Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

– А жена на что?

– Для земных удовольствий, – не удержавшись, брякнула Марго, и мать посмотрела неодобрительно. Марго чмокнула ее в щеку, сняла плащ, бросила на спинку кресла, спросила:

– Мам, никаких писем для меня не было?

– Да нет вроде, – припоминая, нахмурилась мать. – Что за письма ты ждешь, из редакции, что ли?

Марго кивнула. Писем не было, и это была еще одна заноза, мешавшая жить. Поиски зашли в тупик. Ленкины приятельницы, обшарившие все городские больницы, до которых смогли добраться, выяснили, что в тринадцати из семнадцати больниц не сохранились архивы 1954 года, а в двух из четырех больниц, сохранивших архивы, никаких упоминаний о молодой паре, погибшей в аварии, не было. Оставалось еще две больницы, до чьих архивов добраться не получалось, и надежд на то, что этот путь куда-то приведет, у Марго не было.

Раздобытая в старой газете фотография Марцинкевича, отца Игоря Калюжного, не имела ничего общего с портретом Бабарыко, нарисованным Маломедовой, Горохова так и не нашла ничего нового в белорусских архивах. Вспомнив о Гороховой, Марго встрепенулась, спросила мать:

– Ты помнишь, Женя к нам в воскресенье приходит?

– Уж небось помню.

Женя Гохберг матери нравилась. Иногда Марго думала, что для матери Женя была бы идеальной дочкой – тихая, спокойная, симпатичная, вежливая, коса до пояса, увлекается бальными танцами, собирается стать учителем немецкого. В Жене было все, чего матери не хватало в Марго, и мать покровительствовала ей с удовольствием – набивала сумки пирожками, котлетами и пельменями, давала хозяйственные и жизненные советы, а когда год назад Женя сильно простудилась, заставила Марго забрать ее из общежития к ним домой и неделю самоотверженно Женю выхаживала. С Женей они обсуждали фильмы, вроде сегодняшнего грузинского, Женя советовала матери, какие книги взять в библиотеке, и прошлым летом мать совсем было собралась в Белоруссию к Гороховым на дачу, но так и не выбралась из-за свадьбы. На свадьбу мать Женю тоже пригласила. К удивлению Марго, она пришла не одна, а с мальчиком. Мальчик был худой, ушастый, кудрявый, носатый, в больших очках, которых он стеснялся и то надевал их, то снимал, беспомощно глядя на расплывающийся мир большими выпуклыми глазами. Он так вдруг напомнил Марго Борьку, что пришлось бежать в туалет и там успокаиваться. Прибежавшей следом Ленке Марго сказала, что хочет подтянуть колготки. Ленка вздохнула, но говорить ничего не стала, ушла.

Борьку забыть не получалось. Она уговаривала себя, что прошло шесть лет, он наверняка давно и прочно женат, иначе она услышала бы от него хоть полсловечка, несмотря на все запреты. Она напоминала себе, что годы идут, убеждала себя, что из двоих всегда кто-то любит сильнее, и это необязательно должна быть она. Это мог быть и Глеб. Глеб и в самом деле был очень хорош. В сущности, у него имелся только один недостаток – он был не Борька.

На третьем курсе Борька вдруг сказал ей:

– Если мы поженимся, ты сможешь уехать с нами.

Он поймал ее в университете между парами, прибежал из своей прачечной, красный, запыхавшийся, взъерошенный.

– Ты мне предложение делаешь? – засмеялась Марго, уверенная, что он шутит.

Но он не шутил, он рухнул на колени, на снег, посреди площади между главным зданием с его белыми колоннами и новым многоэтажным корпусом, и достал из кармана пальто маленькую коробочку. Испугавшись, Марго быстро толкнула его и упала рядом, громко смеясь, чтобы идущие мимо любопытные студенты поняли, что это просто шутка, два старых товарища резвятся в снегу.

– Ты чего? – удивился Борька.

– А ты чего? – прошипела Марго. – Ты с ума сошел, надо мной теперь весь факультет будет смеяться.

– Но ты согласна? – спросил он. Как всегда, его занимало главное, и только главное, мелкие подробности жизни никогда не были ему интересны.

– Нет, – сердито фыркнула Марго. – Во-первых, так не делают, во-вторых, куда я мать дену, ты не подумал?

– Я подумал, – быстро сказал он. – Она тоже будет член семьи. Я должен еще это уточнить, но…

Марго не стала больше слушать, поднялась, забросила сумку за плечо и быстро пошла ко входу в главное здание. Истфилфак учился в новом корпусе, но до массивных дубовых дверей было ближе, чем до стеклянной вертушки, к тому же в новый корпус пускали всех, а в главный, где сидело все университетское начальство, – только по студбилету, и она позорно сбежала, спаслась от Борьки в высоком просторном вестибюле, увешанном старинными портретами в позолоченных рамах. Академики на портретах смотрели на нее осуждающе, старинные часы тикали сердито и нервно, ей было стыдно и грустно, очень грустно. Она вдруг поняла, что выезд, за который вот уже шесть лет боролась вся Борькина семья, – это не просто привычное, слегка надоевшее слово, он и в самом деле может случиться, этот выезд. Что же тогда будет с ними, с Борькой и с ней? Хотелось плакать, но она так долго отучала себя плакать, что слезы не текли. Пройдя широким темноватым коридором, она вышла во внутренний двор, села на скамью в крытой галерее, достала сигареты. На пару все равно опоздала, спешить некуда, и есть о чем подумать.

Уехать она не могла, мать оставлять было нельзя. Ни оставлять, ни трогать с места. Представить себе мать, живущую где-то, кроме Корачева, было невозможно. Даже в трехдневную поездку на теплоходе она выбиралась с трудом и неохотой и любой профсоюзной путевке предпочитала санаторий «Березка» на Круглом озере на окраине города.

Она не могла уехать, Борька не мог остаться. Что ждет его здесь, если ни один городской вуз не пропустил его дальше первого вступительного экзамена? Мальчиком на побегушках в прачечной, разнорабочим на стройке можно работать год, два, три, но не всю жизнь.

Из здания вышла парочка. Держась за руки, они направились к скамье, на которой сидела Марго. Она встала, потушила сигарету и улыбнулась им. Счастливые люди, над ними не висит, не раскачивается безжалостным маятником жуткое слово «выезд». Уже начало темнеть, когда она вышла из главного корпуса и увидела Борьку, сидевшего на основании одной из колонн, прямо напротив входа.

– Вовремя, – сказал он, вставая, – а то я тут совсем подмерз, а внутрь этот ваш цербер не пускает.

Он протянул руку, снял у нее с плеча тяжелую сумку с учебниками, и тогда на виду у всех, у вредного университетского швейцара дяди Пети, у студентов юрфака, веселой толпой валивших из дверей, у профессора с черной тростью, в серебристой шапке-пирожке, стоявшего у входа, она поцеловала его. Студенты заулюлюкали, профессор улыбнулся, дядя Петя нахмурился, но ей было все равно. С этого момента и до самого отъезда в нее словно вставили часы, и постоянно – дома с матерью, в университете на лекциях, с подружками, в одиночестве, даже с Борькой, и, может быть, сильнее всего именно с Борькой – она ощущала их беспрерывное тиканье – и каждая прожитая минута напоминала ей, что до отъезда осталось на минуту меньше.

– Я пойду, мам, – сказала она, с трудом вернувшись из давних времен. – Помни, в субботу ты у нас, в воскресенье мы у тебя.

– Да помню я, помню. У меня уж и подарок заготовлен. Не приставай, все едино не скажу, сюрприз.

Марго засмеялась, еще раз чмокнула мать в щеку, подхватила плащ и ушла.

Глеб ждал ее, она быстро собрала ужин, накрыла на стол так, как он любил, – с ножами, с салфетками, с красивыми, тонкими, чешского стекла стаканами.

– Меня посылают в Москву, в командировку, – сказал он за ужином. – Поедешь со мной?

Марго не ответила, сидела молча, возя по тарелке наколотый на вилку кусочек картошки. Мать всегда ругала ее за то, что играет с едой, а Глебу было все равно. Он был не капризен, спокоен, терпелив, нежен в постели, он много знал и много умел, он ей нравился, с ним было интересно и приятно, она даже скучала по нему, когда он уезжал в командировки, но при мысли о нем ей не делалось жарко, и не пробивала дрожь от его прикосновений. Может быть, Ленка права, так и вправду бывает только один раз, первый.

Ленка давила на нее даже больше матери, говорила:

– Вот смотри на нас с Серегой. Я за него выходила не по любви, а по расчету, а погляди на нас теперь – жить друг без друга не можем.

– У Сереги прииски золотые в наследстве? – засмеялась Марго.

– Приисков нет, – серьезно ответила Ленка. – Но из хорошей семьи, родители ладят, значит, пример у него перед глазами правильный, опять-таки не красавец, но симпатичный, в люди выйти не стыдно, умный – и дети будут умные, и карьеру сделает. Вот тебе и расчет.

– Что ты на себя наговариваешь, – растерянно сказала Марго, но тут зазвонил телефон, и мать просунула голову к ним в закуток:

– Лен, тебя.

Ленка побежала к телефону, закричала радостно на всю квартиру:

– Привет, солнце, как ты там, справляешься? Он ест? Ладно, чмок-чмок, целую, возвращаюсь на 17:20.

Вернувшись к Марго, сказала, улыбаясь кошачьей довольной улыбкой:

– Позвонил. Он с утра дрых вместе с Коськой, ночью Костян ему праздник устроил, до четырех утра песни пел. Ничего, полезно папашке, больше любить будет.

«А ведь она права, – подумала Марго, – мы любим тех, кому отдаем, тех, кто влезает в нашу жизнь, а не наблюдает со стороны. Тех, кому от нас что-то нужно».

Борьке всегда было что-то нужно от нее – чтобы она учила французский, знала наизусть всех римских императоров, умела готовить плов – до сих пор Марго не поняла, для чего сдался ему этот плов, – не боялась высоты. Он всегда заставлял ее, она сердилась, спорила, отказывалась – и учила, запоминала, готовила, жила. А Глебу от нее ничего не надо было, ему она была хороша такая, как есть, и это было прекрасно, с одной стороны, но с другой – невыносимо скучно. И Москва была очень кстати.

– Когда, – спросила она, – когда посылают?

– В следующую среду, на неделю.

– Тогда поеду, – сказала Марго. – На той неделе первые три дня отработаю, а на следующей – последние.

II

Во вторник вечером, перед отъездом, она заехала к матери попрощаться. Домой шла пешком и, проходя мимо старых домов, подумала, что надо бы зайти к Липкиным, узнать, как у них дела. Время от времени она звонила Нонне Семеновне, но говорить было не о чем, не книги же обсуждать по телефону. Глянув на часы, она свернула во двор, вошла в старый подъезд, прошла длинным темным коридором, постучала в последнюю дверь. Ей долго не открывали, хотя в комнате явно кто-то был, слышны были шаги, звук льющейся воды, долго затухающий металлический звон. Марго уже собралась уходить, когда дверь открылась, и Нонна Семеновна, растрепанная, всклокоченная, в клеенчатом фартуке поверх халата, посмотрела на Марго странно-раздраженным взглядом, словно Марго мешала ей разглядеть что-то важное в коридоре.

Марго невольно отступила на шаг, Липкина вздрогнула, сказала хрипло:

– У мамы был инсульт месяц назад.

– Я… я не знала. Как она?

– Лежит, – с непонятной, то ли злой, то ли иронической интонацией сказала Нонна Семеновна.

– Я могу помочь?

– Вы же не Бог.

– Тогда я пойду, – растерянно сказала Марго.

– Подождите, у меня для вас есть письмо.

Она отступила в комнату, закрыв за собой дверь, через пару секунд вернулась, держа в руках длинный белый конверт.

Марго взяла письмо, но спасибо сказать не успела, Липкина буркнула «до свиданья» и захлопнула дверь.

Марго вышла на улицу, подошла к ближайшему фонарю. «Бородиной М.А.» было выведено тонкой фигурной вязью ровно в центре конверта. Она не стала расклеивать конверт, просто надорвала сбоку, вытащила плотный белый лист, исписанный той же мелкой вязью.

Уважаемая Маргарита Алексеевна!

Месяц назад я вышел на пенсию. Перебирая напоследок все недоделанное и незавершенное за 52 года профессиональной деятельности, я вспомнил о вас.

Два года назад ваша решительность произвела на меня впечатление. Когда-то я и сам был таким же молодым и бесстрашным. Впрочем, это неважно. К делу.

Если вы помните, тогда я сказал вам, что фамилия Марцинкевич мне не знакома. Это не совсем точно. Дело в том, что через девять лет после гибели ваших родителей в Корачеве случился крайне неприятный казус: застрелился молодой офицер-гэбист, свежий выпускник училища. Случай был очень громкий, замять полностью не получилось. Не знаю, кто был источником слухов, но слухов было великое множество, и самый настойчивый был такой: парень застрелился, узнав, что его отец служил полицаем и принимал участие в расстрелах советских граждан. Отца вроде бы опознал кто-то из его жертв, его посадили, но не расстреляли, чтобы скандал не дошел до Москвы. Что было дальше и насколько слухи соответствовали истине – сказать не могу. Фамилия парня, как вы, наверно, уже поняли, была Марцинкевич.

Таковы факты. О догадках своих умолчу, тем более что у вас на плечах тоже имеется неплохая голова и вы вполне можете делать собственные догадки. Наверняка уже делаете, судя по тому, что тогда вы задали мне этот вопрос.

Вот и все, что я хотел сказать. Одно из преимуществ старости – начинаешь меньше думать о земном и больше о вечном. Начинаешь искупать грехи. Свою вину перед вами я искупаю этим письмом.

С уважением, Розенштейн Григорий Лазаревич.

P. S. Ни адреса вашего, ни телефона я не знаю, так что письмо вам передаст Ребекка.

Марго дочитала, сложила лист пополам, и еще раз пополам, и еще, пока он не стал меньше спичечного коробка. Тогда она снова расправила его, вложила в конверт, постояла немного, прислонившись к фонарному столбу. Мимо прошла пожилая пара, поглядела на нее с недоумением. «Надо же, такая прилично одетая, а на ногах еле стоит», – сказала женщина мужу. Марго собралась, оторвалась от столба и побрела домой.

Предновогодняя Москва шумела ярмарками, пахла мандаринами и елками. Люська составила список издательств и журналов, в которые надо зайти, и Марго послушно обошла их всех, оставляя рукописи, а в издательствах – еще и изданную в Минске книжку. Что-то изменилось то ли в редакциях, то ли в ней самой – она была намного спокойней, чем в свой первый визит два года назад, и редакторы смотрели на нее по-другому, а двое даже вспомнили, спросили, не она ли автор «На холме и под холмом», а когда Марго подтвердила, что она, оба переложили ее рукопись в другую, гораздо менее пухлую стопочку. Поэтому она не сильно удивилась, когда на пятый день спозаранку в гостиничном номере зазвонил телефон. Глеб, уверенный, что ищут его, потянулся поверх Марго, снял трубку, послушал, сказал удивленно: «Это тебя».

Марго набросила халат, села на пол возле тумбочки с телефоном. Звонили из большого издательства, предлагали встретиться, поговорить, и она отчаянно пожалела, что рядом нет Люськи – Люська бы знала и что надеть, и что сказать, и чего просить. Проводив Глеба, она еще раз перечитала выданные Люськой в дорогу два листка с указаниями, выбрала самое любимое свое югославское шерстяное платье, кирпичного цвета с темными полосками по подолу. До встречи оставалось еще три часа, но на дорогу уйдет не меньше часа, да и сидеть в гостинице не хотелось, она оделась и отправилась к метро.

– Так-так-так. Маргарита Алексеевна Бородина, если я не ошибаюсь, – сказал, потирая руки, полный, брыластый пожилой мужчина. – «На холме и под холмом». Верно?

– Да.

– Что ж, прекрасно, прекрасно. Книгу вашу прочел, очень понравилась, очень. Очень достоверно, на удивление достоверно. Помнится, вы говорили в интервью, что основано на воспоминаниях. Дальней родственницы, если не ошибаюсь.

– Да, – пробормотала Марго, не поднимая глаз.

– И вы ездили в Белоруссию собирать материал?

Марго кивнула. С каждой минутой, с каждым новым его словом, с каждым одобрительным кивком ей становилось все муторнее и тяжелее на душе. Девочка в матроске все чаще снилась ей по ночам, а сейчас смотрела на нее неодобрительно из угла кабинета.

– Прекрасно, прекрасно. Я думаю, вы догадываетесь, для чего я вас пригласил. Мы решили издать вашу книгу, да-да издать. Бóльшим тиражом, в лучшем оформлении. Вам надо будет поработать с редактором, но, я думаю, немного, немного. Условия стандартные для молодых авторов, не членов СП. Вы ведь не член СП, это ваша первая книга?

– Первая изданная, – откашлявшись, хрипло сказала Марго. – У меня есть еще сборник рассказов и повесть, я посылала их в журналы, в «Юность», в «Знамя», в «Урал», но их не напечатали. В издательства тоже посылала, но…

– Что ж, каждый из нас проходил этот путь, – перебил он и улыбнулся покровительственно. – Вы прошли его достаточно быстро, достаточно быстро. Сколько вам лет, если можно спросить?

– Двадцать семь. Исполнилось позавчера.

– О! Поздравляю, поздравляю. Двадцать семь лет, и уже книга во всесоюзном издательстве. Неплохо, неплохо. Значит, так, Маргарита Алексеевна, вы сейчас отправляетесь к секретарю моему, и она вам все ваши действия подробно объяснит, все объяснит. Кстати, вы не москвичка?

– Нет. Я специально приехала, чтобы…

– Походить по издательствам, – подхватил он. – Понимаю, понимаю. А что вы сейчас, еще что-нибудь пишете?

– Я пишу продолжение, – сказала Марго. – То есть не совсем продолжение, потому что… В общем, там же есть еще младшая пара, которая выжила, Лилька – Семка, вот я пишу о них. После войны.

– После войны, – задумчиво повторил он. – Что ж, в добрый путь, так сказать, в добрый путь. Как допишете, присылайте, привозите, приносите. Почитаем, почитаем.

Он встал, Марго тоже поднялась, пожала протянутую руку, вышла из кабинета, послушно остановилась у секретарского стола. Секретарша, пожилая женщина в строгом костюме, похожая одновременно на Крупскую и на артистку Белохвостикову, начала ей что-то объяснять, но остановилась, спросила:

– Вы меня слушаете?

– Извините, – сказала Марго. – Задумалась, извините. Я вас слушаю.

– Представляешь, наш проект приняли! – крикнул Глеб с порога. – Приняли. Под него создают лабораторию, скорее всего, я буду завлабом.

– Поздравляю. И как будет называться эта твоя лаборатория?

– Метрологической интерферометрии, наверно. А что?

– Красивое название, метрологическая интерферометрия, – медленно, нараспев сказала Марго. – Когда ты наконец допридумываешь свой прибор, он будет называться интерферометр Судакова, да?

– Вряд ли, – усмехнулся он. – Мы же не на гнилом Западе, у нас все общее. Он будет называться интерферометр ОИ 10.4–Н. Или что-то в этом роде. Или ИАН.

– Почему ИАН?

– Интерферометр академика Новикова, – сказал он, улыбаясь. Марго глянула внимательней, он бросил торопливо:

– Шучу, шучу. А у тебя как дела, тебе что сказали?

– Хотят переиздать книжку в Москве.

– Какую?

– Все ту же, «На холме и под холмом».

– А новую?

– Сказали: присылайте, почитаем.

– Но это же все равно хорошо, – неуверенно заметил он.

– Хорошо, – согласилась Марго, – очень хорошо.

– Но ты почему-то не рада.

– Я рада, Горбушка, я очень рада. Я так рада, что даже радоваться не могу, понимаешь.

– Тогда мы идем в театр.

– В какой театр?

– На Таганке.

– Врешь!

– Не вру, я купил билеты с рук. У спекулянта. На «Мастера и Маргариту».

Марго вскочила, бросилась к нему, повисла у него на шее.

– Собирайся, – велел он, снимая рубашку. – У нас всего два часа, а нам дотуда пилить и пилить.

– Очень дорогие? – натягивая югославское платье, спросила Марго.

– Зарплаты завлаба хватит, – сказал он, застегивая свежую рубашку, и засмеялся. – Имеем право, у нас столько поводов. Во-первых, приняли мой проект, во-вторых, приняли твою книгу. В-третьих, у нас сегодня юбилей.

– Какой юбилей?

– Пятьсот дней совместной жизни, – сказал он. – Какой галстук к этой рубашке?

– Когда это ты высчитал? – спросила Марго, завязывая ему галстук.

– А я каждый день считаю, – серьезно сказал он. – Каждый день просыпаюсь и думаю: 495-й счастливый день, 496-й.

Он не улыбался, и Марго так и не поняла, шутит он или говорит всерьез.

После спектакля долго шли пешком. Город готовился к Новому году, от фонаря к фонарю тянулись цепи разноцветных лампочек, на площади перед гостиницей стояла высокая елка, увешанная огромными плоскими фанерными игрушками. От елки разбегались во все стороны золотые нити гирлянд, словно над ней распростерлась огромная, черная с золотом мантия.

– Ты уже целый час молчишь, – сказал Глеб. – Тебе не понравилось?

Марго дернула плечом. Ей требовалось время, и чем сильнее было впечатление, тем больше времени, чтобы привести в порядок внутренний мир, разворошенный пьесой или фильмом, чтобы разобраться в тонкой паутине душевных движений, легко рвущейся от любого громкого слова или резкого вопроса. Борька понимал это, он сам был таким, сколько раз они возвращались вместе и молчали всю дорогу, и только у самого ее дома он вдруг говорил: «Зря он это сделал» или «Она могла и простить», и Марго согласно кивала – зря, могла. Тогда ей казалось обычным это безмолвное понимание.

Ночью, когда Глеб наконец угомонился и уснул, она выбралась из постели, села на широкий подоконник, задернула за собой занавеску, прижалась щекой к холодному стеклу. Мастер заплатил безумием за право говорить то, что думает. Чем готова заплатить она? Собой? Но себя нет. Есть человек, живущий под чужим именем за счет чужой славы в чужом доме. Она даже не пытается вернуть себе свое имя, или отдать славу той, которой положено, или сделать чужой дом своим. Два с лишним года, с того несчастного – каким он тогда казался счастливым! – дня, когда она открыла письмо из областного издательства и прочитала «просим Вас связаться с редакцией для обсуждения деталей договора», – ее жизнь летела, улетала в какую-то странную сторону, и она словно не жила, а наблюдала за этим стремительным полетом сбоку, с обочины, боясь и не умея его остановить. Она не Мастер, у нее нет ни сил, ни желания со всем сразу покончить. «Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?!» – вспомнила она и усмехнулась. Раньше таких всплывающих утопленников она заливала вином, но с Глебом этого было нельзя, он непременно начнет допытываться, что случилось и как он может помочь, и ничем, кроме еще большего раздражения, это не кончится.

– С жиру ты бесишься, подруга, – сказала ей как-то Ленка. – Тебя бы в операционную, и чтобы операция часов на шесть – сразу все страдания исчезнут.

– Врачам хорошо, – вздохнула Марго. – У них нет вопроса, для чего они живут.

– Ну да, я живу исключительно для того, чтобы вывихи вправлять и чирьи вскрывать, – засмеялась Ленка.

– У тебя есть Костя.

– Так заведи, – хмыкнула Ленка, и Марго не нашлась что ответить.

За окном пронеслась скорая помощь, красной стрелой разрезая темноту. Марго спрыгнула с подоконника, посмотрела на спящего Глеба. Он лежал на боку, по-детски свернувшись калачиком. Она нырнула под одеяло, обняла его, прижалась к теплой широкой спине. Не просыпаясь, он накрыл ее руку своей, и она подумала, что, может быть, это тоже счастье, только другое, и ей надо просто привыкнуть.

III

– Тебя тут мальчик один искал, – вспомнила мать. – Сказал – ученик бывший. Сдается мне, он уж заходил как-то, худой такой, симпатичный. Мне, говорит, срочно надо. Телефон оставил.

Марго взяла обрывок тетрадного листа с наскоро нацарапанным телефоном. Ни имени, ни фамилии в записке не было, только номер, две буквы ИК и число, 325.

Калюжный. Два года она не могла решиться поговорить с ним. А теперь он объявился сам, и это значит – судьба. Она набрала номер, попросила позвать Игоря Калюжного, третий курс мехмата, комната 325. Услышав в трубке тяжелое дыхание бежавшего человека, сказала:

– Это я, Игорь, Маргарита Алексеевна. Ты просил меня позвонить.

– Нам необходимо встретиться, – резко и четко произнес он. – Через полчаса я буду в сквере.

Ни возразить, ни просто ответить она не успела – он бросил трубку. Полчаса она слушала, не слыша, материны новости и гадала, что же такое случилось. Потом отправилась в сквер, смела снег со знакомой лавочки, села и тут же увидела бежавшего Игоря. Говорить он начал еще издали, еще на бегу, задыхаясь и заикаясь, выплескивая из себя слова, как будто именно слова мешали ему дышать.

– Я прочел вашу книжку. Этот Брыков, полицай, я знаю, с кого вы его списали, я только не понимаю, как вы узнали, откуда.

– Узнала что? – сжимая кулаки в карманах так сильно, что даже сквозь перчатки ногти впивались в ладонь, спросила Марго.

– Что мой дед был полицай.

– Почему ты думаешь, что Брыков списан с твоего деда?

– Я не думаю, я знаю. Из-за шрама. Шрам у него точно такой был. На локте, на сгибе, полукруглый такой, как от укуса. Точь-в-точь как вы описали. Всегда знал, что он плохой человек, что он немцам служил. Они только думали, что не знал. Бабушка к матери приходила, когда мне восемь лет было, в ногах валялась, меня хотела увидеть, а мать не пустила. Она подарок принесла, пистолет с пистонами, а мать не взяла. Они на кухне закрылись, а я подслушивал. Очень пистолет хотел. Она матери говорит, я без сына осталась, а ты еще и без внука хочешь меня оставить, а мать говорит: не хочу с вашей породой дела иметь. Вот. Она много раз приходила, все без толку. А вы, вы откуда узнали?

– Я писала свою книгу по дневнику человека, жившего в то время, – медленно, тщательно выбирая каждое слово, произнесла Марго. – И я провела много времени в архивах. Людей, служивших немцам, было не так уж и мало, по самым разным мотивам. А людей со шрамом от укуса и того больше. Возможно, это просто общее сходство. Знаешь, как в фильмах пишут – всякое сходство случайно.

Он упрямо мотнул головой:

– Нет, я точно знаю. Я шрам помню. Точно такой.

– У человека, ставшего прообразом Брыкова, была фамилия Бабарыко, – сказала Марго и замерла.

Он коротко не то вздохнул, не то всхлипнул, помолчал, выдохнул облегченно:

– Тогда это не он.

– А как фамилия твоего деда?

– Марцинкевич.

– Ну вот видишь, – презирая себя, сказала Марго, – значит, не он. У каждой семьи есть свой скелет в шкафу, Игорь, но прошлое уже прошло, оно не должно душить настоящее. Нельзя позволять этим скелетам обрастать плотью. У меня тоже…

– У вас тоже?!

– У меня совсем другая тайна, Игорь, но и с ней жить непросто.

Он замолчал, задумался, заходил маятником вдоль скамейки. Пошел снег, сидеть стало совсем холодно, да и поздно было уже, Глеб уже едет домой.

– Мне пора, Игорь, – сказала она. – Проводи меня до трамвая.

– Я был в вас влюблен в десятом классе, – резко остановившись, произнес он.

– Я знаю, – улыбнулась Марго, – это обычная история, в молодых учительниц всегда кто-нибудь влюбляется.

– Я не так. Я думал, что через несколько лет… Только теперь уже невозможно, когда вы все знаете.

– Ты прав, невозможно, – мягко сказала Марго. – Во-первых, я замужем…

– Во-вторых, я вам неинтересен. Зачем вам такой…

– Какой? – резко перебила Марго. – Какой? Чем ты плох, Игорь? Тем, что в труднейших обстоятельствах смог выстроить свою жизнь так, как хотел?

– Так значит, – с надеждой начал он, и снова Марго перебила:

– Есть человек, которого я люблю. И в твоей жизни обязательно появится такой человек, и это не я, поверь мне, это не я.

– Когда вы нас учили, у вас никого не было, – упрямо возразил он.

– Когда я вас учила, у меня… – начала Марго и осеклась.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и она спросила быстро:

– Скажи, ты знаешь, как Лена Яновская поживает? Она вроде была влюблена в тебя в школе.

Он пожал плечами, помолчал и вдруг сказал, глядя в сторону:

– Бабушка эта отцовская вроде еще жива. Я после вашей книжки начал материны бумаги разбирать, там ее писем полно. Она матери каждую неделю почти писала, а мать не открывала даже. Но не выкидывала, хранила. Странно, правда?

– Ты с ней виделся? – откашлявшись и не глядя на него, спросила Марго.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

– Мы можем вместе сходить. Или, хочешь, я одна схожу к ней? – поражаясь собственному лицемерию, спросила Марго. – А потом все тебе расскажу.

– Зачем вам?

– Собираю материал. Для новой книги.

– Сходите, – пожав плечами, сказал он. – Я не пойду. Мне нельзя.

– Почему?

– Мать нельзя предавать. Она же не хотела. Но вы сходите, если вам для книги. Я адрес помню, она в Заозерниках живет, улица Товарная, дом 33. Мария Тихоновна ее зовут. Якименко Мария Тихоновна.

– Я схожу, – пообещала Марго, – схожу и все тебе расскажу, если захочешь.

Он фыркнул, попрощался и ушел. Пока виден был его узкий длинный силуэт, Марго смотрела ему вслед, понимая, что ничего она ему не расскажет: пожалеет, да и смелости не хватит.

В Заозерники, любимое место корачевских лыжников, надо было почти час тащиться на электричке, и она решила позвать Глеба. Зайдут к бабке, послушают, а потом покатаются. Но когда Глеб обрадовался и побежал в подвал за лыжами, Марго пожалела о приглашении. Вряд ли бабка захочет откровенничать с двумя молодыми веселыми спортсменами, лучше было приехать одной, и не в лыжном костюме, а в чем-нибудь серьезном, официальном, на таких бабушек это действует, с детства она замечала это в матери. Отменять было неловко, она попыталась отговориться ленью и холодом. Ничего не вышло, и в воскресенье в синем олимпийском костюме, в тяжелых лыжных ботинках, в вязаной шапке с помпоном Марго стояла на перроне и ждала, пока Глеб купит билеты. Глеб, в собственноручно сшитых непромокаемых штанах из болоньи и в самопальном же пуховике, простроченном белыми нитками по ярко-красному фону (в их первом совместном походе он рассказал ей, что на пуховик ушло три подушки и три больших флага) был очень заметен среди сине-серой толпы, и она снова подумала, что такой веселый, сильный, умелый, любящий спутник – это, наверное, счастье, но счастья не ощутила.

Лыжи пришлось надеть уже на станции. После вчерашнего снегопада дорога к поселку была завалена, и от главной поселковой улицы со скучным названием Товарная остался узкий тесный проход между сугробами. Проехав вдоль Товарной туда и обратно и не обнаружив номера ни на одном из серых низких бревенчатых домов, они остановились в растерянности. Подумав, Марго сняла лыжи и вошла в ближайшую калитку. Путь от калитки к дому был расчищен, над избой курился дымок – там жили. Она постучала в дверь, сначала тихо, осторожно, потом громче. Дверь открыла пожилая женщина в низко, по самые брови повязанном цветастом платке. Руки у нее были испачканы чем-то белым, и выглядела она недовольно.

– Здравствуйте. Не подскажете, в каком доме живет Мария Тихоновна Якименко? – спросила Марго.

– Нет таких, – сказала женщина и потянула на себя дверь, но Марго быстро вставила ногу в дверной проход, попросила:

– Пожалуйста. Мне очень нужно ее найти. Мария Тихоновна. Ей лет шестьдесят пять – семьдесят, она живет одна, скорее всего.

– Ногу убери, – сказала женщина.

Марго убрала ногу, и женщина захлопнула дверь.

На улице Глеб беседовал с невысоким кряжистым мужиком в дырявом ватнике. Мужик что-то оживленно объяснял, показывал пальцем вдаль, Глеб согласно кивал, и Марго решила выждать, не портить разговора. Мужик оказался болтливым, и минут через пять, чувствуя, что замерзает, она сдалась, вышла из калитки, подошла к Глебу.