Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Утром следующего дня ровно в 10:55, одетая со всей доступной элегантностью и полная решимости ничего не рассказывать, она вошла в трехэтажный старинный особняк на улице Красной, носивший в народе прозвище «трилобник» из-за трех каменных профилей на фасаде. Предъявив дежурному повестку, поднялась на второй этаж, прошла в конец длинного узкого коридора. Пол был паркетный, но ни одна паркетина не скрипнула под ее шагами, Подойдя к кабинету № 21, она остановилась в нерешительности, тут же распахнулась дверь, и высокий широкоплечий человек в сером в елочку костюме спросил: «Бородина Маргарита Алексеевна?» Марго кивнула, достала из сумки носовой платок, сжала в потной ладони. Он махнул рукой, приглашая в кабинет, аккуратно прикрыл за ней дверь. В кабинете на краю стола сидел еще один человек, плотный, коренастый, очень коротко – ежиком – стриженный. Он улыбался, это было совершенно непохоже на то, что она представляла себе всю ночь, и Марго растерялась.

Высокий сел за стол, представился: «Опанасенко Андрей Васильевич», открыл картонную серую папку, полистал лежащие в ней бумаги и спросил, знает ли Марго некоего Слуцкого Леонида Исааковича. Марго честно ответила, что не знает.

– Давайте не будем играть в эти игры, – ласково сказал высокий, и коренастый согласно кивнул со своего насеста.

– Но я его действительно не знаю, – удивилась Марго.

– Кто же тогда учил вас древнееврейскому языку?

Леня!

– Я знала его как Леню, без фамилии, – сглотнув, сказала Марго.

– Леня без фамилии, – ехидно повторил высокий. – И чему же учил вас этот бесфамильный Леня?

– Как вы и сказали – ивриту. Древнееврейскому языку.

– Для чего вам, советскому человеку, русской женщине, древнееврейский язык?

Странно, что они не знают, подумала Марго. Но не знают, так не знают, от нее не узнают точно.

– Мне это нужно для новой книги, я писатель.

– Вы собираетесь писать на древнееврейском? – поразился высокий.

– Ну что вы, нет, конечно. Но один из моих главных героев – бывший раввин. Древнееврейский – это его мир, и я обязана его понять.

– О чем книга? – спросил коренастый.

– Она продолжает тему моей первой повести, – ответила Марго и сама поразилась гладкости и легкости лжи. – О белорусской деревне, сожженной фашистами. Со всеми ее жителями. Только этому раввину и двум детям удалось спастись.

– И для этого нужно изучать древнееврейский?

– Как можно убедительно рассказать о человеке, придумать ему биографию и характер, если ты не понимаешь мира, в котором он жил, языка, на котором он говорил?

– Ну хорошо, предположим. Но зачем тогда вы слушали израильскую радиостанцию и даже записывали ее передачи на кассеты?

Только два человека на свете знали об этих кассетах, только два: Глеб и Арнольд. Ей сделалось нехорошо, но оба – высокий и коренастый – внимательно смотрели на нее, надо было отвечать, чем быстрее, тем лучше. Сжав в кулаке мокрый от пота платочек, она сказала:

– Если я не знаю, как язык звучит… Вот представьте, вы идете на рынок у нас в Корачеве, или где-нибудь в Одессе, или в Ташкенте. Совершенно по-другому звучит, ведь правда? Но надо знать – как.

Опанасенко и коренастый переглянулись.

– И уезжать вы не собираетесь? По еврейской линии? – спросил коренастый.

– Не собираюсь, – сказала Марго и хотела добавить «по какой еврейской линии?», но решила судьбу не испытывать. Ей было плохо, физически плохо, голова шла кругом, подташнивало, сердце колотилось так сильно, что трудно было дышать.

Опанасенко полистал бумаги в папке, сказал:

– Очень убедительно вы все объяснили, Маргарита Алексеевна. Одна только неувязочка. Зачем вы решили продолжать занятия, когда Слуцкий уехал? Полгода вам не хватило, чтобы понять?

– Когда я берусь что-то делать, я всегда довожу до конца, – сказала Марго. – Если уж я потратила полгода, чтобы выучить что-то, то я готова потратить еще полгода, чтобы выучить как следует.

– И что потом? – быстро спросил коренастый.

– Потом начну учить идиш, – сказала Марго. – Это тоже важно. Потом я бы хотела выучить вьетнамский. И венгерский. Финно-угорская группа языков, совсем другая грамматика и фонетика.

– Да вы просто полиглот, Маргарита Алексеевна, – засмеялся высокий и снова переглянулся с коренастым.

– Можно у вас попросить стакан воды? – не выдержала Марго.

– Конечно, конечно, – всполошился коренастый, спрыгнул со стола, налил воды из графина, стоявшего на большом железном сейфе в углу, протянул стакан Марго.

– Ваши приятели, с которыми вы у Слуцкого учились, тоже все такие полиглоты? – спросил Опанасенко.

– Не знаю. Мы только учились вместе и ни о чем другом не разговаривали.

– Ни о чем ни о чем?

Марго пожала плечами.

– Яков Брюкнер и Евгения Гохберг – ваши давние знакомые. С ними вы тоже ни о чем, кроме языка, не разговариваете?

– Женя помогала мне ухаживать за больной матерью. В знак благодарности я разрешаю ей жить в моей квартире во время сессии, когда она готовится к экзаменам. Яша – ее сокурсник, они готовятся вместе.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Мы разговариваем на бытовые темы. Покупки, рецепты кулинарные, мода. Политика ни ее, ни меня не интересует.

– Но именно Гохберг привела вас к Слуцкому.

– Я сказала, что хотела бы знать иврит, это помогло бы мне в процессе написания книги. Женя сказала, что она учит язык.

– С какой целью?

– Она не говорила, а я не спрашивала.

Помолчали.

– Маргарита Алексеевна, – вкрадчиво произнес коренастый. – Как писатель вы наверняка человек очень наблюдательный. Если бы вы время от времени делились с нами своими наблюдениями, мы бы тоже могли вам посодействовать.

– Посодействовать как? – не глядя на него, поинтересовалась Марго.

– В вашей писательской карьере, например.

– Боюсь, что не получится.

– Почему?

– Я человек нервный, эмоциональный, несдержанный. Непременно где-нибудь проболтаюсь. И не бываю я в таких кругах, меня только язык интересует, а от остального увольте.

– Мы ведь можем не только посодействовать, но и помешать, – все так же вкрадчиво сказал коренастый.

– Рада бы вам помочь, но не могу. Я себя знаю и на эту роль не гожусь.

– Хотелось бы эту вашу новую книгу полистать, – сказал вдруг Опанасенко. – Так вы увлекательно о ней рассказываете.

– Я никому и никогда не показываю своих черновиков.

– Прямо-таки никому и никогда? А если мы попросим?

– Даже если вы попросите. Вы позволите посторонним людям трогать вашу беременную жену за живот?

Несколько секунд Опанасенко смотрел на нее в изумлении, потом захохотал, хлопая себя по бокам.

Выйдя из здания, Марго удивилась, что все еще светло, глянула на часы: прошло всего сорок пять минут. Этого не могло быть, и она остановила прохожего, спросила, который час.

– Без четверти двенадцать, – бросил он на ходу.

Она поплелась на работу. Ей казалось, что два этих человека, коренастый и высокий, просверлили в ней дыру и теперь в эту дыру улетало все самое ей дорогое: Глеб, Женя, иврит, ненаписанная книга. Заткнуть дыру было нечем, не было в ней такого запаса. Глеб или Арнольд? Арнольд или Глеб? Неужели Глеба туда вызывали и он ей не сказал? Невозможно. Или возможно? Ведь она, она сама тоже ничего не сказала ему о повестке. Спрашивать страшно: если да, она никогда не сможет простить ему этого ответа, если нет, он никогда не сможет простить ей этого вопроса. Она бы на его месте не смогла.

Люськи на месте не было, вызвали в горком. Марго проскользнула в читальный зал и села за стойку, ощущая ее как последний бастион. Посетителей в библиотеке было мало. Семестр только начался, и студенты, главные читатели, еще наслаждались свободой. С трудом доработав до конца смены, она вышла в неожиданно морозный вечер, побрела по улице, преодолевая вдруг ставшее ощутимым сопротивление воздуха.

Когда-то давно, еще в институте, Ленка рассказала ей о болезни с красивым названием аллодиния. Человек выглядит абсолютно здоровым, но каждое прикосновение, даже такое слабое, едва ощутимое, как капли дождя или сильный порыв ветра, вызывает адскую боль. Тогда она пыталась представить себе, как это, и не смогла. Сегодня – смогла.

Домой она пошла самой длинной дорогой, по набережной. Было темно, тусклые фонари не прогоняли тьму, только немного разжижали ее. На другой стороне реки ярко горели окна в здании вокзала. Она остановилась и долго смотрела на золотую рябь на воде. Потом повернула назад, дошла до моста, перешла на ту сторону, добежала до большого желтого дома, взлетела на второй этаж и позвонила. Дверь открыла Берта Ароновна, несколько секунд они молча смотрели друг на друга, Марго открыла было рот, но Берта Ароновна опередила ее, крикнула: «Шварце ханэ!»^[7] и захлопнула дверь.

Марго снова нажала на кнопку звонка, не дождавшись ответа забарабанила по двери кулаком. «Милицию вызову», – крикнула из-за двери Берта Ароновна, и Марго поняла – вызовет. Спустившись вниз, она вычислила, где окно комнаты Арнольда. Света в окне не было. Или Арика взяли, или его тоже вызывали и Берта Ароновна думает, что она, Марго, к этому как-то причастна. Но значит ли это, что о кассетах рассказал именно он?

Всю дорогу до дома она выстраивала сложные логические цепочки, но так ничего и не решила. Глеб сидел на кухне, что-то припаивал к непонятной штуковине, стоявшей на застеленном газетой столе.

– Где ты шлялась? – спросил он, не поднимая головы.

– Меня вызывали в КГБ, – сказала Марго.

Он дернулся, паяльник соскользнул и прижег вторую руку, которой он придерживал штуковину. Зашипев от боли, он бросил паяльник в стальную коробку, вскочил, подставил обожженную руку под кран, крикнул Марго:

– Допрыгалась? Допрыгалась?

Не может он так играть, подумала Марго. Или может? Не было сил спорить, даже просто отвечать не было сил. Она сбросила пальто и сапоги, заперлась в ванной, включила воду на полную мощь. Глеб что-то кричал под дверью, потом замолчал. Вода все текла, она все сидела. Потом разделась, залезла в ванну и задремала. Проснулась она уже под утро, от того, что стало холодно. Глеба дома не было. Она добралась до дивана, легла, накрылась с головой одеялом и снова провалилась в сон.

Спустя три дня они помирились, попросили друг у друга прощения. Марго обещала больше ивритом не заниматься, Глеб обещал больше на нее не давить, решили, что летом он не пойдет в свой ежегодный трехнедельный поход, а поедут они вместе к его родителям в Туапсе. Семейная их жизнь была сшита заново, отстирана и отглажена, но оба помнили о прорехе, и поделать с этим ничего было нельзя.

И все же до лета они держались. По выходным ходили в небольшие походы по окрестным лесам, по будням бегали в кино и театр, были друг к другу подчеркнуто внимательны. Ленка даже сказала, что у них второй медовый месяц.

II

Родителей Глеба Марго видела только раз – на свадьбе. Они приехали на три дня, привезли корзину персиков, абрикосов и огромных, никогда прежде Марго не виданных, желтых слив. Оба, и отец, и мать, были крупными, высокими и до черноты загорелыми. Отец, капитан первого ранга, всю жизнь служил на Северном флоте, а выйдя в отставку, поселился в Туапсе. «И тепло, и море», – объяснила мать. Глеб в Туапсе переезжать отказался, остался с бабушкой в Корачеве. С родителями он виделся раз в пару лет, заезжая к ним на несколько дней до или после очередного похода. Вспоминал о них редко, и пунктирную семейную корреспонденцию поддерживала Марго, отправляя открытки по праздникам и телеграммы в дни рождения.

Ехать к ним на три недели было страшновато, но отказаться она не могла, и в начале августа они с Глебом сели на прямой сибирский поезд дальнего следования, что останавливался на полчаса в Корачеве. Спустя сутки они вышли на привокзальную площадь напротив туапсинского вокзала и сели на лавочку в небольшом скверике, ожидая, пока подъедут родители. Глеб дремал, Марго разглядывала голубоватое здание с балконом над главным входом. На крыше балкона был еще один балкон, увенчанный четырьмя каменными конусами, и, рассматривая странную эту конструкцию, Марго не заметила, как подъехал зеленый «Жигуленок», из которого выскочила мать Глеба, огляделась, заметила их, отчаянно замахала рукой.

Ехали недолго, родители жили в самом центре.

– И в центре, и к морю близко, ногами ходим, – похвасталась мать. Заведя машину в железную ржавую будку-гараж, прятавшуюся в кустах возле дома, отец подхватил чемодан Марго и пошел к подъезду.

– Гараж так и не построили? – спросил Глеб.

– Расхотел отец, далеко больно строят нынче. Уж лучше так, зато под боком. Раз – и в машине.

Квартира была плотно заставлена мебелью, такой же высокой и тяжеловесной, как хозяева. В углу гостиной стояло пианино под плотным бархатным покрывалом.

– Это отец у нас балуется, – пояснила Галина Андреевна, заметив взгляд Марго.

Поселили их с Глебом в отцовском кабинете. Марго едва успела принять душ, как позвали к обеду. За обедом, сытным и обильным, сидели долго. Говорила большей частью мать, расспрашивала, чем занимается Марго, как у Глеба дела на работе, что нового в Корачеве, откуда она была родом.

После обеда Марго мыла посуду, а мать раскладывала по баночкам остатки разнообразных кушаний. Обе молчали, и Марго уже начала надеяться, что все будет не так плохо, как ей представлялось, когда Галина Андреевна спросила:

– Вы чего детишек не заводите? Тебе тридцать, ему тридцать два уже, не молоденькие, погуляли, пора заводить.

– Да, конечно, – согласилась Марго, заранее решившая ни с чем не спорить. Никакого влияния на ее жизнь эти люди не имели, и портить себе и Глебу отпуск было ни к чему.

– Так за чем же дело стало? – удивилась мать. – По мне, так хоть весь отпуск из койки не вылазьте, я вам и сварю, и простирну, только на внука мне расстарайтесь. А если вы из-за квартиры, то я Глебу давно говорю, кооператив надо строить, мы деньгами поможем.

Она засмеялась, громко и жизнерадостно. Марго вежливо улыбнулась. Было непонятно, для чего женщине, оставившей единственного двухлетнего сына на мать и с тех пор видевшей его в лучшем случае пару месяцев в году, нужен внук. Разве что в качестве замещения, точки приложения нерастраченного материнства.

– А на лето будете его к нам отправлять, на море, – продолжила Галина Андреевна. – Отправили – и идите в свои походы. А у нас тут солнце, море, фрукты.

– Да, конечно, – снова сказала Марго и подумала, что, наверно, так в этой семье принято – детей растит бабушка.

Когда свекровь не рассуждала о прекрасном будущем с внуками, она расспрашивала Марго, сколько получают писатели и какие льготы им положены, или рассуждала о том, какой кооператив нужно им построить, двух– или трехкомнатный, или рассказывала Марго обо всех болячках, своих и мужа, или вспоминала жизнь на военно-морских базах с явным упором на то, насколько Марго с Глебом живется легче, чем в свое время жилось им с Коляшей. К вечеру Марго так уставала, что даже сил на «да, конечно» у нее не оставалось, она просто сидела, глядя в пол и время от времени согласно кивая.

Свекор раздражал ее гораздо меньше. Он был молчалив, спокоен, не пытался с ней подружиться, хотя Марго часто ловила на себе его внимательный взгляд.

Через пару дней пришли гости, три пары таких же отставных военных. Поели, выпили, разговор зашел о прежних, Марго непонятных и незнакомых делах. Обсуждали некоего кавторанга Лиознова, который когда-то, еще капитан-лейтенантом, перешел дорогу одному из гостей. Сошлись на том, что Лиознов дрянь-человек, но умный.

– Все они такие, жиды, – сказал обиженный Лиозновым гость. – Скользкие людишки, жадные, хитрые, все к себе гребут. Но умные, заразы, не отнимешь.

Марго глянула на свекра. Николай Петрович чистил трубку, мерно покачивая головой, то ли соглашаясь с говорившим, то ли отвечая собственным мыслям. Глеб, сидевший на другом конце стола, рядом с отцом, испуганно смотрел на Марго. По молчаливому взаимному уговору родителям об ее истории ничего не рассказывали. Марго встала, собрала со стола грязные тарелки, ушла на кухню. Глеб пришел к ней, сказал виновато:

– Я поговорю с ними.

– Зачем? Не надо. Мы уедем через две недели, а им всем под шестьдесят, ты их уже не переделаешь.

Глеб благодарно чмокнул ее в щеку и вернулся в комнату. Оставшиеся недели Марго возвращалась домой только ночевать. Они гуляли по окрестностям, валялись на пляже, забрались на знаменитую скалу Киселева, на гору Индюк, на Семиглавую гору, добрались до водопада со странным названием Перун. Глеб был счастлив. Каждое утро он бегал купаться в море, ловил с отцом рыбу, ел за двоих, нахваливая каждое блюдо. Ночью, словно выполняя материнский завет, был очень нежен и внимателен. Может быть, он прав, вот так и надо жить, думала иногда Марго. Есть, спать, заниматься любовью, работать на совесть, растить детей, плавать в море, ходить в походы – если в этом нет счастья, то в чем оно есть.

В последний день перед отъездом она отправилась за сувенирами на местный базарчик, долго разглядывала бусы из гладкой, морем отшлифованной гальки, чашки с надписью «Привет с Кавказа», самодельные значки и скульптуры из ракушек.

Купив две огромных витых раковины, она отправилась домой и еще в прихожей услышала громкие голоса. Глеб спорил с матерью.

– А если что не так у кого, лечиться надо, – говорила мать.

– Все у нас так, я устал тебе повторять.

– Я же вижу, не в тебе дело, в ней, мать не обманешь.

– Я и не собираюсь тебя обманывать.

– Так разведись, ты такой жених видный, один не останешься.

– Мама, я тебя прошу, не лезь в нашу жизнь.

– А о моей жизни ты подумал? Сына толком не понянчила, думала, хоть с внуками повожусь. Мне в том году шестьдесят будет, отцу и того больше, сколько мы еще проживем? Неужто не доживем до внуков?

Глеб молчал, и мать продолжила в сердцах:

– Она часом не цыганка, Рита твоя? Какой-то вид у нее нерусский.

Марго выскользнула из прихожей и вошла снова, нарочно громко хлопнув дверью. Разговор стих, она вошла в кухню, выложила на стол свои ракушки. Галина Андреевна тут же начала их нахваливать. Глеб смотрел в окно. Назавтра они уехали.

В конце августа позвонила Женя, сказала, что они с Яшей женятся, и пригласила на свадьбу. Глеб идти не захотел и Марго всячески отговаривал, но она все-таки пошла.

Свадьбу справляли в ресторане «Осень». Марго знала этот ресторан, расположенный напротив библиотеки, – там отмечали все библиотечные юбилеи и проводы. По будням он служил прибежищем тихим интеллигентным алкоголикам, по случаю торжества ресторан отмыли и украсили воздушными шарами и самодельными гирляндами из цветной бумаги. На стене в вестибюле висел большой лист ватмана, на котором гостям предлагали написать поздравление молодым. Рядом висел на веревочке толстый черный фломастер. Добавив свои три строчки, тут же затерявшиеся среди других пожеланий счастья, здоровья и благополучия, Марго прошла в зал, поздравила Женю и Яшу, подумала с завистью, что если они разбегутся и подпрыгнут, то, наверно, взлетят, такими светлыми и легкими они были. Горохова заметила ее, подбежала, обняла, отвела к столу, присела рядом на пару минут. Кроме нее, Жени и Яши, никого Марго не знала, поэтому тихо сидела в углу за колонной, завидуя Жене и думая о Борьке. Свадьба шла своим чередом, гости ели, пили и говорили тосты, и Марго начала скучать. Начались танцы, стало веселее, можно было разглядывать пары и наряды. На другом конце зала встал отец жениха и провозгласил, слегка запинаясь и держась за стол для равновесия:

– А теперь по-по-почитаем, чего гости желают нашим м-м-молодым!

Притащили лист ватмана, расстелили перед ним на столе, сдвинув в сторону тарелки и бутылки, и он принялся зачитывать все те же бесконечные пожелания здоровья, детей, квартиры, карьеры, иногда разбавляемые в меру соленой шуточкой. Слушали его вяло, кто-то продолжал есть, кто-то – танцевать под невесть откуда взявшийся катушечный магнитофон с томной блюзовой музыкой.

И вдруг он споткнулся и замолчал.

– Ну что же ты, Мулик, читай дальше, – недовольно сказала бабушка жениха, высокая усатая старуха.

Он откашлялся и прочитал, громко, хоть и не очень уверенно:

– На будущий год в Иерусалиме. Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука!

Наступила полная, страшноватая в своей завершенности тишина. Замолчали все: болтающие гости, бормочущий магнитофон, даже рыдающий младенец вдруг умолк, пораженный этой внезапно наступившей тишиной. Люди избегали друг на друга смотреть, никто не решался заговорить, пока после долгой напряженной паузы вдруг не раздался неуверенный голос:

– Лехаим!

– Лехаим! – закричали разом все вокруг. – Лехаим!

Магнитофон выключили, какой-то шустрый старичок отобрал у парня из студенческого ансамбля скрипку, заиграл что-то быстрое, заводное, одновременно грустное и веселое. Клавишник подхватил, танцоры пошли по кругу, закладывая пальцы в подмышки, все быстрее, все яростнее, словно это и не танец был вовсе, а какой-то только им понятный разговор, в котором все пытались перекричать друг друга.

– Что значит лехаим? – наклонившись, сказала Марго прямо в ухо соседке, древней бабушке в темном платье с буфами и большим бантом под горлом.

– Ду бист идише? – спросила бабушка. Марго покачала головой, идиша она не понимала, и бабушка снова отвернулась к танцорам.

Старик на скрипке все наяривал. Музыка была странно знакомой, знакомой не извне, не с пластинок или радиопередач, знакомой изнутри, словно она когда-то знала это все, слышала, и не раз, а потом забыла. Веселый рыжий парень, друг жениха, подошел к Марго и протянул руку.

– Я не умею, – отказалась она, но он все тянул ее за руку, и она встала, пошла за ним, встроилась в круг, завертелась вместе со всеми, не замечая, не чувствуя мокрого от слез лица.

Рыжий отправился ее провожать.

– Вы случайно не знаете, что такое сказали про Иерусалим? – спросила Марго. Спросила небрежно, словно невзначай, хотя на самом деле только ради этого вопроса она и взяла его в провожатые.

– Теперь знаю, – сказал он. – Мне Моисей Исаакович объяснил. Ну этот, со скрипкой. Так принято на свадьбе говорить. Вроде как евреи все должны собраться в Иерусалиме, когда-нибудь, вроде как вернуться. И поэтому про Иерусалим забывать нельзя.

– А отвечать надо «лехаим»? – спросила Марго.

– Лехаим – это просто «на здоровье», – засмеялся рыжий.

В голове у нее гудело от выпитого, от танцев, от усталости после длинного дня, и она решила, что подумает обо всем этом завтра.

– Как было? – спросил Глеб утром за завтраком.

– Очень хорошо. Очень веселая свадьба. Жаль, что ты не пошел.

– Жаль, что ты пошла, – буркнул он, глядя в газету. – Наверняка тебя заметили.

– Кто заметил? Там были только друзья и семья.

– Ну ты такая наивная, – отбросив газету, рассердился он. – Ты что думаешь, что среди семьи и друзей стукачей нет?

– Так жить нельзя, – сказала Марго. – Невозможно подозревать всех и каждого.

– Мы бы и не жили так, если бы ты во все это не влезла.

– Во что я влезла, Глеб? Во что? Почему японский или китайский можно учить, даже немецкий во время войны можно было, а иврит – нельзя?

– Какая разница, почему нельзя. Нельзя, и все тут. Вот в прошлом году мы маршрут уральский подали, а нам сказали, что нельзя. И что, кто-нибудь спорил? Даже не подумали. Проложили новый маршрут и все. Для чего это нужно знать, зачем да почему? Что это изменит? Наверняка не глупее нас с тобой люди наверху сидят, знают почему.

– Если они знают, то почему не могут сказать? Объяснили бы убедительно, и люди перестали бы это делать.

– Да кто ты такая, что они должны тебе объяснять?!

– Я – народ, – тихо сказала Марго. – Народ, понимаешь? Тот самый, которому вся власть.

– Ты – народ? – усмехнулся он. – Ты…

Марго замерла, но он больше ничего не сказал, встал и вышел из кухни, так сильно хлопнув дверью, что чашки на сушилке над раковиной отозвались протяжным, медленно затухающим звоном.

Женя жила у мужа, материна квартира пустовала, и все больше и больше времени Марго проводила в ней, убегая туда после каждой ссоры.

Зимой, после очередного скандала – Глеб вернулся домой раньше обычного и обнаружил, что она листает ивритский словарь, – Марго поплакалась Ленке. Ленка сказала, недослушав:

– Все, разводись. Я тебя отговаривала, теперь я тебе говорю: разводись. Я этого твоего помешательства тоже не понимаю, но, если тебе это важнее, чем он, – разводись.

– Почему помешательство? – устало возразила Марго. – Какое помешательство? Я всего лишь читала словарь. Словарь, понимаешь? Изданный, между прочим, у нас, в СССР.

– Дело твое, – сухо сказала Ленка, – мне надо идти, пока.

Всю ночь Марго просидела на кухне, курила в форточку, думала, прикидывала. На следующий день перед работой заехала к матери на квартиру, прихватила с собой старый материн чемодан.

В библиотеку пришла раньше всех и чемодан спрятала в кладовке, где хранились ведра и швабры. Вечером тоже удалось проскочить незаметно, Марго это показалось хорошим признаком, у нее поднялось настроение, и домой к Глебу она шагала бодро и уверенно.

Глеб еще не вернулся, в доме было тихо и пусто. Она осмотрела комнату, в которой каждая половица, каждая трещинка в штукатурке была ей знакома, каждая книга на полке, каждая вешалка в шкафу. Чувствуя, как исчезают и бодрость, и уверенность, она открыла чемодан и села на тахту.

Четыре с лишним года ее жизни прошли в этой комнате, два счастливых и два не очень. «Если бы не…» – начала она думать и остановилась. Если бы она не знала, кто она на самом деле, – только так можно додумать эту мысль. Знать было необходимо, хоть объяснить это она так и не смогла ни матери, ни Глебу, ни даже Ленке. Вздохнув, она встала и начала собирать вещи.

Проще всего было с одеждой и обувью – запихнув все в чемодан и в рюкзак, она уселась на стул в центре комнаты и огляделась. Книги. Их она, наверно, может забрать почти все, Глеб современной литературы не читал, да и куплены они почти все ею. Пластинки и кассеты придется оставить, и ладно, ни к чему ей, у нее ни проигрывателя нет, ни магнитофона, и купить в ближайшем будущем будет не на что.

Альбомы с фотографиями. Общий был только один – все остальные были заполнены фотографиями походов. Хотя во многие они ходили вместе, все равно походы были частью его жизни, не ее. Походные альбомы остаются, равно как и все походное снаряжение, ей оно теперь ни к чему. Перелистав общий альбом, она поделила поровну свадебные фотографии, а из послесвадебных забрала себе только две, сделанные Серегой на острове три года назад, когда еще казалось, что все возможно. На одной они сидели на берегу Волчанки, Глеб прислонился спиной к сосне, Марго прислонилась к Глебу, он положил руки ей на плечи. Оба веселые, загорелые, улыбающиеся, счастливые. Куда все это делось и почему? На второй Марго сидела на камне посреди реки, в подвернутых до колена старых лыжных штанах, в ковбойке, узлом завязанной на животе, держала на коленях книгу и смотрела куда-то вдаль, не позируя, даже не зная, что ее снимают. Это была ее любимая фотография, и она поколебалась, не оставить ли ее Глебу на память, но решила не оставлять – может быть, он и вовсе сожжет или выкинет весь альбом.

Больше забирать было ничего, не кастрюли же им делить, и она закрыла чемодан, прижав его коленкой. На всякий случай, не очень понимая – какой, запихнула его под тахту. Посидев немного, она решила сварить Глебу обед, дня на три, обнаружила, что кончилась соль, и побежала в магазин. В магазине давали по талонам мясо, и Марго, порадовавшись тому, что талоны оказались в кошельке, и напомнив себе, что их тоже надо выложить, отстояла получасовую очередь, получила свои полтора килограмма говядины и с чувством окончательно выполненного долга вернулась домой.

Глеб уже был дома, сидел за столом и что-то быстро писал.

– Привет. Срочная работа, – сказал он, не поворачиваясь. – Подогрей, пожалуйста, ужин.

Марго шагнула было в сторону кухни, греть ужин, варить обед, но вдруг испугалась, что опять ничего не скажет и не сделает, и быстро, прежде чем передумает, выпалила:

– Глеб, я ухожу.

Судя по тому, как выпрямилась его спина, он услышал, но продолжал, не поворачиваясь, молча сидеть за столом. Марго тоже молчала.

– Хорошо, – наконец сказал он, и Марго удивилась. Она ожидала сцен, уговоров, проклятий, разбитой посуды, хлопанья дверьми, чего угодно, только не этого холодного, почти равнодушного спокойствия.

– Тебе все равно? – не выдержав, спросила она.

– Сейчас уже да, – произнес он, повернувшись.

Говорить больше было не о чем, но и молчать было невозможно, и Марго сказала:

– Я хотела просто собрать вещи и уйти, но решила, что это нечестно, я должна тебе объяснить.

– Ты мне ничего не должна, – так же ровно ответил он. – Все и так понятно уже давно.

– Я хотела тебе сказать, что дело не в тебе, дело во мне. Слишком много всего случилось за эти пять лет, невозможно стало жить как раньше. И я не сужу тебя, что ты… не смог это принять. Я тебе очень благодарна, Глеб, очень. Ты был рядом, когда мне было трудно, и я…

– Не могу ответить тебе тем же, – перебил он и снова повернулся к столу.

Марго постояла в растерянности, достала из-под тахты собранный чемодан, надела плащ. Хотелось поцеловать его на прощание, но она не решилась, стянула с пальца кольцо, положила кольцо, талоны и ключи на телефонную полку, спросила:

– Тогда до свидания?

– До свидания, – не поворачиваясь, буркнул он.

Дома она выпила залпом стакан коньяка, достала из шкафчика в ванной старые, от матери оставшиеся таблетки снотворного, проглотила сразу три штуки и рухнула на кровать. Прежде чем она заснула, медленная мысль проползла по самому краешку сознания: надо было посмотреть срок годности таблеток. И, наверно, не стоило пить три сразу. Но мысль была медленная, ленивая, нечеткая, и додумать до конца она не успела, заснула.

Развод оформили только перед Новым годом. Встретились у загса, вежливо поздоровались. Глеб был в новой, незнакомой Марго темно-синей куртке с капюшоном, в новой шапке. Только шарф был старый, подаренный ею на первую их годовщину, светло-серый с темно-серыми полосками.

– Как ты живешь? – спросила Марго.

– Нормально. Все хорошо. Как ты?

– Тоже хорошо.

Выйдя из загса, постояли немного у крыльца, не глядя друг на друга, но и уйти не решаясь.

– Ты прости меня, Горбушка, – попросила Марго. – Я не смогла сделать тебя счастливым.

Что-то быстрое, непонятное мелькнуло в его глазах, мелькнуло и тут же исчезло.

– И я не смог, – сказал он. – Так что и ты прости.

Марго поправила ему шарф – он так и не научился его заматывать, чмокнула в щеку и пошла. Нужно было уйти прежде, чем расплачется. Спиной она чувствовала его взгляд и старалась идти ровно, легко, самой красивой своей походкой. Свернув за угол, она выглянула осторожно – он натягивал перчатки, потом повернулся и зашагал в сторону дома. По спине его, неестественно прямой, по тому, как ровно он шагал, было ясно – он знает, что она смотрит ему вслед. Возвращаясь домой, она вдруг подумала, что можно больше не искать ответ на вопрос «Арнольд или Глеб?». Ей и раньше не очень хотелось, а теперь уж точно ни к чему.