Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Марго молчала, смотрела на него во все глаза.

– Знаете, что означает ваша фамилия, Рихтер? – вдруг спросил он. – «Рихтер» в переводе с немецкого значит «судья». Кто-то из ваших предков был даяном, судьей в раввинском суде. И я вижу по вашим глазам, что дух далеких предков все еще бушует в вас и судит. Не спешите судить. Мы, евреи, не самый плохой народ. Жизнь заставляет нас быть винтиками в чужих машинах, но мы сделаны из хорошего материала. Вот только завинчивают нас куда крепче, чем остальных. Зато мы, в отличие от многих других винтиков, помним, из чего сделаны. Откуда пришли. У нас есть эта ниточка, которая всех нас связывает. Нельзя выкинуть один такой винтик без того, чтобы другим стало больно. Это очень тонкая ниточка, ее можно долго не ощущать, уж точно до первого ее натяжения. Да и когда натянется, не всякий откликнется. Но если порвется – вот тогда нам плохо бывает. «Помни, пока не порвалась серебряная цепочка и не раскололась золотая чаша, пока не разбился кувшин у источника и не обрушилось колесо над колодцем». Знаете?

– Нет, – прошептала Марго.

– Ну что вы. Кохелет, перек йуд бет. А если по-русски, то Екклезиаст, часть 12.

– У вас есть эта книга?

– На каком языке? – усмехнулся он.

– На любом.

– Попробую достать. Но это будет дорого стоить, и хранить ее дома – не самое безопасное занятие.

– Достаньте, – попросила Марго. – Все равно.

Отойдя от книг, она столкнулась с Женей, возбужденной, взъерошенной, счастливой.

– Мы пришлем тебе вызов, – сказала Женя. – Как только приедем, сразу пришлем.

– Ты уже полгороду пообещала, – сказал подошедший Яша, – остановись.

Женя засмеялась, он обнял ее за плечи и увел на другой край поляны.

Возвращались домой уже в полной темноте. Выбирались с полянки парами-тройками и разъезжались в разные стороны, чтобы прийти на станцию не сразу, не всем вместе. Марго шла со стариком-книжником. Книги он сложил в огромный рюкзак, записал в блокнот телефон Марго и велел ждать.

Через три дня старик позвонил, сказал, что зайдет к ней в библиотеку, пусть Марго приготовит десятку. Она достала из материной тумбочки, в которой по привычке держала деньги, шкатулку с деньгами, отложенными на черный день. В шкатулке лежали пять десяток, и она долго, внимательно разглядывала розоватые банкноты с бородатым профилем, потом быстрым вороватым движением схватила одну и убрала шкатулку обратно в тумбочку. Ровно в семь вечера, как договаривались, старик вошел в читальный зал, подошел к стойке, протянул ей завернутый в газету сверток, быстрым ловким движением убрал в рукав протянутый ею конверт, коротко кивнул и ушел, не сказав ни слова.

Марго глянула вокруг, осторожно развернула газету, достала книжку в темно-коричневом переплете без названия, открыла. Книжка была самодельная. Треть страниц занимала бледная трудночитаемая ксерокопия ивритского текста, две трети – ксерокопия текста русского, гораздо более четкая. Она открыла наугад русскую часть, прочитала «кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать» и задохнулась, замерла от того, как хорошо это было. У нее было странное чувство, будто читает не она сама, а кто-то невидимый, стоящий рядом, читает ей, негромким, усталым, глубоким голосом. От этого становилось немного жутко, но не страшно жутко, а прекрасно жутко, как в детстве.

Теперь каждый вечер перед сном она читала эту удивительную книгу. Через две недели, уже зная ее почти наизусть, набралась смелости и открыла ивритский текст. Читать было трудно, словарь не помогал – он был словарем современного, не библейского языка. О многом проходилось догадываться, она продиралась сквозь текст, как сквозь густой лес, отгибая ветки, наклоняясь к земле, протискиваясь между словами, как между стволами. Это было чрезвычайно трудно и необыкновенно интересно.

Глава 12

I

В середине марта позвонил Илья, спросил:

– На праздник к Соне придете в воскресенье?

– Приду, – сказала Марго.

– С вас кило сыра, шестнадцать свечек и тортик.

В воскресенье в четыре часа Марго стояла у фонтана. Илья появился внезапно, ниоткуда, словно сдернул шапку-невидимку, прошел мимо, спросил, не глядя на Марго:

– Хвостов нет?

– Вроде нет.

Он ушел в сторону остановки, она пошла следом. Ехали долго, дважды пересаживались. Стемнело, и Марго окончательно перестала понимать, куда они едут, просто сидела и смотрела на кроличью ушанку Ильи, мелькающую между чужими спинами. Смотрела, не отрываясь, и все равно прозевала, едва успела выскочить следом за ним в темноту узкой длинной улицы. Илья ждал, из-за угла вынырнули еще двое парней и девушка, поздоровались с ним за руку. Вместе они прошли до конца улицы, свернули во двор большого дома с закрытыми ставнями, поднялись на крыльцо. Илья постучал условным стуком, дверь отворили. В темных сенях Марго сбросила пальто в большую груду одежды, лежавшую прямо на полу, сменила сапоги на туфли. За дверью смеялись, разговаривали, пели люди. Она поправила наощупь, без зеркала, волосы, одернула юбку и вошла вслед за Ильей в комнату. Прямо за дверью веселый парень в белом махровом халате, на который были приклеены разноцветные бумажные звезды, вручил ей картонный клоунский колпак и детскую погремушку. В большой, низкой, жаркой комнате пили, пели, говорили и смеялись человек тридцать, не меньше, все в колпаках, многие в непонятных, нелепых нарядах, в масках, в смешных пластмассовых очках с носом и усами, вроде тех, что надевают на новогодних карнавалах. Она привычно поискала глазами Женю с Яшей, вспомнила, что позавчера они уехали в Москву и сейчас уже гуляют по Вене, наверно. Из шума и гама вдруг вынырнул рыжий парень, тот, что провожал ее с Жениной свадьбы, сказал радостно: «Привет. А мы тут Пурим отмечаем». Он был уже основательно пьян, и Марго поморщилась. Он заметил, изрек назидательно, покачивая пальцем перед ее носом:

– В Пурим надо пить. Адлойеда, понимаешь? – и снова исчез в мелькании лиц, нарядов и голосов. Высокая худая женщина, похожая на породистую лошадь, подошла к Марго, протянула ей пластмассовую синюю кружку с вином, сказала пьяно:

– Я – Инна, а ты?

– Ри… на, – принимая кружку, ответила Марго. Было смешно оставаться трезвой, и она опрокинула кружку одним махом. Женщина одобрительно улыбнулась.

– Ша, евреи, – крикнул кто-то в глубине комнаты. – Ша, начинаем Пуримшпиль. Артисты ко мне, остальные на пол, стульев на вас не напасешься.

Народ начал усаживаться. Марго в узкой нарядной юбке с трудом опустилась на пол рядом с Инной. У дальней стены, возле печки, за подвешенной простынкой копошились и хихикали, потом простынку отдернули.

На резном стуле с высокой спинкой сидел полный человек с приклеенной мочальной бородой, в темной длинной накидке и бумажной короне. В руках он держал обернутую фольгой лыжную палку. Человек стукнул палкой об пол, требуя тишины, и заговорил:

– Случилось это давным-давно, в дни вавилонского пленения, в далекой стране Персии. После смерти царя Кореша правителем Персии стал я, Ахашверош, бывший царский конюший. Я царствую от Индии до Эфиопии, над ста двадцатью семью народами. Весь мир находится под моей пятой, и все евреи планеты живут в моей империи. Сегодня, на третий год своего царствования, я устроил пир для всех своих министров и слуг, для начальников войска персидского и мидийского, для всех вельмож и сатрапов.

Два парня в жилетках из золотой бумаги вынесли и поставили стол, покрытый тяжелой, до пола, бархатной скатертью. На столе в большой цветной миске лежали бутафорские фрукты. Несколько человек, одетых смешно и странно – один в милицейской фуражке, второй с настоящей спортивной шпагой на боку, третий в женском шелковом халате с попугаями, – сели за стол. Люди вокруг Марго смеялись, узнавали знакомых, хлопали. Появилась царица, немолодая, дородная, очень сильно накрашенная женщина, долго и громко скандалила с царем, кричала «ой-вей» и была уведена за печку парнями в жилетках. Царь стукнул палкой об пол, велел ее казнить и найти ему новую жену. Из-за печки выскочили пять девушек в купальниках, зрители застонали от восторга. Царь выбрал высокую красивую девушку, так увешанную браслетами, цепочками и кулонами, что каждое движение ее отзывалось тихим звоном. Девушка ушла за печку и вернулась в длинном вечернем платье.

Марго не понимала, но смотрела и слушала жадно, взахлеб, запоминала имена, чтобы потом найти, почитать. Странное чувство не оставляло ее, будто она заглядывала, щурясь и плохо видя, из темного коридора в залитую светом комнату.

Вышли два парня в чалмах из полотенца и в синих рабочих халатах, подпоясанных толстой бельевой веревкой, у одного веревка была покрашена в зеленый цвет. Царь объяснил, что это Мордехай, дядя его новой жены Эстер, и Аман, его главный визирь. Мордехай отказался поклониться Аману. Оскорбленный Аман топнул ногой и потребовал истребить всех евреев тринадцатого числа месяца Адар. Мордехай воздел руки кверху и ушел за печку. Эстер пригласила царя и Амана на пир и призналась, что она еврейка. Царь поцеловал ей руку и приказал вместо евреев повесить Амана и назначить главным визирем Мордехая, Мордехай вышел из-за печки в шикарном, расшитом золотом бухарском халате и такой же тюбетейке. Ахашверош, просидевший все представление, не вставая, поднялся на ноги, снова ударил лыжной палкой в пол и крикнул:

– Празднуйте же, евреи, праздник Пурим. Пейте и веселитесь. Адлойеда. И будьте как Мордехай.

Поднялся ужасный гам. Все шумели, кричали, топали ногами, трясли погремушками. Тут же пошла по кругу быстрая темноволосая девушка с подносом, на котором лежали треугольные пирожки, густо посыпанные маком.

– Что такое адлойеда? – спросила Марго у Инны, все еще сидевшей рядом.

– Питие до забы́тия, – хихикнула Инна. – Пойдем выполним заповедь.

С трудом поднявшись, она ушла. Из-за печки начали выходить артисты, все еще в костюмах, но с пластмассовыми кружками в руках.

– Почему праздник сегодня? – спросила Марго у сидевшего рядом человека в клоунском двухцветном костюме и с красным шариком на носу.

– Сегодня четырнадцатого адара, – сказал он. – По еврейскому календарю.

– А год какой?

– 5744-й, – подумав, ответил клоун. Красные точки на его щеках уехали к ушам, и Марго поняла, что он улыбается, не клоунской, нарисованной, а настоящей улыбкой.

Она вздохнула. Чем больше она узнавала об этой странной жизни, в которой все было другое – другой язык, другие праздники, другой календарь, – тем меньше ее понимала и тем сильнее хотела понять.

– А история эта когда случилась?

– Какая история?

– Ну, Пурим, Эстер, Ахашверош?

Он посмотрел на нее с веселым изумлением, сказал:

– Глубоко вы копаете. Не могу точно сказать, слишком пьян. Ахашверош – это Артаксеркс, кажется. Две тысячи лет с хвостиком.

– А почему надо напиваться?

– Не напиваться, а пить и радоваться. Пурим – это праздник победы добра. Один усатый товарищ тоже умер в Пурим, кстати.

– Откуда вы все это знаете?

– Отовсюду, – пожал он плечами, вставая. – Дедушки, бабушки, родители, книжки.

«Какие книжки?» – хотела спросить Марго, но он уже ушел.

Заиграла музыка, люди поднимались с пола, становились в круг. Марго тоже втащили, заставили выпить еще одну кружку плодово-ягодного, прицепили в хвост человеческой змеи, что вертелась пестрым быстрым кольцом по комнате. Что-то распахнулось в ней, раскрылось, словно щелкнул какой-то замок, и люди вокруг уже не казались чужими, и песня была понятной, такие простые слова: «гадоль» – большой, «йеладим» – дети, она знала их все и подпевала магнитофону. И праздник был настоящий, древний, не просто назначенный кем-то день армии, или женщины, или труда. Она сбросила каблуки, распустила волосы и ведьмой понеслась по кругу в бешеном танце, забросив руки на плечи соседям и чувствуя их руки на своих плечах. Остаток вечера прошел в пестром тумане. Из тумана иногда выныривали люди, что-то говорили ей, она что-то отвечала, все смеялись, пили, ели треугольные печенья, которые никак не кончались, и танцевали, танцевали, танцевали.

Домой она возвращалась с Инной. Ночью подморозило, на холоде обе быстро протрезвели, шли молча. Инна шагала быстро, Марго едва поспевала за ней. Вдруг Инна остановилась, спросила:

– Ты в Бога веришь?

– Не знаю, – растерялась Марго. – Скорее нет.

– Я тоже не верю. А в Израиле все верят.

– Ну не все уж, наверно.

– Большинство. Как я буду там жить?

– Так не уезжай.

Инна не ответила, они долго шли молча, но когда дошли до города, когда показались трамвайные рельсы и фонари встали ровным четким пунктиром, Инна заговорила:

– В пятом классе мы в музей природы ходили, на экскурсию. Я тогда маленькая была, ниже всех в классе. Пришли в отдел, где чучела, слоны там, тигры, обезьяны, самое интересное, а девчонки встали стеной, меня не пускают, мне не видно ничего. Ну, я в сторону отошла, подруга моя со мной отошла, так учительница нас обратно привела. Я ей сказала, что мне не видно, а одна девочка говорит: «А что тебе видеть, вы, евреи, и так как обезьяны, волосатые, кривоногие и всюду лезете». И все как засмеются.

– А учительница что?

– Сделала вид, что не слышала.

– Может быть, и в самом деле не слышала. И потом, дураки всегда есть.

– Дураки? Не-е-е-т, они не дураки. Да если б и дураки. Я тебе еще расскажу. В шестнадцать лет с братом и родителями в Крыму отдыхала. Там мальчик был местный, на велосипеде очень красиво ездил, всякие штуки классные выделывал. Я все смотрела, смотрела и влюбилась. Он мне записку через брата передал. Начали мы встречаться, на пляже, в парке, на велосипеде он меня катал, за руки держались. Первая любовь, понимаешь, лето, море. Трепет, романтика. А потом он пришел и говорит: «Правда, что твоя фамилия Голдблат?» Да говорю, правда. Он говорит: «Мама запретила мне с тобой дружить, извини». И убежал. Плакал, когда бежал, я видела. Тоже дурак?

– Трус.

– Эта дура, тот трус. Хорошо рассуждаешь. Только жизнь сложнее. У меня медаль была золотая, первое место на олимпиаде по биологии, но меня три года в медицинском срезáли. Санитаркой в больнице отработала, с третьего раза поступила, по большому блату плюс трудовой стаж три года. Но я не об этом даже. Я участковым педиатром работаю. У меня на участке в прошлом году эпидемия дифтерии началась. Частный сектор, Заозерники, черт знает кто привез, откуда, полно народу заразилось. Я начальнице поликлиники говорю, мол, эпидемическая опасность, а она мне говорит: давай справляться своими силами. Если заявим эпидемию, у всех будут неприятности. У тебя в первую очередь, участок же твой. Я ей кричу: да вы что, это же дифтерия, сегодня на участке пять случаев, а завтра уже двадцать пять будет. Если вы не объявите, говорю, я сама на санэпидстанцию пойду. А она на меня смотрит так печально, красивая такая русская женщина, и говорит: «Ну скажи мне, Голдблат, почему это вам всегда больше всех нужно? Ничему вас жизнь не учит». Она кто?

Марго промолчала. Подъехал трамвай, они вошли в пустой вагон, сели на холодные сиденья. Окна были сплошь разрисованы инеем, и Марго вспомнила, как Борька объяснял ей, что чем грязнее и поцарапанней стекло, тем красивее на нем иней. Праздничное настроение улетучилось, было холодно и грустно, и хотелось спрятаться под одеяло с хорошей книгой и жить там всегда. Приближалась ее остановка, она встала, Инна ухватила ее за рукав:

– Анекдот тебе расскажу, слушай. Приходит мальчик заплаканный из садика и жалуется: меня назвали «жидовская морда». Мама ему велит: привыкай! Ты в садике будешь «жидовская морда», в школе, в институте, даже в аспирантуре будешь «жидовская морда». А вот когда получишь Нобелевскую премию, станешь великим русским ученым.

Она засмеялась сухим резким смехом. Марго дернула плечом.

– Не смешно? – спросила Инна. – Мне тоже не смешно. Потому что до Нобелевской премии не все дотягивают.

– Но можно же противостоять, – вспомнив Борьку, после паузы сказала Марго.

– Ну да, ну да. Достоинство защищать, в суд подавать в товарищеский, морду бить. Но бить морду придется всей стране почти. Или уезжать.

– У тебя есть вызов?

– Женя обещала прислать. Женю Брюкнер знаешь?

– Знаю. Мне тоже обещала, – обрадовалась Марго.

Она хотела попросить у Инны телефон и адрес, но следующая остановка была ее, сонный водитель сердился, что она застряла на подножке, и она спрыгнула в предутренний мороз, поежилась и поплелась домой, надеясь, что всегда можно связаться через Илью.

После Пурима все завертелось бешеной белкой. То ли Илья был более активен, чем Женя, то ли Марго заслужила чье-то доверие, то ли просто многие уехали и еврейская эта компания скукожилась донельзя, но теперь она ходила куда-нибудь каждые выходные. Концерты со шляпой, в которую все кидали трешки, пятерки, десятки на помощь безработным отказникам, совместное чтение «Эксодуса», пасхальный седер. Было интересно и немного страшно, у нее не было ни счастливой уверенности многих, что рано или поздно все кончится Израилем, ни желания, чтобы все кончилось именно так.

– Ты хочешь уехать? – спрашивала Ленка, и Марго неизменно отвечала:

– Нет.

– Тогда зачем ты туда ходишь, рискуешь? Если тебя там застукают – пиши пропало. Печатать больше не будут.

– А меня и так не печатают, – отмахивалась Марго.

Это была неправда. Не печатали ее потому, что писала плохо, два вымученных рассказа, о смерти матери и о разводе, что она под Люськиным нажимом отправила в «Юность», попросту никуда не годились, она была благодарна журналу за то, что не напечатал. И с тех пор, вот уже больше года, не написала ни строчки. На Люськины уговоры показать ей рукопись второй книги отвечала, что книга еще не дописана, и это тоже было неправдой. Время от времени Марго доставала папку из ящика, перечитывала пару страниц, иногда поправляла слово-другое и снова убирала папку в ящик. Что за сила мешала ей отправить рукопись в редакцию, она даже самой себе не могла ответить, даже ночью под одеялом, в тот миг между явью и сном, когда всплывают неприятные честные мысли, что днем удается запихнуть на дно себя. Но знала совершенно точно: «Нельзя».

– Так и будешь сидеть младшим библиотекарем? – сердилась Ленка.

– Библиотекарь – прекрасная профессия, – вяло то ли огрызалась, то оправдывалась Марго. – Я люблю книги.

– Прекрасная профессия с прекрасной зарплатой, – саркастически замечала Ленка.

– А мне много не надо.

– Как я вижу, так тебе после развода вообще ничего не надо, ходишь общипанной курицей. Если так любишь, зачем разводилась?

– Да не в нем дело, – отмахивалась Марго.

– А в чем?

Если бы она знала ответ. Жизнь развалилась на составные, была библиотека, были еврейские дела, была Ленка, все вроде было – работа, увлечение, подруга, – но вместе это никак не складывалось, жизнь была похожа на плохо сшитое лоскутное одеяло, в котором между лоскутами просвечивала пустота.

II

Первое время после Жениного отъезда Марго подходила к почтовому ящику как к мине – медленно, осторожно, затаив дыхание. Открывала, доставала «Комсомолку» или «Иностранку», подписку на которую выиграла на работе. Изредка попадалась поздравительная открытка от Лиды или от Гороховой, еще реже – письмо от Катерины. Внимательно, настороженно она оглядывала серую жестяную внутренность ящика и закрывала с облегчением. Вызова не было, жизнь оставалась прежней. Через пару месяцев она решила, что Женя или передумала, или забыла свое обещание, к ящику стала подходить без опасения, и Израиль перестал ей сниться по ночам. Поэтому, достав из почтового ящика длинный голубоватый конверт, она поначалу не испугалась, а только удивилась – конверт был явно официальный, а она уже давно никуда ничего не посылала и никаких ответов не ждала. Засунув конверт в сумку, она побежала на остановку – проспала и опаздывала. На работе сразу навалились дела, и о конверте она вспомнила только во время обеда, достала, надорвала, не глядя, вытащила голубоватый лист и подавилась бутербродом.

Татьяна Владимировна, вместе с которой они сидели в крохотной подсобке – в читальном зале есть не разрешалось, двинула ей кулаком по спине, принесла стакан воды, спросила участливо:

– Опять отказ?

– Отказ, – ухватившись за слово, как за спасательный круг, сказала Марго. – Опять отказ. Я сейчас приду, Татьяна Владимировна, я только…

Что «только», она так и не придумала, просто вышла, почти выбежала из подсобки, чувствуя на себе чужой взгляд, добежала до служебного туалета, заперлась в кабинке, достала из кармана мятый конверт, вытащила такой же мятый голубоватый лист, прочитала:

Согласно вашей просьбе имею честь сообщить Вам от имени Министра Иностранных Дел, что перечисленным лицам будет разрешен въезд в Израиль в качестве иммигрантов. Визы будут выданы, если не окажется медицинского или другого препятствия.

Ниже крупными буквами стояло:

Бородина Маргарита Алексеевна, 1952 г. р.

Она аккуратно, по складочкам, сложила лист и убрала в конверт, умылась, сделала два глубоких вздоха и вернулась в читальный зал. Весь день она работала, не замечая работы. Лица читателей, выдаваемые книги, сделанные запросы, все то, что обычно занимало ее так сильно, что Татьяна Владимировна изумлялась: «Не понимаю, Рита, что тут такого интересного», – все проплывало мимо, смутно различимое, словно сквозь толщу воды. К вечеру она совсем изнемогла и домой, против обыкновения, поехала на трамвае.

Дома, поставив чайник на плиту и достав из шкафа бутылку «Лидии», она вытащила конверт, разложила на столе лист и долго, внимательно его читала, сначала по-русски, потом на иврите. Отправителем была не Женя, а некто по имени Арье Эшель. Было непонятно, что тут имя, и что – фамилия. Она взяла словарь Шапиро. Теперь он жил у нее дома, возвращаясь в библиотеку, только когда намечалась очередная проверка. Арье – это лев, сообщил ей Шапиро, и она вспомнила, что уже знала когда-то это слово. Эшель – тамариск. Лев Тамарискин или Тамариск Львов? Она принялась по третьему разу изучать скупые строчки, думая о всяких мелочах вместо того, чтобы думать о главном. О главном думать было страшно. Хотелось убрать вызов в самый дальний ящик стола и забыть. Но голубоватый листок, лежавший на кухонном столе, задавал вопрос и требовал ответа.

Она посмотрела на него с раздражением, убрала в конверт, сказала то ли ему, то ли себе: «Не хочу» и отправилась спать, так и не выпив чаю, и не открыв «Лидию».

Против ожиданий, заснула она быстро, и всю ночь ей снился Борька. Он плыл по морю, разрезал воду уверенными резкими взмахами, уплывал от нее все дальше и дальше, не оглядываясь, а она молчала, не звала его, не махала ему с берега рукой или шляпой, просто стояла и смотрела, пока он не исчез, не превратился в неразличимую точку далеко на горизонте. Проснулась она в отвратительном настроении, долго размышляла, не сказаться ли больной, но все-таки потащилась на работу, промолчала весь день, отвечая короткими «да» и «нет» на все вопросы. Татьяна Владимировна сочувственно вздыхала, потом появилась Люська, расспрашивала, что за отказ, на что и откуда. Марго соврала, что на те же рассказы, только из «Знамени». Люська нахмурилась, велела Марго взять себя в руки, не позволять личной жизни разрушать ее литературную карьеру, поскольку если она продолжит в том же духе, то и сама Люська начнет в Марго разочаровываться. Выговорившись, она постояла, ожидая ответа, но Марго молчала, и Люська ушла.

Вернувшись домой, Марго засунула конверт в случайно, вслепую, вытащенную с полки книгу, вернула книгу на полку и несколько дней усиленно не вспоминала о нем. На пятый день, в воскресенье, она не выдержала, вытащила из ящика зеленую тетрадку, открыла, обнаружила, что остался только один чистый лист. Проведя по нему сверху вниз жирную черную линию, она написала слева «За», а справа – «Против».

Против – чужая страна, бесполезная в Израиле профессия, чужой язык, который, это она поняла точно за три года, никогда, как бы хорошо она на нем ни говорила, никогда не станет своим. Против – Ленка, против – три могилы на Корачевском кладбище, никому на этом свете не нужные, кроме нее. Против – риск, что ее не выпустят и она останется здесь, но уже не Маргаритой Бородиной, а Риной Рихтер. Это была стыдная мысль, настолько стыдная, что она закрыла тетрадку, не стала писать никаких «за». Писать не было смысла, можно было исписать всю страницу разнообразными причинами и поводами, но не уехала бы она из-за колбасы, и даже из-за Лувра и Прадо не уехала бы. Настоящих же причин было только две: быть собой и быть с Борькой. Ни того, ни другого ей Израиль не обещал. Так ничего и не решив, она позвонила Ленке и напросилась в гости на следующее воскресенье.

– Случилось что? – спросила Ленка.

– Ничего плохого, – успокоила Марго, – расскажу, когда приеду.

– Да приезжай, конечно, паковаться поможешь.

– Неужели ордер получили?

– Получили! – закричала Ленка. – Сама не верю.

Неделю спустя, сложив в сумку пижаму, бутылку «Лидии» и две маленьких шоколадки «Аленка», купленных по счастливому случаю, Марго отправилась на вокзал. Проходя мимо дома ИТР, она почувствовала привычный уже легкий укол совести – Арнольд все еще был в тюрьме под следствием. При каждой встрече она пыталась расспрашивать Илью, тот долго отмалчивался, но месяц назад, когда они праздновали День независимости Израиля, буркнул, что дело мутное, у Арнольда, помимо кассет, еще много чего нашли. На вопрос, не стоит ли ей, Марго, сходить в КГБ и объяснить, что кассеты Арнольд делал для нее, Илья отвечать не стал, только покрутил выразительно пальцем у виска.

– Но это же правда, – сказала Марго.

– Ты что думаешь, если тебя посадят, его выпустят, что ли? – рассердился Илья. – Вроде умная, так не будь дурой.

Он был прав, совершенно прав, это же говорил ей и Яша, и все же каждый раз, проходя мимо знакомого желтого дома, Марго вспоминала Арнольда и ежилась от внутренней неловкости.

– Ну, рассказывай, кто он? – едва открыв дверь, спросила Ленка. Спросила с такой надеждой, с такой радостью за Марго, что было ясно – говорить ей сейчас о вызове нельзя, невозможно.

– Нет никакого его, – сказала Марго. – С чего ты взяла? Я просто соскучилась, вот и все.

– А я-то обрадовалась, – сказала Ленка, пропуская ее в комнату. – Эх ты, не могла подругу порадовать. Мы тут одни, между прочим, Серега поехал детей к матери отвозить, чтоб под ногами не путались. Машину на послезавтра заказали, завод Сереге дает. Так что свобода, подруга, свобода. Хочешь в киношку пойдем, хочешь в кафе или дома тяпнем. А хочешь, пошли на новую квартиру, у меня ключи есть.

Крошечный коридор был так заставлен ящиками и коробками, что в комнату Марго протискивалась боком.

– Собираться же надо? – спросила она Ленку.

– А мы в четыре руки, быстренько, я тебе сейчас халат выдам, и вперед.

Работали быстро, слаженно, Ленка снимала с полок бокалы, чашки, тарелки, Марго заворачивала их в старые Серегины носки, укладывала в большой фанерный ящик, заталкивала в пустое пространство старые газеты. Ленка болтала, рассказывала о детях, о работе, жаловалась на нового главврача, решившего, что больнице нужна стенгазета, и принуждавшего всех туда писать.

– Прикинь, я после ночного дежурства, еле на ногах стою, мне бы домой, хоть поспать чуть-чуть, скоро уж детей из садика забирать, а этот гад меня в коридоре перехватывает, и как пошел нудить. Елена Викторовна, почему вы до сих пор не сдали статью о профилактике бытовых травм, сейчас лето, физическая активность повышена, это очень актуальная тема. Достал. А я возьми да брякни: Данир Амирович, тем, кто уже в больнице, моя статья не поможет. А те, кому могла бы помочь, пока что не в больнице. Так он обиделся ужасно, разбушевался, что вы говорите, это нешуточное дело, общественная нагрузка, я вам выговор объявлю.

– И?

– Обещала написать. Выговор мне ни на фиг не нужен. Слушай, а может, ты за меня напишешь?

– Я же не знаю о чем.

– Да ерунда, это я тебе за раз объясню. Вытирать пол насухо после уборки; покупать домашнюю обувь на нескользящей подошве. Не выставлять вперед прямые руки при падении. Если падаешь назад, расставлять руки в стороны. Не бином Ньютона, нечего тут знать особо.

– Ну так и напиши, так складно все излагаешь, – засмеялась Марго.

– Да не умею я, там надо всякой воды разводить.

– Ладно, напишу.

Через три часа, упаковав всю посуду, кроме трех граненых стаканов, трех алюминиевых мисок и старой чугунной сковородки, они сотворили большую, на шесть яиц, глазунью. Ленка достала литровую банку соленых огурцов, похвасталась:

– Сама солила, с материного огорода. Слушай, тут у Сереги пять бутылок заначка, на завтра. Шоферу и еще там с работы его придут помогать, загружать-разгружать. Я вот думаю, не много ли им будет, пять бутылок на четверых.

– Я привезла «Лидию», – вспомнила Марго.

– Ну давай тогда «Лидию». Давай открывай, тяпнем и рассказывай, я же вижу, не просто так ты приехала.

– Я… – начала Марго и не смогла, выпила густого, сладковатого, пахнущего летом вина и закончила: – Да нечего рассказывать. Настроение плохое, вот и все.

– Понятное дело, что плохое, – сердито сказала Ленка. – Живешь в никуда. Ты хоть пишешь что-нибудь?

Марго помотала головой, налила себе еще вина, подняла стакан, рассматривая на свет пурпурно-красную, с рубиновым отсветом жидкость.

– А почему не пишешь?

– Не пишется.

– Не понимаю я тебя. Лучшие годы, и на что ты их тратишь. Будь они неладны, все эти твои еврейские дела.

– Почему? – ставя стакан на стол, спросила Марго. – Почему будь они неладны?

– Не было бы этого всего, жила бы как человек. Не развелась бы, детей бы с Глебом завели, книжек десять уже написала бы, точно. Была бы знаменитой писательницей.

– И не знала бы, кто я на самом деле.

– Ну и не знала бы. Когда человек чего-то не знает, ему от этого ни холодно, ни жарко.

– А родители мои?

– Родителям твоим и подавно ни холодно, ни жарко. Или они тебя в этом кагале так распропагандировали, что ты в бога веришь?

– Ни во что я не верю, – сказала Марго, подчищая корочкой тарелку и не глядя на Ленку. – Дай мне бумагу с ручкой, буду про травмы писать.

Вечером вернулся Серега, привез от матери банку кваса и колбасу. Марго с Ленкой соорудили окрошку, Серега сказал задумчиво, что пять бутылок на завтра – это с большим запасом. Ленка засмеялась, достала недопитую «Лидию». Остаток вечера они провели, распевая песни под Серегину гитару, потом он ушел ночевать на новую квартиру, а они с Ленкой уместились вдвоем на раскладном диване, как в давние-давние времена, и полночи эти времена вспоминали. Утром приехал грузовик, увез вещи и Ленку с Серегой, Марго осталась одна в ставшей неожиданно просторной малосемейке, вымыла полы, осмотрелась внимательно, не осталось ли где чего, вернула ключи вахтерше и поехала на вокзал. Ленка на вокзал опоздала, и про вызов Марго ей так и не сказала.