Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Из читального зала она ушла перед закрытием, голодная и злая. Было ясно, что Бабарыко мог сбежать, мог начать новую жизнь и жить-поживать в полном довольстве до сегодняшнего дня. И было так же ясно, что если его до сих пор не нашло целое государство, то вряд ли это получится у Марго, неудачной учительницы, неудачной писательницы, человека без денег, без влиятельных знакомых и без умения нравиться людям.

На выходе она столкнулась с Гороховой, поблагодарила за помощь.

– Нашли что-нибудь?

– Нашла упоминание о Рихтере в партизанских воспоминаниях.

– Это же здорово! – обрадовалась Горохова.

– Здорово, – вяло согласилась Марго.

– Вы чем-то расстроены? – осторожно поинтересовалась Горохова.

– Я… Слишком много всего. Надо еще сидеть и сидеть в архиве, но я не могу. Времени нет, и сил, и вообще…

– Я понимаю, – сказала Горохова после минутной паузы. – Если хотите, давайте еще раз все обсудим, я попытаюсь вам помочь.

– Мне неловко, я и так…

– Вы можете оказать мне ответную услугу, – медленно произнесла Горохова.

– Какую? – быстро спросила Марго.

– Моя дочь от первого брака будет учиться в Корачеве. Видите ли, Горохова я по второму мужу, а по первому – Гохберг. С такой фамилией поступить в Могилеве непросто. В Минске еще трудней. Но в Корачеве она поступила, в университет, на филфак, на романо-германскую литературу. Ей дали общежитие, она у меня самостоятельная, справится. Но вы знаете, девочка одна в чужом городе. Мы рассчитывали на мою подругу институтскую, она жила в Корачеве, но ей пришлось срочно уехать и…

– Я понимаю, – подхватила Марго. – Я понимаю, конечно.

– Может быть, вы придете к нам в гости, познакомитесь?

– Я завтра уезжаю в Кленовичи. Вернусь в четверг или в пятницу.

– Тогда в субботу?

Сговорились на субботу, попрощались, Марго побежала домой. Лида ждала ее, полная впечатлений и восторгов; все время, пока пили чай с хлебом и сыром, она трещала не умолкая. В девять вечера терпение у Марго кончилось, она объявила, что завтра уезжает с первым автобусом и надо рано вставать. Лида обиделась, ушла в свою комнату, пришлось идти извиняться, и только в начале двенадцатого Марго добралась до кровати, легла и приготовилась к очередной бессонной ночи. И вдруг заснула, провалилась в крепкий сон без сновидений, такой крепкий, что утром Лида едва добудилась ее.

В Свидино она добралась к полудню, прошла знакомым путем, открыла желто-синюю калитку. Софья Ивановна возилась в огороде, услышав шаги, разогнулась, посмотрела на Марго, щурясь против солнца, сказала:

– Знала, что приедете. Идите на веранду садитесь, я сейчас.

– Может, я помогу как-нибудь? – предложила Марго.

– Вряд ли, – усмехнулась старуха. – От вас, городских, толку что от быка молока. Идите садитесь, я сейчас.

Марго поднялась на веранду, села у стола. Старуха принесла воды, залила в большой блестящий самовар, быстро и ловко растопила его.

– А разве вы не городская? – спросила Марго.

– Это я по мужу городская, – усмехнулась Софья Ивановна, – а сама по себе как есть деревенская.

Она ушла в дом, вернулась с полкараваем хлеба, банкой варенья, маслом на блюдечке, села за стол, вытянула ноги, пожаловалась:

– Непросто уже управляться. А оставить некому. Дочка на северах, от Лидки проку нет, вертихвостка. Кабы Михась мой вернулся, мы бы сынов нарожали, а так…

– У моей матери приемной тоже первый муж на войне погиб, – сказала Марго и осеклась.

Старуха глянула быстро, но ничего не сказала. Марго помолчала и вдруг решилась:

– Я ищу свою семью. Рихтеры – это семья моего отца. Мои родители погибли в автокатастрофе, меня удочерили в два года. И только этой весной мне приемная мать рассказала.

Она ожидала, что старуха поинтересуется, как многие, как почти все, кто слышал ее историю: «Зачем ищешь?», но та только покачала сочувственно головой и попросила:

– Папиросочкой не угостишь?

Марго достала из пачки две последние сигареты, щелкнула зажигалкой. Минут пять они молча курили.

– Может, и зря рассказала, – сказала Софья Ивановна. – Такой груз в себе носить – куда как несладко.

– Лучше делать вид, что его нет? Вон в Брицовке даже на памятнике не разрешили написать, что здесь евреев убивали.

– Родная кровь великое дело, – докурив и загасив окурок о блюдце, задумчиво сказала старуха. – Великое дело. Только боюсь, не осталось Рихтеров в этих краях, извели под корень. Да ты уж и сама знаешь, поди. А про Брицовку скажу тебе – стыдно многим. Но в грудь себя бить никто не будет, какой от того толк. Вот и молчат.

– Стыдно сейчас. А тогда? За что?

– За что, за что. Да ни за что. Так уж человек устроен, натура у него такая, дай ему волю над другими покуражиться – он и покуражится. А ежели ему от того что перепадет, так и вовсе.

– То есть вы считаете, что убивать соседей за красивое зеркало – это в природе человеческой?

– В природе, не в природе, – рассердилась старуха. – Бывает, что нельзя по-другому. Бывает, или ты убьешь, или тебя убьют. Детей нет у тебя, а заведешь, так поймешь. Слаб человек, не всяк на своих ногах стоять может, костыли нужны, подпорки. Бога убрали, костыли выбили. А иной раз хоть бы и не выбили. Вот хоть Гришу возьми, Григория Казимировича. Я тебе рассказывала.

– Он что-то вспомнил?

– Вспомнил, – невесело усмехнулась старуха. – Да не забывал он. Тридцать два года прошло, а ему все болит. Не смог тебе сказать, меня просил.

– Что сказать?

– А то сказать, что, когда немцы уходили, Бабарыко, изверг этот, больной лежал, животом маялся. А как наши пришли, прибежал к Грише и говорит: если ты меня не спрячешь, арестуют меня, я расскажу, что ты тоже полицаем был, скажу, людей расстреливал. Гриша и не расстреливал, а испугался все едино, спрятал его. Пять дней прятал, а потом зверюга этот сбежал, да не налегке сбежал, паспорт Гришин забрал, еще бумаги забрал, сапоги забрал, всю соль да спички забрал. Зверь, он и есть зверь.

– Но ведь были другие люди, они могли рассказать.

– Так и рассказали. Да только они что рассказали? Что Гриша три месяца в полицаях был, в охране, потом в партизаны подался. А душегуб этот грозился сказать, что Гриша людей расстреливал. Да Гриша даже его, изверга этого, не застрелил, не смог.

– Но если других свидетелей не было, почему этому Бабарыко поверят?

– Какие еще свидетели? Смерш в деревню пришел, он что, свидетелей будет искать? Им кто не глянулся – все, считай, пропал человек. Да и то сказать, война была, немцев по лесам полно осталось, да и прочего сброду. Может, и не было б Грише ничего, а все равно страшно. Дочка опять-таки сиротой останется, а ей едва семь исполнилось.

– И Григорий Казимирович не знал, куда Бабарыко сбежал?

– Не знал, не ведал и знать не желал.

– Как у него фамилия, у Григория Казимировича? – помолчав, спросила Марго.

Старуха глянула проницательно, сказала:

– Марцинкевич. Да только не найдешь ты его. Больно много лет прошло. Отец твой не нашел, по горячим по следам, а теперь уж и подавно. Давай-ка лучше пообедаем да в Кленовичи сходим, я тебе место покажу, где расстрел был. Такое видеть надо, нет для этого слов.

Им повезло, попутка добросила их до самых Кленовичей. Пройдя по главной улице, они свернули направо, перешли свекольное поле, поднялись на холм, вошли в небольшую рощу. Было очень тихо, птицы не пели, кузнечики не стрекотали, только постоянно шуршали, словно шептались листья на березках и осинах. Ветра не было, воздух стоял неподвижно, как лед, но листья подрагивали, трепетали, шушукались.

– Тут завсегда так. Это души их мечутся, – сказала Софья Ивановна. – Невинно убиенные, нет им покоя. Ты послушай, может, они тебе скажут чего.

Марго прислушалась, но так ничего и не расслышала в густой, тревожной тишине.

Из Кленовичей они вернулись затемно, и Софья Ивановна ее не отпустила, оставила ночевать. Полночи Марго провертелась на мягкой жаркой перине, пытаясь заснуть или хотя бы задремать, не думать. Страшно хотелось курить, но сигарет не было. Под утро с веранды потянуло папиросным дымом. Марго не выдержала, соскочила с кровати, вышла босиком на веранду. Старуха сидела в углу в старом плетеном кресле, курила. Увидев Марго, молча протянула ей пачку «Шипки».

– Мои приемные родители русские, – сказала Марго, – и меня записали русской. Многие мои знакомые не понимают, зачем мне нужна вся эта еврейская… – она поискала слово, но не нашла и закончила неловко – …тема.

– Тема, – задумчиво повторила старуха. – Ну, если тема, то не нужна. А ежели в тебе кровь заговорила, то правильно делаешь, все равно не отпустит.

– Но как я узнаю, кровь или… тема?

– Да тут и знать нечего. Был бы интерес один, потащилась бы ты за тридевять земель незнамо куда неведомо что искать? Не потащилась бы. Значит, кровь. Значит, родители твои тебя зовут, просят, чтобы узнала их, чтобы помнила. Расскажи-ка мне, что узнала, а я послушаю.

Отказаться было неловко, и Марго начала говорить, сначала нехотя, коротко и отрывисто, но чем больше рассказывала, тем сильнее хотелось рассказать, и она рассказала все – и про мать, и про Волкову, и про Владика, и про Катерину, и про архивные находки. Рассказывать было легко, как всегда, когда внимательно слушают. Устав говорить, Марго замолчала. Старуха тоже молчала, курила, смотрела вдаль, Марго показалось – в сторону кладбища.

– Вы верите в загробную жизнь? – спросила Марго.

– Я в то верю, что у человека душа есть. Стало быть, куда-то ей надо деваться.

– Я думала, я найду семью, – сказала Марго, глядя в бледнеющее на глазах небо. – Двоюродные, троюродные, дяди, тети, хоть кто-нибудь. Ничего не нашла, даже могил нет.

Небо продолжало светлеть, казалось, что где-то там, наверху, некто невидимый постоянно перекрашивал его широкими, гигантскими мазками: серое, поверх фиолетовое, поверх розоватое, оранжевое, алое.

– Как же не нашла, – возразила старуха. – Очень даже нашла. Вот послушай, я тебе скажу. Как Михась мой под Будапештом пропал, так я по нему убивалась, жить не хотелось. Говорю Татьяне своей, земля ей пухом: мол, сил моих нет, все глаза повыплакала, не хочу больше ничего помнить, забыть хочу, жить хочу. А она отвечает: ну что ты, Зосенька, как можно, надо помнить. Пока кто о человеке помнит, он живет. Понимаешь? Пока о человеке кто-то помнит, он живет. Отец твой с матерью живут, понимаешь, сквозь тебя живут.

– Спасибо вам, – тихо сказала Марго.

Старуха не ответила, поднялась тяжело из кресла, простоволосая, босая, в белой простой рубахе, пошла в дом. Проходя мимо Марго, она быстро, легко, словно невзначай провела ладонью по ее голове.

Все три часа дороги обратно в тряском разбитом автобусе Марго пыталась вспомнить, где она слышала эту фамилию, Марцинкевич, но так и не вспомнила.

Последняя неделя в архиве оказалось пустой. Никаких упоминаний ни о Краверских, ни о Рихтерах она не нашла. Не нашла и Бабарыко, ни в списках осужденных военно-полевыми судами, ни в списках казненных. Маломедова была права – он словно провалился под землю. Среди двенадцати Марцинкевичей, найденных ею в разных архивных документах, не было ни одного Григория Казимировича. В четверг Марго сдалась и поехала на вокзал брать билет.

Оставшиеся три дня она просидела дома. Вставали они с Лидой рано, завтракали чаем с хлебом и помидорами, круглыми, мясистыми, сахарными помидорами, что разваливались под ножом, обнажая нежную зернистую розовую мякоть. Лида называла их «бычье сердце», и Марго думала, что более неприятное название для помидоров придумать трудно. После завтрака Лида убегала на работу, а Марго выходила на веранду, садилась за добротный деревянный стол, гладкий и приятно теплый даже холодным промозглым позднеавгустовским утром, и начинала переписывать Ринину тетрадку. Переписать было необходимо, потому что тетрадка крошилась и разваливалась при каждом прикосновении. Переписывая, она машинально, по учительской привычке, исправляла ошибки, расставляла запятые, убирала повторы и вскоре поймала себя на мысли, что, в сущности, занимается редакторской правкой, словно готовит книгу к печати.

В последний день они устроили пир. Лида, получившая первый аванс, все порывалась вернуть Марго половину расходов, Марго отказывалась, после долгих споров решили, что в последний день они устроят кутеж и Лида его оплатит.

– Будешь мне писать? – спросила Лида, подняв бокал с «Лидией». Именно «Лидию» она выбрала в винном отделе и долго смеялась, разглядывая этикетку: стройная девушка с корзиной винограда на плече, чем-то и вправду на нее похожая.

– Буду, – неуверенно сказала Марго. – Постараюсь.

– Я тебе точно буду. Я так рада, что мы познакомились. Девчонки на работе только и говорят о шмотках да о парнях. А мне чего-нибудь умного хочется. Честное слово.

– Да мы и не разговаривали почти, – улыбнулась Марго.

– Все равно. Я когда с тобой, то сразу умнее себя чувствую.

Марго опустила голову, сдерживая смех.

– А если бабушке будешь писать, а мне нет, я все равно узнаю и обижусь.

Марго удивилась. Адрес у Софьи Ивановны она взяла и свой оставила, но Лиде об этом не сказала.

– Будто я не видела, как вы с бабушкой ворковали, – отвечая на невысказанное недоумение, ворчливо заметила Лида.

– Давай лучше выпьем за дружбу, – предложила Марго.

Выпили за дружбу, посмотрели «Труффальдино из Бергамо» с удовольствием, посмотрели конкурс в Сопоте без особого удовольствия и отправились спать.

Место ей досталось верхнее боковое плацкартное, мимо все время ходили люди, проносили сложную смесь звуков и запахов. Марго лежала лицом к стене, смотрела в узкую щелочку на желтый пунктир путевых фонарей, разрезающий темноту, вспоминала, думала. Что-то изменилось в ней, сильно, безвозвратно, и встречаться с прежней своей жизнью, с матерью, с Ленкой, с Глебом – особенно с Глебом – было страшновато.

В Москве она отправилась в Центральный архив Советской армии, где быстро нашли запрос, отправленный Гороховой, и велели прийти к концу рабочего дня. Удивленная такой расторопностью, Марго вышла на улицу, села на автобус и отправилась в магазин «Ядран». Отстояв в болтливой суетливой очереди три невыносимо скучных часа, она купила две бутылки югославского шампуня, блузку для матери – распечатывать пакет не разрешали, и пришлось взять два размера, и перчатки для себя.

Денег осталось меньше двух рублей, так что обедала она бородинским хлебом и молоком из треугольного пакетика, но ей было не привыкать.

В четыре часа она вернулась в архив, где ей выдали справку, что красноармеец Рихтер Яков Исаакович, в/ч 28216, пропал без вести на Белорусском фронте, а старший сержант Рихтер Тувия Лейбович, в/ч 19443, пал смертью храбрых в боях за Берлин.

II

Телеграмму матери она не послала, рассудив, что из двух зол – мать, беспрерывно поглядывающая на часы и впадающая в панику при малейшей задержке, и мать, пораженная и взволнованная ее внезапным появлением дома, – она выбирает второе.

Мать взволновалась не сильно, только испугалась, что Марго похудела, и захлопотала, засуетилась, побежала в кухню ставить тесто для пирожков. Марго вытащила ее из кухни, усадила на диван, достала подарки – блузки, грибы, палку белорусской колбасы, увесистый треугольник белорусского сыра. Одна блузка оказалась чуть тесновата, вторая – немного великовата. Марго предложила съездить на толкучку поменять, но мать отказалась категорически, сказала, что фиолетовую, ту, что поменьше, Марго должна оставить себе, а салатовую, побольше, она будет носить с удовольствием, она все равно любит посвободнее, а не в обтяжку, да и вообще таким старухам, как она, все сгодится. Видно было, что она довольна, и Марго спорить не стала.

После обеда мать потребовала рассказов. Еще в поезде Марго решила, что рассказывать все матери не стоит, потому ответила коротко:

– Никого не нашла, мам. Все умерли, всех фашисты застрелили. И в архиве сидела, и по деревням ездила – никого не осталось, совсем никого.

– Бедная, – пожалела мать и вздохнула с видимым облегчением. – Теперь что делать будешь?

– Работу искать.

– И где ж ты ее будешь искать?

– Везде-повсюду.

– А Глеб этот твой что же?

– А что Глеб?

– Понравился он мне, обходительный.

– Тебе все мои ухажеры нравятся.

– Вот и неправда, Борис этот твой не нравился вовсе.

– Это потому, что я еще маленькая была, – засмеялась Марго. – Знаешь, я так рада, что дома.

– Я тоже рада, – всхлипнула мать. – Уж больно тоскливо одной. Вечером сижу, сижу перед телевизором, смотрю ерунду всякую, про футбол, про посевы. И смотреть неохота, а не смотреть – так вовсе с тоски помрешь.

Марго обняла мать, пообещала в ближайшее время никуда не уезжать и ушла к себе. Мать была права: надо было решать, что делать с Глебом, надо было устроиться на работу и надо было понять, где и как искать дальше. Вот уже несколько месяцев каждый день ей приходилось что-то решать, делать выбор, важный или неважный, но большей частью необратимый, и необходимость эта выматывала так сильно, что ни на что другое сил не оставалось. За все это время она не написала ни строчки, и это беспокоило ее куда больше, чем поиски работы и отношения с Глебом. Жизнь, в которой не было Глеба, была возможна, выжила же она без Борьки, плохо, но выжила. Но будущее, в котором она не писала, было пустым и бессмысленным.

Вечером она добежала до телефонного автомата, позвонила Глебу, договорилась о встрече. В четверг с утра проснулась рано, подошла к окну. Мимо шла крошечная девочка в коричневой школьной форме, в белом фартучке, с двумя огромными бантами и букетом гладиолусов в руке. Девочка была похожа на Чебурашку, и Марго хихикнула, но тут же остановилась, чувствуя, как сердце пропустило удар. 1 сентября. Ее седьмые классы, теперь уже восьмые, наверняка сейчас идут на линейку, и Костя Тарасов надевает белые перчатки, готовясь вынести школьное знамя, и Света Трифонова повторяет про себя стихи, а Нина Анатольевна перечитывает речь – и все это без нее, без Марго. Пока она была внутри, школьный мир казался ей лицемерным и душным, часто жестоким, она ушла из него сама, но почему-то все равно было грустно.

Сев за стол, она вырвала из тетрадки листок и задумалась, кем она может работать. Учительницей? Исключено. Журналистом? Лучше всего, но надежда невелика. Три года назад были хотя бы статьи в студенческой многотиражке, сейчас и этого нет. Аспирантура? Даже если ее возьмут, научная работа никогда не привлекала ее. Никакие поэты и писатели, прошлые и настоящие, никакие языки, древние или современные, не были ей так интересны, как живая, сегодняшняя жизнь. Оставалась библиотека. Без специального образования вряд ли ее возьмут, но попробовать все равно стоило.

Достав университетский выпускной альбом, она долго листала его, разглядывала фотографии, вспоминала веселую студенческую жизнь, размышляла, кто может помочь с работой. Начать она решила с Люськи Островской – Люська была очень деловая, но добрая и легкая, они всегда хорошо ладили и даже встречались несколько раз после университета. Работала Люська в Центральной городской библиотеке, самой большой и старой в городе, и это было хорошо. В списке телефонов на последней странице альбома она нашла Люську, записала номер.

На тот же листок она записала телефон Миши Кострикина. Если с Люськой ничего не выйдет, придется звонить ему. Красавец, отличник, спортсмен и бессменный комсорг Миша отличался удивительным умением точно угадать, что от него ждут. Неважно, кто ждал – преподаватели, секретарь райкома или одногруппники, – угадывал он быстро и точно. Проработав всего год в «Вечернем Корачеве», он сделался влиятельным собкором большой столичной газеты. Марго не любила его, за Мишиной постоянной готовностью помочь ей всегда виделся спокойный трезвый расчет, эдакий набор очков на возможное будущее, но выбирать не приходилось.

Раньше шести звонить не было смысла, она достала из ящика завернутую в кальку Ринину рукопись и принялась переписывать дальше. Это было почти что как писать самой – давно забытое любимое ощущение, легкий бег хорошей ручки, любимый запах свежей бумаги. Ручки у нее всегда были хорошие, особенно последняя, «Пеликан», чья светло-зеленая эбонитовая гладкость так приятно ощущалась в руке и чей металлический зажим и вправду напоминал ей пеликаний клюв с двумя точками-глазами.

К вечеру Марго дописала, снова тщательно завернула в кальку распадающиеся листы, убрала в ящик и задумалась. То, что она называла книгой, было на самом деле обычным девчачьим дневником, который есть у каждой второй девчонки в пятнадцать-шестнадцать лет. Но не каждая девочка умела писать так хорошо, с такой цепкой наблюдательностью, с таким суховатым и в то же время теплым юмором, не каждой выпадало пережить то, что пережила Рина. Перед ней была хорошая книга, уж это она понимала, в этом разбиралась, и жалко было, что книга осталась недописанной, и ужасно хотелось придумать ей конец. Она перелистнула переписанную копию в начало. Как могла бы называться такая книга? Перебрав несколько названий, она придумала: «На холме и под холмом». На холме была деревня, под холмом местечко, но название нравилось Марго не только из-за географической точности. Открыв копию на первой странице, она написала крупными печатными буквами «На холме и под холмом», закрыла рукопись и пошла ужинать.

После ужина позвонила Люське. Та обрадовалась, предложила встретиться, Марго честно призналась, что звонит не просто так, а по поводу. Люська сказала, что повод – это даже лучше, потому что тогда Марго точно не будет откладывать и переносить, и велела приходить завтра прямо в библиотеку.

Утром, надев новую блузку и любимые джинсы, Марго поехала в библиотеку. Люська ждала ее у входа в арку, потащила за собой, бросила небрежно вахтеру на выходе из арки: «Это со мной», и вахтер почтительно отозвался: «Хорошо, Людмила Кимовна».

– Ты что, начальник? – удивилась Марго.

– Я – все, – на ходу деловито объяснила Люська. – Директор наш здесь в ссылке, ты не думай, это не мои домыслы, он сам так говорит, он был вторым секретарем горкома, а потом его сюда назначили. Он вообще ничего не смыслит, так что все на мне. Штат маленький, работы много, не справляемся совсем.

– Я как раз хотела спросить тебя насчет работы. Я работу ищу.

– Тебя что, уволили? – быстро спросила Люська.

– Ну почему сразу уволили? Сама ушла.

– Извини, я просто подумала… – смутилась Люська.

– Что я опять ляпнула что-то не то и не там? – подхватила Марго.

– Не ляпнула, а сказала правду. Все боялись, ты не побоялась.

– За что и получила.

– Жалеешь?

– Да нет, наверно, – подумав, сказала Марго. – Что толку.

Они прошли через двор, вошли в широкие резные двери, поднялись по массивной чугунной лестнице и теперь шли по широкому паркетному коридору. Библиотеку эту Марго знала, любила и бывала здесь часто, но только с другой, с читательской стороны. Теперь они шли мимо места, куда она давно мечтала попасть, – большого длинного зала закрытых фондов. Люська заметила ее жадный взгляд, засмеялась:

– Хочется?

Потом посерьезнела, спросила:

– Так что с работой?

– Три года прошли, имею право уволиться, уволилась.

– Почему?

– Не мое. Не нравится, – решив не вдаваться в подробности, коротко ответила Марго.

– А почему библиотека?

– А почему нет? Книги я люблю больше, чем детей. Пока, во всяком случае.

Люська улыбнулась. Она попала в библиотеку из университетской многотиражки. Пришла брать интервью у директрисы, они друг другу понравились и два месяца спустя Люська оказалась в библиотеке. После распределения Марго ей завидовала, хоть многотиражка, а все-таки газета. Люське же писать бесконечные статьи о студенческой успеваемости и профессорских юбилеях было скучно, и приглашению в библиотеку она обрадовалась.

– А где твоя прежняя директорша, Наталья Борисовна, кажется?

– Память у тебя! – удивилась Люська. – Нет ее, инсульт. Так все хорошо было, работа интересная, коллектив золотой, читай, что хочешь. А через год у нее инсульт. И теперь я застряла с этим ссыльным. Мне даже три года не надо отрабатывать, я уже не считаюсь по распределению – а все сижу, уйти не могу, спасаю библиотеку от этого, – она резко махнула рукой, – изгнанника. У нас тут все его терпеть не могут, только я с ним хоть как-то лажу.

Дошли до конца коридора, остановились перед высокой узкой дверью. Дверь была старая, резная, с легким налетом патины на большой тяжелой медной ручке, и Марго вспомнила, что до революции здание библиотеки принадлежало графу Дашкову и в городе так и называлось – графский дом. Ей ужасно захотелось работать в этом старинном красивом доме, возиться в книжных развалах, составлять каталоги и картотеки, и она спросила жалобно:

– Люсь, так что с работой, нет?

– Есть помощник библиотекаря, – помедлив, сказала Люська. – Но зарплата маленькая, девяносто. И потом, ты ведь ненадолго, правда? Пока чего-нибудь получше не найдешь? А нам нужно надолго. Тебя сейчас всему учить – месяца три, не меньше, а ты полгода поработаешь – и привет.

– А если я тебе слово дам? Не меньше года?

– Год тоже не сильно поможет, – вздохнула Люська. – У нас и так текучка, год-два поработают – и уходят. Зарплата маленькая, расти некуда. А мне нужно, чтобы любили, чтобы, ну не знаю, горели.

– Я буду гореть, – быстро сказала Марго, и Люська снова засмеялась, открыла дверь, пропустила Марго в узкую комнату с длинным рядом шкафов, забитых бесчисленными коричневыми папками. Шкафы тянулись вдоль обеих стен до самого окна, под которым стоял письменный стол, покрытый стеклом. В центре стола возвышался чернильный прибор «Космос» и лежала одна-единственная папка с надписью «СЕГОДНЯ» большими печатными буквами. Марго улыбнулась: уж очень Люськин был этот стол и эта папка.

– Я предложу Петру Евгеньевичу, – открывая папку, сказала Люська. – Предложу, порекомендую. Надеюсь, послушает. Ты вот что, мне тут поработать надо, а ты походи по библиотеке, я тебе временный пропуск дам, походи, посмотри, если будут спрашивать, скажи – из газеты. Если вопросы будут – запомни, я потом отвечу. Часам к двенадцати приходи ко мне, вместе обедать пойдем, тут кафешка недалеко, приличная. У нас все приносят, а я не люблю.

Она открыла ящик, протянула Марго прямоугольник из твердого картона с надписью «Гость». К прямоугольнику была приклеена маленькая металлическая прищепка. Марго прицепила прямоугольник к карману джинсов и вышла в коридор. Пахло старой бумагой, полированным деревом и тем особым запахом, мягким, землистым, пыльным, запахом старых духов и табачных трубок, каким пахнут старинные особняки, запахом времени. Паркет поскрипывал под ногами, каждый шаг отдавался мягким тихим эхом, за бархатными плотными шторами глухо дребезжали стекла высоких окон – у нее было такое чувство, что дом с ней разговаривал, пытался что-то объяснить. В приоткрытую дверь виднелись бесконечные ряды забитых книгами стеллажей, и она решила, что согласится на любые условия, пообещает Люське все, что та захочет, но будет здесь работать.

Домой она вернулась поздно, приняла душ, оделась, достала заветный флакон «Клима», капнула на запястье ароматную каплю, посмотрела с грустью на едва покрывающий дно тонкий слой прозрачной, лимонного цвета жидкости. Тщательно изучив себя в большом зеркале на материнской половине, она крикнула матери, возившейся на кухне:

– Приду поздно, не жди! – и ушла.

Глеб уже сидел на лавочке у кинотеатра. Она долго рассматривала его из-за кустов, не решаясь подойти. Пока шла к нему по узкой парковой дорожке, засыпанной, словно гигантским конфетти, пестрой осенней листвой, Марго загадала: если он сейчас обернется на звук ее шагов, то все у них будет хорошо. Он обернулся, вскочил, побежал ей навстречу, и на мгновение все ее страхи и сомнения исчезли, весь мир исчез, заслоненный его большими сильными руками.

– Ты изменилась, – сказал он полчаса спустя, когда они чинно, под руку, шли по набережной. Когда-то давно они играли в такую игру с Борькой. Он надевал потертое длинное пальто и шляпу, добытые из старинного пыльного сундука, она набрасывала на плечи ветхую кружевную шаль, и они гуляли под руку по чердаку, церемонно обращаясь друг к другу «Любезный мой сударь Борис Яковлевич», «Дражайшая сударыня Маргарита Алексеевна», потом падали в старое кресло, хохотали до колик, до изнеможения. Почему-то рядом с Борькой было не страшно представлять себя старой и не пугала мысль, что всю оставшуюся жизнь придется видеть его каждый день. А с Глебом пугала, но она отогнала ее. Просто с Борькой они были молодыми и глупыми и все было в первый раз, вот и все.

– Изменилась, – повторил он, и Марго спросила осторожно:

– Как?

– Не знаю. Просто чувствую.

– Мне нужно многое тебе рассказать.

– Я жду, – улыбнулся он. – Давно уже жду.

– Меня зовут не Рита, – сказала Марго, решив начать с главного. – Не Маргарита Бородина. Меня зовут Рина Самуиловна Рихтер. Только не думай, что я тебя обманывала, – я сама узнала об этом недавно.

– Да ничего я не думаю, – растерянно возразил он. – Просто не понимаю.

– Я – приемный ребенок.

– И что? – сказал он после долгой паузы. – Ты не обижайся, пожалуйста, я понимаю, конечно, что это очень важно для тебя, и я… За тебя я тоже, конечно… Если надо помочь или выслушать… Но почему это должно быть важно для меня? Рита, Рина, какая мне разница, ты это ты, и все.

Марго молчала, и он спросил испуганно:

– Обиделась?

Она остановилась, встала на цыпочки и поцеловала его таким долгим поцелуем, что проходивший мимо парень присвистнул.

– Не обиделась, – облегченно выдохнул он, когда она его отпустила.

– Давай сядем, – предложила Марго. – Я должна рассказать тебе все по порядку. Это длинная история, но…

– Конечно, – с готовностью откликнулся он, – конечно.

Под конец она охрипла и начала кашлять. Глеб тут же набросил ей на плечи свою куртку, и долго они сидели молча, слушая низкий, глухой, чмокающий голос реки. Фонари на том берегу отражались в реке золотыми колоннами, и казалось, что под водой живет своей отдельной жизнью прекрасный золотоколонный светлый город, защищенный речной броней от всех бед и напастей.

– Досталось тебе, – сказал наконец Глеб.

– Знаешь, я когда ехала туда, я думала, если все погибли, значит, там будет такая Хатынь, сожгли же целую деревню. И я готова была к этому, я читала про Хатынь, мы в школе учили. 147 человек, 75 детей, я помню, все помнят. А там совсем рядом Плещеницы, километров двадцать, не больше, я в архиве нашла. И там тысячу евреев расстреляли, и ничего, в учебниках не учат, стихов не пишут, памятников не ставят. Почему так?

– Но ты же сказала, что в этой Бринцовке есть памятник.

– В Брицовке, – механически поправила Марго. – Есть. Советским гражданам.