Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

– И что, чем это плохо, памятник советским гражданам? В Хатыни тоже не написано, что памятник белорусам, верно? Люди погибли, им поставили памятник, какая разница, написано на нем «евреи» или не написано?

– Я не знаю, какая разница, – призналась Марго. – Я не могу понять пока. Но я знаю, что она есть.

Снова долго молчали.

– Я тебе не писал, потому что не получалось найти слова, – сказал он. – Я даже думал отправить тебе пустой лист, но не решился.

– Зря, – засмеялась Марго, – это было бы здорово.

Домой она вернулась под утро, пробежала на цыпочках в свою комнату, но спать не хотелось, она залезла на подоконник, обняла колени руками. Все было хорошо, даже замечательно, но ее не оставляло ощущение непонятной тяжести, нависшей угрозы, как бывало перед экзаменами, когда времени оставалось мало и она понимала, что готовиться надо, но заставить себя не могла и так и ходила с неприятным тяжелым чувством неотвратимого наказания. Потом она сдавала экзамен, сдавала хорошо, чудом умудряясь за два-три дня впихнуть в себя все недовыученное, и неприятное это чувство уходило. Забывалось, чтобы вернуться перед следующим экзаменом. Странное чувство, что все в ее жизни могло быть иначе, лучше, интереснее, правильнее.

III

Утром, наскоро выпив чашку чая, она занялась делами. Все привезенные заметки разложила в три плотных конверта с надписями «Краверские», «Рихтеры», «Общее», конверты уложила в папку. В зеленой тетрадке на чистом листе вывела большими буквами «Список дел», пониже написала «Работа», трижды подчеркнула и задумалась. Люська велела позвонить через неделю, надоедать ей ни к чему. Что будет, то и будет, и не стоит расстраиваться заранее.

Во второй строчке написала «Ленка». Надо позвонить, узнать, как у нее дела, где она, и, если в Корачеве – встретиться. Заодно узнать, может, одной из ее многочисленных приятельниц повезло и в какой-нибудь забытой богом больнице нашли запись о пострадавших в аварии Рихтерах Самуиле и Лее.

В третьей строчке написала «Милиция» – надо узнать, как получить доступ к архиву МВД. Во всяком случае, попробовать.

И надо начать писать. Просто записать на бумаге все случившееся с ней в Белоруссии, обычная сухая хроника, рассказы Катерины, Маломедовой, Софьи Ивановны. И не забудется, и может пригодиться, кто знает…

Мать возникла в дверях, сказала:

– Все утро пишешь. Роман, что ли, строчишь?

– Если бы роман, – грустно сказала Марго. – Это так, заметки, чтобы не забыть. Мам, я пойду Ленке позвоню.

– Ой! – всплеснула руками мать. – Я ж тебе не сказала. Нам телефон ставят, дожили, дождались, на той неделе мастер приходил, такой пожилой, обходительный. Все мне объяснил. В Ленинском районе новую подстанцию открыли, у них номера остались, вот нам и дают, кто уже давно на очереди. А мы-то, мы-то уже семь лет, восемь почти.

– И когда поставят?

– Сказал пятнадцатого придет, с утра. Я говорю: приходите, когда хотите, на пенсии я, с работы не отпрашиваться. А он удивился так, разве вы на пенсии, говорит, в жизни бы не подумал, такая моложавая дама. Представляешь, так и сказал: моложавая дама.

Мать хихикнула, Марго чмокнула ее в щеку, сказала:

– Чем меня замуж гнать, лучше сама выходи, – и выбежала из кухни прежде, чем мать кинет в нее полотенцем, а то и чем потяжелее – под горячую руку мать могла.

Ленка была дома, отсыпалась после дежурства.

– Можно я часам к четырем подъеду, теть Вера? – спросила Марго.

– С каких это пор ты разрешения просишь? – изумилась тетя Вера.

Пообещав приехать обязательно и привезти тете Вере материных пирожков, Марго постояла еще немного у телефонной будки, размышляя: может быть, все-таки позвонить Люське, напомнить о себе. Решив не звонить, она пошла в сторону дома. Кто-то вдруг окликнул ее, закричал громко на всю улицу:

– Маргарита Алексеевна!

Она завертелась на месте в растерянности, не понимая, кто зовет. Из ближайшего подъезда выскочил Калюжный, встрепанный, запыхавшийся, выговорил с трудом:

– Здравствуйте.

Марго поздоровалась, разглядывая его с интересом. Все школьное, ученическое слетело с него за два месяца, остался высокий, широкоплечий, довольно симпатичный парень.

– Я у приятеля был, – немного отдышавшись, сказал он. – Мы на балконе сидели, и я вас увидел. Давайте я вас провожу.

– Да провожать-то некуда, вон мой дом.

– Тогда давайте в сквере посидим, – робко попросил он, и Марго не смогла отказать. Все еще чувствуя ответственность за него, молча пошла следом в соседний сквер, села на деревянную тяжелую скамью, чьи чугунные боковины с детства напоминали ей кошек с задранными хвостами.

Он молчал, и Марго, вздохнув, заговорила сама:

– Как дела, Игорь, ты поступил?

– Поступил на мехмат, – сказал он. – Общагу дали.

– Поздравляю.

– Говорят, вы из школы ушли, – произнес он, не глядя на Марго.

– Ушла.

– Что так?

– Можно сказать, из-за тебя, – усмехнулась Марго. – Ты помог мне понять, что в учителя я совсем не гожусь.

– Как это? – испуганно спросил он.

– За два года классного руководства я так до тебя и не достучалась. Так и не поняла, чем ты живешь и как. А учитель обязан знать, чем живут его ученики.

– Не нужно вам в мою жизнь лезть, ни к чему. Ничего хорошего вы там не найдете, только смотреть на меня не захотите.

– Господи, Игорь, можно подумать, что ты просто Джек-потрошитель какой-то, – улыбнулась Марго.

Он резко встал, буркнул: «Пойду я» – и быстро зашагал к выходу из сквера. Со спины он казался старше своих лет, только походка оставалась подростковой: неуверенной, угловатой. Марго собралась было бежать следом, но осталась сидеть, глядя ему вслед и чувствуя странную, необъяснимую, но явную с ним связь. Она подумала, как трудно ему, наверно, живется, и вдруг с пронзительной, ошеломляющей ясностью вспомнила давний разговор в учительской с Людмилой Сергеевной, у которой она принимала десятый, тогда еще девятый, «Б».

– Есть еще Калюжный, непростой мальчик, с ним все сложно, – сказала Людмила Сергеевна. – Вы же знаете, отец покончил с собой, когда Игорь был совсем маленький, он остался с матерью, мать второй раз вышла замуж, заболела и умерла.

Марго, уже насладившаяся беседой с отчимом Калюжного, кивнула, спросила осторожно:

– Известно, почему его отец покончил с собой?

– О, это была шумная история. У меня муж в райкоме работает, вы же знаете, очень много было шума. Официально он и не покончил, просто неосторожное обращение с оружием. Он служил в КГБ, никакого оружия ему не положено было, так что… Во всяком случае, так говорили. Но все это сплетни, конечно. Интересный был человек, я его на конференциях комсомольских пару раз встречала, оттуда запомнила, он комсорг училища был, симпатичный такой, энергичный. Фамилия у него такая красивая была, запоминающаяся. Игорь же Калюжный по матери, а отец был Марцинкевич, если не ошибаюсь.

Минут пять Марго сидела на лавочке просто потому, что не могла встать. Сидела и повторяла себе: так не бывает, таких совпадений не бывает. Потом успокоилась и даже удивилась, что это она так разволновалась. Марцинкевич не такая уж и редкая фамилия, в белорусских деревнях иногда по полдеревни носит одну фамилию, она же сама видела в архиве. И вряд ли бывший полицай стал бы работать в КГБ, и возраст не совпадал. Но, так себя успокаивая, она понимала, что покоя ей больше не будет, пока не раскопает правду. Всю правду, какой бы страшной она ни была.

Ленка была в прекрасном настроении, обрадовалась Марго, обрадовалась подаренному шампуню, обрадовалась материным пирожкам, но при тете Вере говорить не стала, утащила Марго в свою комнату, пожаловалась на родителей:

– Что толку, что я замуж вышла, как приставали, так и пристают.

– Как тебе замужем? – спросила Марго.

– Замужем житье не худо, – хихикнула Ленка. – Да не, правда, нормально все. Даже здорово. Обживаемся. Комната большая, восемнадцать метров, общага семейная, тихая, дети, правда, шумят, но все лучше, чем мужики по пьянке. Ты лучше расскажи, ты как съездила? Нашла что-то?

Марго открыла рот, собираясь рассказать ей подробно и честно, как Глебу, но Ленка была такая веселая, такая красивая, такая счастливая, что у Марго не хватило духу ломать это счастье, и она сказала коротко:

– Родственников не нашла, только соседей.

– И?

– Рассказали немного, кто что помнит, да там и рассказывать особо нечего – всех фашисты расстреляли в гетто.

– В гетто? – переспросила Ленка.

– Гетто. Районы такие. Туда сначала всех евреев сгоняли, они там жили как в концлагере, а потом уж убивали их.

– Ясно, – помрачнев, сказала Ленка, и Марго спросила быстро:

– Когда можно к тебе в гости приехать, посмотреть?

– Да хоть когда, – снова оживляясь, сказала Ленка, – ты ж безработная. Я эту неделю всю здесь, долги по интернатуре закрываю. Давай в пятницу вечером вместе махнем. Кстати, что у тебя с работой?

– К Люське ходила, к Островской. Она уже замдиректора по научной части, представляешь?

– Замдиректора чего?

– Да библиотеки, ты что, не помнишь, она в Центральной библиотеке работает. Может, возьмет меня.

– Кем?

– Кем-кем? Библиотекарем, младшим. Кем я еще могу быть.

– Там же платят копейки.

– Лучше копейки, чем вообще без зарплаты.

– Ну да, – вздохнула Ленка и вдруг вскочила, схватила с этажерки сложенный вчетверо тетрадный листок, протянула Марго:

– Тут какая-то тетка звонила, Нина Семеновна.

– Нонна, – поправила Марго.

– Нина, Нонна. Короче, она для тебя сообщение оставила, слушай: «Мама нашла человека, который может помочь. Зайдите к нам, пожалуйста». Это о чем она, о работе?

– О родителях.

Тетя Вера просунула голову в дверь, пропела:

– Девочки, чай пить. С пирогами, да с блинами, да с солеными грибами.

– Идем, – сказала Ленка, – она ж не отстанет. Жаль, телефона у вас нет, позвонили бы тете Тоне, осталась бы ты у меня, наговорились бы.

– На той неделе наговоримся. А телефон нам ставят, через две недели будет.

Ленка закричала: «Ура!», закружила Марго по комнате, повалила, как в детстве, на тахту, плюхнулась рядом и вдруг сказала серьезно и спокойно:

– А ты ведь мне, подруга, не все рассказала.

– Девочки! – снова закричала из кухни тетя Вера.

– В выходные расскажу, – пообещала Марго, выходя из комнаты.

В воскресенье вечером, вернувшись от Ленки, Марго решила сходить к Нонне Семеновне. Библиотекарша была дома, гостей явно не ждала и, пропуская Марго в комнату, растерянно извинялась за беспорядок. Никакого особого беспорядка Марго не увидела, но на всякий случай сказала, что зашла на минутку, только узнать, что Ребекка Моисеевна раскопала. Старушка запротестовала, велела дочери поставить чайник, усадила Марго на ветхий стул и сказала:

– Вам очень повезло, деточка, что Григорий Лазаревич – мой хороший знакомый.

Марго молчала, ждала продолжения.

– Григорий Лазаревич, – удивленно повторила старушка.

– Мама, она не знает, кто такой Григорий Лазаревич, – сказала Нонна Семеновна, ставя на стол чайник.

– Не знает, кто такой Григорий Лазаревич? – изумилась старушка. – Как это возможно? Григорий Лазаревич, деточка, это настоящий аидише коп, а биселе люфтменш, но он многим помогает.

– Это адвокат, очень известный, – пояснила Нонна Семеновна, ставя на стол вазочку с вареньем и тарелку с печеньем. – У него большие связи.

Старушка покивала согласно, дрожащей рукой наложила Марго в блюдечко варенья, сказала:

– Таки представьте себе, он что-то вспомнил. Это удивительно даже, у него столько дел, он мне сам рассказывал, мы с ним друзья, и…

– Мама, Маргарите Алексеевне хочется узнать, что он сказал.

– Так я об этом и говорю, – рассердилась старушка, – если ты не будешь штопн дем мойл.

– Я не затыкаю тебе рот, я всего лишь…

– Так что он все-таки сказал? – перебила Марго.

– Он что-то вспомнил, но он может рассказать это только вам лично.

– Мне лично?

– Да, – обиженно поджав губы, подтвердила старушка. Видно было, что такое недоверие старого друга сильно ее задело. – Он очень деликатный человек. Может быть, он и вам не расскажет, если решит, что это не имеет отношения к делу.

– Вот его карточка, – сказала Нонна Семеновна, протягивая Марго плотный картонный прямоугольник с надписью «Розенштейн Григорий Лазаревич. Адвокат, член Коллегии адвокатов СССР, кандидат юридических наук». В левом нижнем углу под именем был напечатан служебный адрес и телефон. – Вы позвоните и договоритесь о встрече.

– Спасибо, – сказала Марго. – Большое спасибо вам. Я, наверно, пойду.

Ребекка Моисеевна начала ее уговаривать, Нонна молчала, и Марго, еще раз поблагодарив и попрощавшись, выскочила в коридор.

В понедельник утром она снова побежала к автомату. Позвонила Розенштейну, договорилась с секретаршей о встрече в среду. Позвонила на работу Глебу, он сказал, что взял билеты в кино и вечером зайдет за ней. Зажмурив глаза и сжав кулаки, постояла в немой просьбе к Вселенной и позвонила Люське.

– Привет, – сказала Люська. – Не буду тебе нервы мотать, приходи устраиваться.

– Люська! – закричала Марго. – Я твоя должница, пожизненная. Все что хочешь.

– Ты такими словами не бросайся, – сказала рассудительная Люська. – Приходи в среду к девяти в отдел кадров, как раз начальница из отпуска вернется.

– А можно в четверг?

– Можно и в четверг, – недовольно пробурчала Люська. – Ладно, пока, некогда мне.

Марго побежала домой, крикнула матери с порога:

– Я на работу устроилась! В библиотеку.

Мать выглянула с кухни, спросила:

– Сколько получать будешь?

– Пока девяносто, – дипломатично ответила Марго.

Мать вздохнула, но ничего не сказала, только махнула кухонным полотенцем и вернулась к плите.

В среду с утра, надев свой самый официальный наряд: темную юбку, белую блузку, закрытые туфли – Марго отправилась в юридическую консультацию. Молодая секретарша в модных, бабочкой, очках провела ее по узкому короткому коридору, постучала в обитую коричневым дерматином дверь с табличкой: «Розенштейн Г.Л., к. ю. н., адвокат», приоткрыла дверь и спросила робко:

– Григорий Лазаревич, Бородина пришла, можно?

– Можно, – сказал низкий глубокий баритон, и Марго удивилась: она ожидала увидеть старика, ровесника Ребекки Моисеевны, а голос был молодой, звучный, уверенный.

Секретарша приоткрыла дверь пошире, сделала приглашающий жест. Марго вошла и удивилась снова: адвокат и в самом деле был совсем старым человеком, ей даже подумалось: дореволюционным. Только до революции носили такие костюмы-тройки в елочку, с накрахмаленным носовым платком в верхнем кармане пиджака, такие круглые очки, такие часы-луковицу на тонкой золотой цепочке, которые адвокат достал из кармана жилета и положил на стол, как только Марго вошла.

– Садитесь, – предложил он.

Контраст между внешностью и голосом был таким сильным, что Марго оглянулась невольно, словно ища в комнате другого человека.

– Времени у нас мало, милая барышня, – сказал он, – поэтому давайте сразу к делу. Насколько я понял из рассказа Ребекки, вы хотите выяснить, как погибли ваши родители.

– Да, они… – начала Марго. Он сделал нетерпеливый жест, и она замолчала на полуслове.

– Для чего вы хотите это узнать? Насколько я понял, родителей своих вы не помните, наследства не ожидаете, других близких родственников не имеете.

– Рассказанная мне история выглядит очень странной и не кажется достоверной, – осторожно ответила Марго. – Я хотела бы…

– Почему? – снова перебил он. – Почему недостоверной?

Марго перечислила: коляска в кустах, рассказ Волковой, отсутствие документов в больнице. Он встал, прошелся по кабинету, остановился над Марго, сказал:

– Я на вашем месте, милая барышня, не стал бы этим заниматься. Все, что вы рассказываете, выглядит подозрительно, но ipso facto преступлением не является. Я понимаю, что Шерлок Холмс, или кто там у вас нынче в моде, фигура очень романтическая, но…

– Я не Шерлок Холмс, – сказала Марго. – Я всего лишь хочу понять, как и почему в два года я осталась сиротой. Мне кажется, у меня есть на это право.

– Но вы отдает себе отчет, что история эта мутная и могут быть… последствия.

– Последствия мешают мне меньше, чем неопределенность.

– Хорошо формулируете, – одобрил он. – Ребекка говорила, что вы учительница.

– Бывшая, – сказала Марго. – Я ушла из школы.

– Чтобы заниматься этой историей? – удивился он.

– Чтобы не чувствовать себя лицемером.

– Сколько вам лет?

– Двадцать пять.

– Молодость, – сказал он. – Все мы герои в молодости, все надеемся перевернуть мир.

– Я не герой, – устало возразила Марго. Он тоже не понимал, не хотел понять. – Все гораздо проще, чтобы выжить, человеку нужны корни. Чтобы никакой поток не смыл и никакой ветер не сдул. Я осталась без корней, и я их ищу.

Он снова прошелся по кабинету, поглядывая на Марго.

– Ребекка Моисеевна – моя давняя знакомая, я не мог отказать ей в просьбе и кое-что вспомнил. Если вы настаиваете, я расскажу вам то, что помню. Но прежде я еще раз предлагаю вам подумать, стоит ли овчинка выделки.

– Я уже все обдумала, – сказала Марго.

Он пожал плечами, вернулся к столу, сел, положил на гладкую блестящую поверхность холеные руки с розовыми отполированными ногтями, предупредил:

– Все сказанное здесь остается между нами. Нигде и ни при каких обстоятельствах вы не можете на меня ссылаться.

Марго кивнула, он заговорил, быстро, но так четко и ясно, что ей казалось: каждое слово отпечатывается у нее в голове, как детская печатка на пластилине.

– В июле 1954 года к одному моему коллеге, имени его я вам называть не буду, обратился молодой человек по фамилии Рихтер с просьбой о юридической консультации. Вопрос был необычный, и поэтому мой коллега его запомнил. Молодой человек хотел знать, какие доказательства будет рассматривать суд, если он захочет обвинить некоего знакомого в сотрудничестве с нацистами. Достаточно ли будет его свидетельства или потребуются еще свидетели, и не истек ли срок давности, и какое наказание ждет этого знакомого, если вина его будет доказана.

После этого молодой человек спросил, какое наказание ждет того, кто своими руками расправится с бывшим нацистским преступником, и что будет считаться смягчающими обстоятельствами. Мой коллега, человек очень неглупый, посоветовал юноше в любом случае не заниматься самосудом, а идти сразу в милицию. Рихтер сказал, что, скорее всего, так и поступит, но ему надо кое-что уточнить, и после этого уточнения он хотел бы еще раз встретиться с моим коллегой и задать ему еще несколько вопросов. Коллега предложил ему задать все вопросы сейчас, потому что юридическая консультация удовольствие недешевое, но тот сказал, что он хорошо зарабатывает и предпочитает прийти еще раз. Они договорились о повторной консультации через неделю. Рихтер не пришел, и коллега, которого чрезвычайно заинтересовала эта история, и лично, и профессионально, навел справки. Выяснилось, что Рихтера и его жену сбила машина. Поколебавшись, коллега обратился за советом ко мне, мы оба пришли к выводу, что в этой истории нет ничего случайного, и я дал ему тот же самый совет, что безуспешно пытаюсь дать вам, – забыть и жить дальше.

Но поскольку Рихтер ему заплатил, коллега мой чувствовал себя в некоторой степени обязанным. Он решил сходить в ближайшее к месту гибели отделение милиции. В следственном отделе ему подтвердили, что дело о ДТП было открыто, но передано в прокуратуру. В прокуратуре он выяснил, что дело передано в органы и теперь им занимается КГБ. Он попытался через знакомого навести справки в КГБ, знакомый сказал, что ничего не знает. Но через несколько дней моему коллеге позвонили и начали очень тщательно расспрашивать, что ему известно об этом деле. После чего настоятельно посоветовали больше не интересоваться. Коллега оказался достаточно благоразумным человеком, не стал пренебрегать советом и заниматься этим делом перестал.

Он замолчал, взял со стола часы, посмотрел выжидающе.

– Фамилия Марцинкевич вам ничего не говорит? – откашлявшись, спросила Марго.

Розенштейн резко, со звоном, захлопнул часы, глянул остро и внимательно, побарабанил по столу пухлыми короткими пальцами, сказал:

– Нет, эта фамилия мне ничего не говорит. И вам вряд ли что-нибудь скажет. Увы, больше не могу уделить вам ни минуты, ждет клиент. Ребекке – мои наилучшие пожелания. Вам – по-прежнему советую не ворошить старое. Но если вы все-таки решитесь – удачи.

Он встал, быстрой упругой походкой, неожиданной в таком полном пожилом человеке, подошел к двери, открыл, придержал.

Марго встала, поблагодарила и вышла из кабинета. На выходе из здания она долго не могла попасть в проход вращающейся двери, пока солидный седовласый мужчина не взял ее под руку и не вывел.

– Вам помочь? – спросил он на улице с профессиональным участием.

Марго помотала головой, перешла дорогу и села на лавочку в чахлом скверике напротив.

Все было ясно ей теперь, так ясно, словно она сама была там двадцать три года назад, во время случайной встречи где-нибудь на улице, когда палач и жертва узнали друг друга. Что сделал ее отец двадцать три года назад, она могла только догадываться. Но что нужно сделать сейчас ей самой, понимала совершенно точно.

Часть вторая

Глава 8

I

– А теперь, ребята, если у кого-то есть вопросы к Маргарите Алексеевне, можно их задавать.

Не успела ведущая договорить, как вскочила девчонка с первого ряда, худая, высокая, в очках, спросила:

– Как вы стали писателем?

На каждой встрече с читателями кто-нибудь обязательно задавал этот надоевший ей до смерти вопрос, и приходилось повторять скучное, педагогически правильное: мечтала с детства, трудилась и добилась.

Но сегодня с утра у Марго было дурацкое настроение, которое Глеб называл «Баба-яга против», к тому же девочка, угловатая, длинноногая, с остреньким умным личиком, напомнила ей собственные школьные годы, и Марго спросила:

– Почему тебе это интересно? Ты хочешь стать писателем?

– Хочу, – не колеблясь, сказала девочка, и Марго поразилась ее бесстрашию: на виду у полшколы признаться в такой почти несбыточной мечте.

– Почему?

– Потому что писатель может прожить не одну, а много жизней, – так же уверенно и четко ответила девочка, и Марго поразилась еще больше.

– Твоя честность заслуживает такого же честного ответа. Возможно, другие ответят на это вопрос по-другому, но, на мой взгляд, на мой личный взгляд, писателем стать нельзя. Им можно только родиться. Не все, родившиеся писателями, становятся писателями, кому-то это неинтересно, кому-то не позволяют разные жизненные обстоятельства, у кого-то не хватает образования…

– Вы говорите про талант? – перебила девочка.

Директриса обернулась и тихо, но так четко и властно произнесла: «Хомякова!», что Марго показалось, будто вздрогнул весь зал разом.

Она успокаивающе помахала директрисе рукой, продолжила:

– Да, я говорю о таланте. Это необходимое условие. Но недостаточное. Никакой талант, никакое воображение, никакая наблюдательность и умение гладко писать не сделают человека писателем, если он не готов к тяжелому труду и, может быть, самое важное – к обидам и к поражениям.

Ведущая деликатно кашлянула за ее спиной, но Марго не оглянулась, восторг свободной речи захлестнул ее, и надо было торопиться, успеть сказать прежде, чем остановят.

– Может быть, одна из самых главных вещей, которые нужны писателю, – это слоновьей толщины кожа, чтобы не ранили отрицательные рецензии критиков, не задевали недоброжелательные отзывы читателей, не обескураживали насмешки коллег. Но, с другой стороны, писателю нужна необыкновенно тонкая кожа, пропускающая чужую боль и позволяющая переживать ее как свою. Без этого умения писатель никогда не сможет прожить те многие жизни, о которых ты говорила. Как сочетать несочетаемое?

Она перевела дыхание, готовясь говорить дальше, но ревнители порядка были наготове.

– Спасибо, Хомякова, – сказала ведущая, – а теперь свой вопрос задаст Сережа Рекемчук.

– Каковы ваши планы, пишете ли вы новую книгу и будет ли эта книга продолжением «На холме и под холмом»? – чистым звонким дискантом тут же пропел-проговорил с первого ряда аккуратно причесанный Сережа в отглаженной белой рубашке, в идеально завязанном пионерском галстуке.

Марго вздохнула и покорно вернулась в привычную колею – не скандалить же на глазах у детей.

– Да, я пишу новую книгу, она будет продолжением моей первой книги.

– Но ведь Маринка не выжила, – крикнула с места Хомякова. – Какое тут продолжение?

– Хомякова! – не поворачиваясь, гаркнула директриса, и мощный ее бюст заколыхался, как студень.

– Во второй книге будет рассказана история Лили и Сени, – объяснила Марго, и зал оживился, загудел, зашептался.

Господи, очередной раз поразилась Марго, неужели они и вправду читали, вот они все, все двести мальчиков и девочек, сидящих в этом зале, неужели они прочли книгу и полюбили ее, и им не все равно, что с кем было дальше. За два с лишним года можно было привыкнуть, но она не привыкла.

– Почему Пашко не вернулся за Маринкой? – спросил высокий красивый мальчик в белой водолазке.

Этот вопрос тоже задавали часто. Марго вздохнула. Потому что в реальной жизни Пашко звали Мойшке, а Марину – Рина. И спастись было невозможно ни ему, ни ей, и придуманный Марго конец – это просто, как сказала Люська, паровоз для вывоза книги на публику. Но говорить этого было нельзя, и Марго ответила:

– Потому что это было очень опасно, практически невозможно.

– Я бы вернулся, – сказал мальчик.

– Он бы Бубнову спас, – крикнул кто-то из зала, и по рядам прокатился сдержанный смешок.

– Я бы вернулся, – повторил мальчик и сел.

Даже со сцены было видно, как у него пылали уши. «Конечно, ты бы вернулся», – подумала Марго. В пятнадцать лет все мы возвращаемся спасать тех, кого любим. Даже когда спасти невозможно. А вот в тридцать уже не все.

– У Маринки с Пашко была любовь? – крикнула с последнего ряда девочка и тут же села, спряталась.

Зал снова встрепенулся, захихикал, зашушукался.

– Я думаю, что отношения Пашко и Маринки могли вырасти в серьезное чувство, если бы не война, – сказала Марго.

– Вы не верите, что в пятнадцать лет можно испытывать настоящее чувство? – глядя в пол, спросила девочка из второго ряда.

– Я верю, – сглотнув, ответила Марго, – конечно, я верю.

Домой она пошла пешком, после таких встреч она всегда ходила пешком, сбрасывала напряжение. Публичность по-прежнему давалась ей нелегко. Каждая такая встреча была напоминанием, неприятным, острым напоминанием о том, как калечили книгу в издательстве, как меняли гетто на колхоз, Рину на Марину, как стирали всякое упоминание о еврейской жизни. И как не получалось убедить, отстоять, как мало стоил ее острый ум и независимый нрав.

Вечер был сухой, морозный, она растерла замерзшие уши, вспомнила, как мать пугала ее в детстве менингитом, если будет ходить без шапки, вспомнила, что уже три дня не была у матери, и повернула налево.

Весь последний год мать болела, лежала по больницам, лежала дома, занимала все меньше места в пространстве, повторяла часто со вздохом:

– Кому я теперь нужна, у тебя муж есть, тебе теперь не до матери.

От предложения Марго съехаться, обменять две однушки, свою и Глебову, на трехкомнатную квартиру, мать отказалась однозначно и резко:

– Теща издали хороша, в народе-то как говорят: был у тещи, да рад утекши.

Главной материной радостью теперь был большой дорогой альбом для рисования с листами из плотного матового картона. Туда она наклеивала вырезки из газет с упоминанием Марго и ее книжки и мечтала, чтобы Марго приняли в Союз писателей. Ей представлялось, что Союз писателей – это не просто профсоюз, но некая легитимация, официальное признание статуса. Только члены Союза писателей на вопрос «кем вы работаете?» могли отвечать – писателем. Марго посмеивалась, но не спорила. Для того чтобы вступить в Союз писателей, нужна была еще одна книга. С книгой не получалось, и она знала, почему не получалось, хотя не призналась бы в этом никому на свете, даже матери, даже Глебу.

Как бы она ни уговаривала себя, что найденная рукопись была лишь толчком, как бы ни высчитывала, сколько страниц она переписала практически заново, сколько подправила и добавила, где-то на самом дне сознания жило в ней убеждение, что книга – не ее, что она всего лишь редактор, хороший, талантливый даже – но только редактор. Убеждение это мешало спать, мешало радоваться, мешало писать – мешало жить. Ей хотелось вернуться на два с половиной года назад – и не послать в редакцию рукопись.

Выйдя на набережную, она присела на лавочку, вытащила из-за подкладки сумки пачку, выкурила сигарету. Глебу не нравилось, что она курит, и прятаться от него надо было еще тщательней, чем от матери. Докурив, она бросила в рот леденец-дюшес, потерла руку о липкий фантик, вздохнула, встала и пошла дальше. С Глебом было так же, как и с книжкой, – вроде бы все хорошо, но почему-то нехорошо. Наверно, и причина была та же самая – он был суррогатом, заменой чего-то настоящего, что она потеряла и никак не могла найти. Но, как и с книжкой, колесо невозможно было повернуть назад, и оставалось просто жить и ждать, куда вынесет судьба. Глянув на часы, она пошла быстрее, если заскочить к матери, то домой она придет совсем поздно. Глеб давно уже дома и ждет ее к ужину, сколько она ни просила, без нее он ужинать не садился, утверждая, что ужин – это главная семейная трапеза.

– Представляешь, спустя двадцать лет почтальона нашли, и все письма при нем, все треугольники, – сказала мать, едва Марго вошла в комнату. – Может, и моего Андрюши письма пропали, а кто-то найдет, читать будет, слезами обливаться.

– Пока что слезами обливаешься ты, – заметила Марго. – Ты что, «Два капитана» читаешь?

– Кино я смотрю, – сердито сказала мать. – Хорошее, грузинское, «Не верь, что меня больше нет» называется. Там в горах почтальона военного нашли. Спустя двадцать лет почти.

– А что почтальон делал в горах? – поинтересовалась Марго.

Мать фыркнула сердито, отвернулась к экрану, но фильм уже кончался, по экрану плыли титры, кучерявые грузинские буквы были похожи на крошечных балетных танцоров.

– Ну вот, – расстроилась мать, – конца не увидала.

– Все кончилось хорошо, – сказала Марго. – Письма нашли адресатов, но не всех, потому что некоторые скончались от горя и от ран. Самое интересное письмо даже напечатали в газете, и оно помогло однополчанам найти друг друга.

– Ты что, смотрела? – удивилась мать.

– Да, – сказала Марго. Фильма она не смотрела, но так было проще. С юмором у матери по-прежнему было туго. – Как ты живешь, мам?

– Да нормально живу, нечего было и приезжать, позвонить могла. Муж-то, поди, дома некормленый сидит.

– Мама, Глеб – взрослый, самостоятельный человек, он вполне может открыть холодильник, достать суп и картошку и подогреть.