Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Поговорить было решительно не с кем. Разве что с Ленкой. Вспомнив о Ленке, Марго сообразила, что есть еще одна ниточка – больницы. Ведь куда-то же привезли родителей после аварии, даже если они умерли на месте. И там, куда их привезли, все записали. Если записи эти сохранились, Ленка их обязательно найдет. Потому что это Ленка.

Ленка Синельникова, лучшая и самая давняя подруга Марго, была очень высокой, не по-женски сильной и невероятно упрямой. Врачом она решила стать в четвертом классе, в краеведческой секции, когда они с Марго искали по азимуту спрятанный тренером флаг. Компас показывал в густые кусты, Марго хотела обойти их, но Ленка, уверенная, что флаг спрятан в кустах, пошла напролом, отгибая, а то и отламывая мешавшие ветки. Одна из отпущенных веток спружинила и хлестнула Марго по руке, острым шипом глубоко распоров руку от кисти до локтя. Хлынула кровь, испуганная Марго закричала на весь лес.

Ленка вытащила Марго из кустов, стянула ей руку повыше локтя своим пионерским галстуком, потом промыла рану водой из фляжки и перевязала ее галстуком Марго.

– Откуда ты знаешь, как надо? – спросила пораженная такой находчивостью Марго.

– Ниоткуда, – сказала Ленка, – просто знаю, и все.

Когда прибежал услышавший крики тренер, Ленка и Марго мирно сидели на поваленном бревне и рассуждали, можно ли галстуком перевязывать раны. Марго считала, что можно, но только боевые. Ленка считала, что можно любые.

Позднее, уже в автобусе, по дороге домой, Ленка вдруг сказала, неожиданно серьезно и твердо:

– Я врачом буду. Теперь точно решила.

Марго пожала плечами, такие решения и Ленка, и она сама принимали по семь раз на неделе. Но прошла неделя, месяц, год, а Ленка все еще оставалась верна слову. В восьмом классе она бросила краеведение, стала заведовать живым уголком. В девятом начала ходить в студенческий анатомический кружок. Школьников туда не пускали, но она надевала белый халат, и знакомый студент проводил ее.

Будучи человеком на редкость, патологически безграмотным, в институт она поступала три раза, и они уже всерьез обсуждали возможность загримировать Марго под Ленку и отправить на экзамен, но на четвертый раз она поступила, полностью переписав сочинение из шпаргалки. Теперь она заканчивала интернатуру и собиралась в ординатуру, решив стать хирургом.

В школе Ленка и Марго были практически неразлучны и неразлучимы. Сколько бы учителя ни рассаживали их на разные парты, спустя некоторое время они все равно оказывались вместе. Они вместе делали уроки, вместе гуляли, вместе ходили в краеведческую секцию и даже в Борьку Дрейдена влюбились вместе, и это не помешало дружбе.

После школы у каждой появились свои отдельные друзья-подружки, новые увлечения, новые ухажеры, но по железному правилу, еще ни разу не нарушенному за восемь послешкольных лет, в первую субботу каждого месяца в шесть часов вечера они встречались у входа в кафе «Снежок», заказывали по рюмке коньяка и по мороженому и рассказывали друг другу, как и чем жили этот месяц. До первой субботы июня оставалось шесть дней, можно было и подождать.

Дома, покормив и уложив мать, Марго достала Владикин листок. Как обычно, все было расписано по пронумерованным пунктам.

Первым пунктом шел Государственный архив Могилевской области и его филиалы, с адресами и телефонами. Внизу была приписка крупным четким почерком – «есть смысл начать с него, провинциальные архивы обычно менее загружены и более внимательны».

Следующим шло Центральное справочное бюро о перемещенных лицах при Красном Кресте, с московским адресом и телефоном. Под ним тоже была приписка: «Они не любят работать с усыновленными, так что важно правильно сформулировать вопрос».

Пунктом третьим и последним, так же под номером со скобкой, тем же ровным красивым почерком было написано: «Не делай этого. Не стоит ворошить прошлое, тем более такое».

Марго вздохнула, разделась, легла, достала из сумки фотографию родителей и долго-долго, пока не заснула, разглядывала ее и пыталась ответить самой себе на вопрос: зачем?

Утром, по дороге на работу, идя вдоль школьного забора, она заметила шагающую впереди Нонну Семеновну. Последний их разговор сидел в Марго неприятной занозой, и занозу эту лучше было вытащить сейчас, пока она не превратилась в нарыв. Марго ускорила шаг, догнала библиотекаршу, поздоровалась и выпалила:

– Я сказала вам неправду, Нонна Семеновна. Нет у меня никакого еврейского парня.

– Я догадалась, – не глядя на Марго, сказала библиотекарша.

– Можно я зайду к вам после уроков, поговорить? Это длинный разговор, я не хочу на ходу.

– Заходите, – неуверенно сказала Нонна Семеновна, – но если вы…

– Я вам все объясню, честно, – пообещала Марго и ускорила шаг – до звонка оставалась пара минут.

Весь день она размышляла, что сказать библиотекарше – всю правду или только необходимую часть, и к концу уроков так устала от этих размышлений, что решила больше не думать, как сложится, так и сложится. Нонна Семеновна уже ждала ее, сидела в углу за книжными полками, возле крошечного круглого столика. На столике стояли две чашки крепкого чая и лежало на щербатом блюдечке печенье «Рассвет».

Марго села за столик, отхлебнула чая, помолчала, решая, как начать разговор.

– Мне кажется, я знаю, что случилось, – вдруг сказала библиотекарша. – Ваши родители рассказали вам, что они – евреи. Немножко поздно, но и так бывает.

– Почти так, – сказала Марго. – А как вы догадались?

– У вас достаточно типичная внешность. Не такая, чтобы сказать с абсолютной уверенностью, но такая, которая дает основания предполагать.

– То есть вы и раньше думали? – удивилась Марго.

– Я не склонна, как многие, всюду выискивать своих, но я, конечно же, замечаю.

Помолчали. Библиотекарша налила еще воды в турку, вставила кипятильник. На Марго она тактично не смотрела, но тянуть время не стоило, и Марго решилась, начала:

– Нонна Семеновна, мне бы хотелось, чтобы все, что я вам расскажу, осталось между нами.

– Да, конечно, – по-прежнему не глядя на Марго, сказала библиотекарша.

– Дело в том, что… В общем, месяц назад я узнала, что меня усыновили. Моя приемная мать рассказала мне. И мои… люди, родившие… короче, мои неприемные родители были евреями. Они погибли в автокатастрофе, когда мне было два года. Я ничего о них не знаю, но мне бы очень хотелось узнать. Я ищу кого-нибудь, кто их знал, мог знать: сослуживцев, друзей, родственников, соседей. Пока что я нашла только одного… одну женщину. И я подумала, может быть, если был какой-то еврейский круг…

Библиотекарша посмотрела на нее пристальным, испытующим взглядом, слегка вытянув вперед шею и откинув голову назад, словно хотела разглядеть Марго одновременно издали и вблизи, спросила:

– Предположим, вы найдете людей, знакомых с вашими родителями. Предположим, они их помнят и сумеют вам рассказать. И что тогда?

– Я буду знать, – удивилась Марго. – О них, о себе.

– Да, но что именно вы будете знать о себе, узнав о том, кем работали и какие песни любили ваши родители?

Марго молчала, не зная, что сказать, библиотекарша заговорила снова:

– Еврейский народ умирает, Маргарита Алексеевна. В СССР умирает. Люди забыли свой язык, свои обычаи, молодежь ничего не знает, стесняются своих фамилий, своих отчеств, своих родителей. Смешанных браков больше половины. А старики напуганы. Вы помните дело врачей? Конечно, не помните, сколько вам было тогда – год, два? А я помню. Эта тоска, это покорное ожидание неизбежного ужаса, этот стыд, когда от тебя на улице отворачиваются знакомые, люди, которые тебя знали годами, которым ты, твоя семья годами делали только хорошее. И всего этого оказалось недостаточно, пара статей в газете перечеркнула это все. Я, Маргарита Алексеевна, старый человек, я уж останусь как есть, поздно мне фамилию менять и паспорт переделывать, но молодежь я не сужу, не сужу. Зачем им насмешки, процентная норма, слухи, анекдоты эти отвратительные, зачем?

– Я не понимаю, – пробормотала Марго, – вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, дорогая Маргарита Алексеевна, что не стоит вам в это все лезть, оставайтесь собой, Бородиной Маргаритой Алексеевной, живите полноправной и полноценной жизнью, недоступной всяким Рабиновичам и Гурвичам. Я думаю, я почти уверена, что ваши родители, я полагаю, мы с ними примерно одного возраста, они бы со мной согласились.

– Но я не собираюсь никуда лезть, – возразила Марго. – Я всего лишь хочу узнать о них, об их жизни.

– Если вы не хотите становиться частью этой жизни – то зачем вам о ней знать? А если хотите, что ж, это очень непростая, полная унижений и неравенства жизнь.

– У меня в классе есть мальчик, Циммервальд, – медленно сказала Марго. – Мальчик как мальчик, никто его не преследует, не унижает, никто над ним не смеется.

– Вы уверены? А вы знаете, что в младших классах Циммервальд все переменки просиживал в библиотеке, потому что Никифоров заставлял его ходить по положенной на землю веревке и кричал: «Жид по веревочке бежит»?

– Я… не знала. Меня еще не было тогда. В смысле – в школе не было.

– Даже если бы вы были – вам же такого не скажут. И не расскажут. Чтобы понять, что такое антисемитизм, надо быть евреем.

– Циммервальд очень отличается от других детей. У него другие интересы, другой уровень развития, таких всегда не любят.

– Вы еще скажите, что он носатый, некрасивый и в очках, – усмехнулась библиотекарша. – Просвирин ваш тоже умный, не глупее Циммервальда, но ему почему-то так не доставалось.

– Он хороший спортсмен, умеет за себя постоять.

– Эх, Маргарита Алексеевна, – вздохнула библиотекарша, собрала чашки на крошечный жостовский подносик и вышла в коридор. Марго закрыла глаза, пытаясь остановить верчение мыслей. У нее было странное ощущение, как будто вокруг нее собралась огромная толпа и все эти люди говорили одновременно, пытаясь что-то объяснить ей, а она никак не могла их понять.

Библиотекарша вернулась, убрала чашки и кипятильник, поинтересовалась:

– Напугала я вас?

– Н-нет, я просто… была не готова.

Нонна Семеновна усмехнулась, достала из стола чистый лист, попросила:

– Напишите мне, как звали ваших родителей. Я спрошу у мамы, может быть, вместе мы что-нибудь вспомним, в конце концов, не так уж и много в Корачеве евреев. И знаете что, приходите к нам с мамой в гости в эти выходные, и там мы еще раз все обсудим.

– Неловко как-то, – смутилась Марго, – я не…

– Ловко, ловко, – перебила библиотекарша и улыбнулась. – В конце концов, если о нас все равно ходят слухи, что мы друг дружку всюду тянем, так пусть уж они будут обоснованными.

В субботу они встретились с Ленкой.

– Спорим, у тебя серьезные новости, – сказала Ленка, едва они сели за свой обычный угловой столик. – Уж больно у тебя вид загадочный. Ну давай, выкладывай. У меня тоже есть новостишки, но ты первая.

Марго молча выложила на стол свидетельство об усыновлении. Ленка прочитала раз, другой, третий, взяла в руки, поднесла к глазам, зачем-то посмотрела на свет. Марго молчала.

– Да-а, – протянула Ленка. – Серьезные новости. Что делать будешь?

Марго начала рассказывать, как ходила в загс и на завод, как встретилась с Волковой, с Владиком. Про Глеба она решила пока не говорить. Ленка слушала молча, не перебивала, вопреки обыкновению, и чем дальше слушала, тем больше хмурилась, так что под конец настроение у Марго совсем упало, и она замолчала. Официантка принесла заказ, Ленка опрокинула рюмку одним махом, съела пару ложек мороженого. Марго молчала. Она была почти уверена, что сейчас и Ленка уйдет. Встанет, скажет: «Напрасно ты это все затеяла» – и уйдет. Как Владик.

– Не с того ты начала, подруга, – вдруг сказала Ленка. – Искать – это хорошо, конечно, туда-сюда бегаешь, открытия, приключения. Как в кино. Вот только скажи мне, для чего оно тебе надо? Что ты в самом деле хочешь? Владик твой трус и зануда, я тебе это всегда говорила, но вопрос он правильный поставил: ты что, в самом деле хочешь быть этой Риной Соломоновной?

– Самуиловной, – машинально поправила Марго.

– Какая разница, – отмахнулась Ленка, – что в лоб, что по лбу. Нет, ты мне скажи, ты хочешь? Ты забыла все, что Борька рассказывал?

– Это давно было, – вяло возразила Марго.

– Это и сейчас есть, погляди вокруг, ты сама мне рассказывала про этого своего, как его, Циммерсона, Циммермана…

– Циммервальда. Но это просто страхи его родителей, я уверена, что он поступит.

– Ты уверена? А Борька? Как тогда Борька?

– Если бы ты или я вели себя как Борька, мы бы тоже не поступили.

– То есть ты хочешь стать Риной?

– Да ничего я не хочу, не знаю я.

– Тогда чего ты ищешь? Ты что, собака, что ли? Ткнули тряпкой в нос, велели «ищи», и она ищет, зачем-почему не спрашивает, так?

– Как я могу понять, что я хочу и чего не хочу, если я про них ничего не знаю?

– Да не в них дело, – рассердилась Ленка, – в тебе дело. Зачем ты их ищешь, чтобы что?

– Что бы понять, кто я. Я двадцать пять лет прожила, думая, что я один человек, что я – Бородина. Маргарита Алексеевна. Русская, родилась четырнадцатого декабря. А оказалось, что не Бородина вовсе, и не Маргарита, и не Алексеевна, и не русская, и не четырнадцатого. Я не знаю, кто я.

Ленка собрала остатки мороженого со дна железной вазочки, облизала ложку, сказала:

– Да, дела… Но ты – это ты. Вот я тут сижу с тобой, и мне без разницы, понимаешь, мне ты нужна, а не твой паспорт. Назовись хоть Хо Ши Мином, если ты остаешься собой, мне без разницы.

– Совсем без разницы? – не глядя на нее, глухо спросила Марго.

– Н-да… – протянула Ленка. – Редкий гад этот твой Владик.

– При чем тут он?

– А ты думаешь, я не понимаю, почему ты спрашиваешь?

Марго промолчала, допила коньяк, повертела в руках пустую рюмку, предложила:

– Может, пройдемся?

До набережной шли молча, но когда дошли, облокотились на влажные каменные перила, посмотрели вниз, на серую с просинью узловатую ленту реки, Ленка сказала:

– Помнишь, передача такая раньше была на «Маяке», «Найти человека»? Женщина ее еще вела, душевная такая.

– Агния Барто, – механически уточнила Марго.

– Точно, она самая. Жалко нету сейчас. Может, другая какая передача есть?

– Нет.

– Ну тогда так. Организацию здравоохранения я с такой кровью сдавала, до сих пор помню. В больнице есть журналы: журнал приемов и отказов в приеме и журнал оперативных вмешательств. Их только пять лет хранят. Есть еще журнал вызовов скорой помощи – его вообще только три года. Тут у тебя шансов нет. А вот медкарту больничную должны двадцать пять лет хранить. Где, говоришь, машина их сбила?

– На Чертовом поле. Там, где сейчас Соцгородок.

– Соцгородок, говоришь? Значит, ближайшая больница – семнадцатая. Что ж, подруга, свезло тебе необычайно, фантастически, можно сказать, свезло. Потому как я с ночи там дежурю. И ты мне за свое везение заплатишь. Ты две пары гэдээровских колготок зажилила, не хотела с подругой поделиться. Теперь придется, если я чего-нибудь найду, конечно.

– Я тебе и так подарю, – улыбнулась Марго.

Ленка вдруг захохотала, согнулась пополам от смеха, выдавила:

– Ой, не могу, что вспомнила.

– Что, что? – спросила Марго, но Ленка не отвечала, не могла вымолвить ни слова, только смеялась, хлопая себя по бокам. Марго ждала, и она наконец выговорила, утирая выступившие от смеха слезы:

– Вспомнила, мамка мне как-то сказала: не иначе Риткина мать с цыганом согрешила, цыгане жгучие, и не таких сманивали.

– С цыганом, – повторила она и опять засмеялась, зашлась в пароксизме смеха, и Марго засмеялась вместе с ней, чувствуя себя свободно и просто, впервые за последний месяц с лишним.

Отсмеявшись, Ленка сделалась непривычно серьезной, накрыла ладонью руку Марго, лежащую на перилах, и сказала:

– У меня тоже новость есть. Сережка мне предложение сделал.

– Опять? – засмеялась Марго, но, посмотрев на Ленку, смех оборвала, спросила: – Уж не хочешь ли ты сказать мне, что…

– Согласилась? – подхватила Ленка. – Да.

Марго осеклась, Ленка заговорила быстро, прижимая руку Марго к перилам:

– Смотри, мне двадцать пять, никого другого вокруг нет, ну не нравится мне никто, ты же знаешь, а он меня любит, уже столько лет, а я как начну работать, так вообще вокруг никого не будет, да и времени не будет, а я семью хочу, детей хочу, я не умею как ты, сама по себе.

– Да женитесь, ради бога, – выдернув руку, сказала Марго. – Что ты оправдываешься, жизнь-то твоя. Я только не пойму, как ты…

– А я попробовала, – перебила Ленка. – Я попробовала.

– Вы что, того? – поразилась Марго.

– Ага.

– И как?

– Ничего, понравилось.

– Так просто?

– А что такого? Физиология. Есть мужчина, есть женщина, есть инстинкт. Если лишнего не дергаться, то всем хорошо.

– Как-то ты… по-медицински подходишь.

– Так я и есть медик. Но это не главное, это я тебе потом расскажу, если захочешь, в красочных деталях.

– А что главное?

– Сережке в Волчанске работу предлагают. С квартирой. Не бог весть что, общежитие квартирного типа, но все не у матери под носом.

– Да-а, – растерянно протянула Марго, и Ленка снова накрыла ее руку своей широкой крепкой ладонью.

– Ничего не изменится, вот увидишь. Как мы виделись, так и будем, как болтали, так и будем, вот увидишь. Подумаешь, Волчанск, два часа на электричке. Раз в месяц я к тебе, раз в месяц ты ко мне, делов-то.

– Да-а, – повторила Марго.

– Ну вот, я так и знала, что ты расстроишься, – рассердилась Ленка. – Нет чтоб за подругу порадоваться.

– Я рада, – возразила Марго.

– Ага, вижу. Ну помнишь, когда у меня бабка умерла, я с тобой с поминок удрала, помнишь, вас с Борькой мирить? С поминок! Так неужели я из Волчанска до тебя не доберусь?

– Доберешься, конечно, – взяв в себя в руки, сказала Марго. – Обязательно доберешься. Мне просто надо привыкнуть. А когда вы собираетесь?

– Сразу после свадьбы. Мы вчера заявление подали, свадьба в конце июля. Но будущий год я то тут, то там. Ординатура же.

– Поздравляю, – сказала Марго. – В конце концов, с Сережкой я всегда уживусь.

– Именно, – подхватила Ленка, шумно выдохнув, – именно.

Марго улыбнулась ей и пошла вдоль парапета к остановке трамвая: Ленке пора было на дежурство.

Посадив ее на трамвай, Марго поплелась домой. Трамвай продребезжал мимо, Ленка крикнула в окно: «Если что узнаю – позвоню!», Марго не оглядываясь махнула рукой. Прошла мимо скамейки, под которой искала зажигалку, вспомнила о Глебе, настроение упало окончательно. Ленка молодец, все у нее в жизни идет по плану. Поступила куда хотела, работать будет тем, кем мечтала, замуж выходит за хорошего человека. Все правильно, все вовремя, а у нее, у Марго, что? Работает совсем не там и не тем, кем собиралась, да и оттуда скоро выгонят, наверно. Любимый человек уехал безвозвратно, а как только кто-то другой понравился, сама же его и прогнала. Денег нет, перспектив нет, все журналы ей отказали и все издательства тоже. Даже на простой вопрос «кто я?» нет у нее ответа. Она села на скамейку, достала из потайного кармашка сумки сигареты, подумала, что за последний месяц не написала ни строчки. Жизнь надо было менять. И, может быть, вся эта история с усыновлением – это знак ей свыше, что пора выруливать на другую колею. Например, взять и съездить в Белоруссию. Она погасила сигарету, встала. В кустах треснула ветка, она прислушалась, ничего не услышала, раздвинула ветки, никого не увидела, вздохнула и пошла домой кормить мать обедом.

Глава 4

I

В воскресенье, едва проснувшись, Марго достала зеленую тетрадку и долго вычерчивала по линейке красивую таблицу. Левую колонку она озаглавила «Попытка», правую – «Результат». Решив, что записывать будет все попытки, даже неудачные, в первых строчках написала «кладбище, никакого», «общежитие, никакого». В третьей строчке таблицы она написала «загс, 3 свидетельства», в четвертой – «завод, Волкова». Возле Волковой поставила знак вопроса, надо бы позвонить и встретиться: Алевтина Андреевна могла вспомнить что-то еще. Идти снова в отдел кадров не имело смысла, поэтому в строчке «отдел кадров, Бессонова, автобиографии, характеристика, газетная заметка» никаких вопросительных знаков она не поставила. На строке «больница, Синельникова?» она помедлила, соображая. Ленка наверняка отсыпалась после дежурства, звонить ей можно было не раньше обеда. Предпоследней строчкой шли «архивы, звонить? писать?». И отец, и мать были родом из Могилевской области, и она решила заказать на четверг межгород с могилевским архивом, с чего-то же надо было начинать. Оставалась последняя строчка, «милиция, Владик». Подумав, она стерла Владика. Владика больше не было в ее жизни, нужно найти другого юриста. Отчим Калюжного был адвокатом, но его просить не хотелось, мать Светы Богданчук из 7 «А» работала юрисконсультом на большом заводе, но Света отличалась редкостной безграмотностью, цена могла оказаться слишком высокой. Она перебрала в уме всех своих одноклассников – юрфак кончили двое, насколько она знала, одного отправили по распределению, один остался в Корачеве, и его она тоже записала в свою таблицу, вполне может быть, что Серега, главный классный заводила, знает его телефон.

Покормив мать, которая объявила, что с будущей недели сама становится к плите и они начнут кушать как положено, Марго вернулась к своей таблице. Было что-то успокаивающее и обнадеживающее в том, как хаос ее жизни укладывался в ровные, по линейке проведенные строчки.

После обеда она позвонила Ленке.

– Привет, – сказала та, зевая, – я из-за тебя всю ночь не спала. Так хоть пару часов да покемаришь, если потока нет, а тут полночи в регистратуре ящики ворочала. Пыли наглоталась, до сих пор чихаю.

– Нашла?

– Не-а. Весь август 1954-го просмотрела, и июль на всякий случай, и сентябрь. Ничего нет. Стало быть, не в семнадцатую их привезли.

– А куда еще могли?

– В четырнадцатую. Она чуть подальше, но если семнадцатая перегружена была…

– А ты можешь…

– Я уже попросила, – сказала Ленка и чихнула. – Светку Тарпищеву, ты ее знаешь, блондинка такая, полная, на лыжах мы вместе ходили, помнишь? Она как раз в четырнадцатой в интернатуре. Сказала – в течение недели.

– Спасибо.

– Рада стараться! – гаркнула Ленка и хихикнула. – Это все от любви, Ритуля, от любви. Кто тебя так любить будет, как я?

Марго засмеялась и попрощалась. Жизнь в очередной раз подтверждала, что нет худа без добра, Ленка в предсвадебном, предотъездном виноватом состоянии хотела помочь гораздо больше, чем обычная задерганная и измотанная учебой Ленка. А Волчанск, что ж, Волчанск. В конце концов, если бы Ленка с Серегой получили квартиру в Заречном районе, на Затопе, добираться туда пришлось бы почти те же два часа.

Она вернулась домой и до самого вечера писала прощальные письма своим десятиклассникам. В семь часов она вытащила из холодильника заранее купленный вафельный торт, сказала матери, что идет к школьной библиотекарше на день рождения и вернется не поздно, и отправилась к Нонне Семеновне. Липкина жила в получасе ходьбы, на задворках главной улицы, в одном из ветхих домов, что уже лет двадцать ожидали сноса. Все знали, что их скоро снесут, и местные газеты печатали статьи о том, какой прекрасный парк разобьют в этом районе после сноса аварийного фонда, и даже забор был поставлен, с красивым рисунком, изображающим будущий парк. Но дома всё стояли, старые, облезлые, полуразвалившиеся, и люди в них жили. Когда случалось проходить мимо, Марго всегда задумывалась, как выживают эти несчастные люди. Оказавшись внутри, она перестала понимать окончательно. Потрескавшаяся обшарпанная дверь с шатающейся ручкой пропустила ее в такой же обшарпанный, дурно пахнущий подъезд. Деревянные полы громко скрипели при каждом шаге, им отзывались железным дребезжанием ржавые почтовые ящики, перила шатались так сильно, что она отдернула руку и дальше поднималась, держась за стену. Вдоль всего второго этажа шел длинный коридор, уставленный тазами, велосипедами, сундуками, стоял тяжелый запах старой резины, ржавчины и гнилой картошки. На весь коридор горела одна тусклая лампочка, и требовалось подходить к дверям вплотную, чтобы разглядеть номера. За дверьми гремел телевизор, шел какой-то военный фильм, стрельба, слышная с двух сторон сразу, была такой реальной, объемной, что невольно хотелось присесть или прижаться к стене. Нонна Семеновна жила в последней квартире слева. Открыла она мгновенно, словно стояла под дверью и ждала.

Марго вошла, протянула хозяйке тортик, осмотрелась. Комната была длинная, узкая и заканчивалась эркером с большим тройным окном. Слева вдоль стены стоял диван, справа – стол и пианино, и места между ними оставалось ровно столько, сколько требуется, чтобы свободно разошлись два человека. Только потолки, высокие, трехметровые, с лепными виноградными гроздьями в двух углах, да бронзовая, темная от времени люстра напоминали, что дом знавал лучшие времена. В эркере стоял старинный столик на трех лапах, покрытый кружевной вязаной салфеткой, возле столика в низком глубоком кресле сидела старушка. Ее Марго тоже захотелось назвать старинной, поскольку слово «старая» к ней не очень подходило, хотя лет ей было много, очень много. Марго поздоровалась, старушка улыбнулась, протянула руку, представилась:

– Ребекка Моисеевна.

– Маргарита Алексеевна, можно просто Рита, – сказала Марго. Нонна Семеновна принесла поднос с чаем, притащила два стула, настолько ветхих, что Марго села с опаской.

– Торт! – совершенно по-детски обрадовалась старушка. Нонна Семеновна вздохнула.

– Говорят, у вас необычная история, – подвигая к Марго блюдце с кусочком торта, светским голосом поинтересовалась Ребекка Моисеевна.

Марго улыбнулась неловко, пожала плечами.

– Вы знаете, как звали ваших родителей? – спросила старушка.

– Мама, дай Маргарите Алексеевне спокойно допить чай.

– Ты думаешь, эта девочка пришла с нами пить чаю? Она пришла говорить с нами о своих родителях. Так давай о них говорить, – рассердилась старушка.

– Знаю, – сказала Марго. – Рихтеры, Самуил Исаакович и Лея Абрамовна.

– Рихтеры, Рихтеры, – забормотала Ребекка Моисеевна. – Не из тех ли московских Рихтеров, племянников академика Рихтера?

– Насколько я знаю, родители из Белоруссии, и отец, и мать. И семьи у них не осталось после войны.

– Понимаю, – медленно произнесла старушка. – Понимаю.

Мелким деликатным движением она взяла торт, откусила маленький кусочек, запила его чаем, спросила:

– А ваши родители соблюдали традиции?

Марго снова пожала плечами, Нонна Семеновна произнесла умоляюще:

– Мама, ну какая разница?

– Таки есть большая разница, Нойме, – снова рассердилась старушка. – Вопрос, брали они мацу или не брали. И если ты не перестанешь мешать мне, как я смогу девочке помочь.

Маца. Господи, как же она могла забыть, как? Каждую весну они с Борькой ходили за мацой в Заречье, в частный сектор. Дом иногда был тот же, что и в прошлом году, иногда другой, но всегда нужно было стучать условным стуком. На стук появлялся человек, обычно хмурый бородатый дядька, коротко спрашивал:

– Фамилия?

– Дрейден, – говорил Борька. – Эсфирь Соломоновна.

Дядька смотрел задумчиво вверх, на чистое весеннее небо, словно читал написанные там таинственные письмена, уточнял:

– Три кэгэ?

Борька кивал, дядька выносил им чистую белую наволочку, наполненную свежей хрустящей мацой, которую хотелось тут же надкусить, но было нельзя. Они осторожно, чтобы не поломать, засовывали мацу в Борькину спортивную сумку и шли домой, где уже ждала бабушка, вынимала из наволочки один листик, нюхала, говорила: «Хорошо получилось» или «В этом году не очень» и прятала наволочку с мацой в диван.

Есть мацу можно было только на еврейскую пасху – седер. Пару раз Борька пытался привести на седер Марго, и каждый раз бабушка деликатно, но очень твердо объясняла им, что этого делать не стоит.

– Тебе будет скучно, Рита, – говорила она. – Это старый еврейский обычай, мы будем читать одну старую еврейскую историю, долго, всю ночь почти. Есть начнем только за полночь, никаких деликатесов, маца, картошка, куриное крылышко, придется тебе полночи сидеть голодной и без сна.

– Но Боря же сидит, – возражала Марго, которой ужасно хотелось на все это посмотреть.

– У Бори нет выбора. Если бы был, вряд ли бы он сидел за этим столом, правда, Боринька?

Не желая обижать бабушку, Борька пожимал неопределенно плечами. Главным за столом была не еда, не история, главным были разговоры, которые Борька пересказывал ей шепотом, когда они вдвоем забирались на чердак и усаживались в старое кресло-качалку, такое широкое, что они помещались в нем вдвоем. В этом кресле они и поцеловались впервые, совершенно нечаянно, в конце девятого класса. Сидели, рассматривали старый альбом с фотографиями, найденный тут же в дряхлой, рассыпающейся плетеной корзине: барышни в длинных платьях, в высоких прическах, с большими глазами и тонкими талиями, молодые люди в жилетах, в рубашках с накрахмаленными стоячими воротничками. Альбом кончился, Борька сказал:

– Сейчас еще что-то принесу, вчера нашел. Закрой глаза, сюрприз.

Марго послушно закрыла глаза, он встал из кресла, и вдруг она почувствовала его губы на своих губах, мягкие сухие губы, запах лакрицы, любимых его конфет. Чердачный пол поехал у нее из-под ног, она ухватилась за поручень кресла, чувствуя Борьку рядом, боясь открыть глаза и увидеть его так близко. Он отодвинулся, а она все сидела молча, пережидала, пока пространство перестанет вращаться вокруг нее гигантской пластинкой.

Когда она открыла наконец глаза, Борька стоял на коленях рядом, смотрел на нее испуганно.

– Обиделась? – спросил он.

Она медленно провела ладонью по его лицу сверху вниз, ощущая мягкость волос и гладкость кожи. Он задержал ее руку, прижал к губам, потом отпустил, встал с колен.

Молча они спустились по железной лестнице в подъезд, возле дверей его квартиры Марго сказала:

– Я домой пойду.

– До завтра? – нервно спросил он.

– До завтра, – кивнула Марго, ощущая некую новую, незнакомую, непонятную власть над ним.

Он улыбнулся неуверенно, она пошла вниз по лестнице, чувствуя спиной его взгляд. Несколько дней, стоило ей закрыть глаза, она ощущала его дыхание на щеке и быстрое, раза в два быстрее, вращение мира. Головокружение прошло, но ощущение, что жизнь ее поделилась на до и после, осталось навсегда.

– Вы знаете, что такое маца? – спросила Ребекка Моисеевна.

– Знаю, – сказала Марго, с усилием возвращаясь из счастливых времен в нынешние, непонятные и печальные. – Но моим родителям было по двадцать с небольшим, они выросли без семьи, жили в общежитии. Я не думаю, что они соблюдали традиции.

– Да, – сказала старушка, – я понимаю. Тогда идн^[3] вряд ли их знали. Можно спросить Беллу Абрамовну, она знает московских Рихтеров, за спрос не дают в нос, правда же?