите, пожалуйста, а вы тоже знали мою маму?

– А як же. Мы с ей разом в склепе ховались, от немцев. Мне как пятнадцать годов сполнилось, так мама меня у склепу разом с Лейкой сховала, чтоб немцы не спортили. Соседам сказала, что я в іншую деревню пошла. Так и выжили. А сестер Лейкиных усіх снасильничали. Потом спалілі усіх. Усе гетто спалілі.