Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Еще неделю она носила в себе эту новость, как ребенка, все время чувствуя ее внутри, все время думая о ней, потом не выдержала и позвонила Инне. Встретились в центре, на набережной.

– Я тоже получила, – сказала Инна. – Но я решила, еду в Америку. Прекрасная страна, развитая. Не верблюдам хвосты крутить. И молиться необязательно. Я журнал видела медицинский, один товарищ оттуда привез. Ты себе не представляешь, какая там медицина.

– А в Израиле плохая?

– Не знаю и знать не хочу. Я решила, и все. Из большой страны надо переезжать в большую страну, легче будет привыкнуть. И перспектив больше, и возможностей. И английский я худо-бедно знаю, а закорючки эти до сих пор с трудом различаю. Короче, не вздумай меня отговаривать.

– Я и не собиралась.

– А ты что решила?

– Пока ничего.

– Так давай вместе в Штаты. И легче, и веселей.

– Разве ты без родителей едешь?

– Какие родители, не смеши. Мамочка вторую неделю рыдает от моего предательства идеалов, а отец проклясть обещал. Я ему говорю, ты же в это не веришь, бог, проклятия, это же все опиум для народа. А он дверью так шандарахнул, аж стекло треснуло.

– Смеешься?

– Да что мне теперь, плакать? Я свое еще в школе отплакала. Ну так что, едем в Штаты?

– Получается, что ты за хорошей жизнью едешь.

– Ну конечно, а ты за чем?

Честный ответ был – «за собой», но это звучало слишком выспренне и пафосно, и Марго промолчала. Америка, со всеми ее прелестями, реальными и воображаемыми, была еще одной страной на карте. Там она снова будет чужой, человеком без корней, который ищет, за что зацепиться. И в Америке не было Борьки. Хотя, кто знает, может, именно там он давно уже и был.

Несколько дней она обдумывала разговор, и чем больше думала, тем яснее понимала, что в Америке ей делать нечего. И тем сильнее становилась потребность, почти физиологическая, рассказать кому-то все, выплеснуть, слить, прежде чем оно прорвется само, унесет ее неизвестно куда и как. В четверг перед работой она позвонила в школу и попросила к телефону Нонну Семеновну. Липкина была в отпуске. После работы, купив тортик, Марго отправилась без приглашения по знакомому адресу. Ей повезло, Нонна Семеновна была дома. Последний раз они виделась на похоронах больше года назад, и за прошедший год Нонна Семеновна не то чтобы помолодела, но как-то распрямилась, словно стала выше ростом. Марго она обрадовалась, поставила чайник, сказала, что работает последний год, и так уже семь лет переработала. Пока была мать, нужны были деньги, а теперь она одна и собирается переехать к троюродной сестре в Евпаторию, та тоже одна, вдвоем веселее, и море.

– Море, – задумчиво повторила Марго. – Море – это хорошо.

– А у вас как дела? – спросила Нонна Семеновна.

– Я получила вызов, – брякнула Марго и ухватилась крепко за край стола, словно боясь взлететь.

– Какой вызов?

– В Израиль.

Нонна Семеновна быстро, словно обжегшись, поставила чашку на блюдце, спросила:

– Уезжаете?

– Не знаю. Мне подруга прислала, они недавно уехали. Я даже не просила толком, она сама прислала.

– Давно она уехала?

– Почти полгода.

– Значит, нравится ей там. Или скучает.

Липкина снова взяла чашку, отпила пару глотков, посмотрела искоса на Марго.

– Знакомая зовет в Америку, – сказала Марго.

– А вы что думаете?

– Не знаю. Вокруг меня все в Израиль собираются.

– Кто все?

– Ну, люди, с которыми я иврит учу.

– А вы учите? – удивилась Нонна Семеновна. – Просто вы никогда не рассказывали.

Она встала, прошлась по узенькой комнате, совершенно не изменившейся после смерти матери: то же пианино, тот же стол и тот же диван. Марго мешала в чашке давно размешанный сахар, ждала.

– Видите ли, Маргарита Алексеевна, – сказала Липкина, вернувшись к столу. – Вы ведь пришли за советом, правда? Мама моя любила давать советы. Я не люблю и не умею. Но одно я вам скажу. Я прожила долгую жизнь, и я знаю это точно, рая нет нигде. Его нет здесь, но его нет и там. Может быть, Америка – самое близкое место к раю, я не знаю. Но вы когда-нибудь жили среди евреев? Вы знаете, как это? Та бездомная жизнь, которой мы живем тысячи лет, она испортила нас, погромы, унижения, страдания превратили в нас в забитых, трусливых, жадных. Мы никому не верим, мы себе не верим, мы верим только в деньги, потому что только деньги можно унести в очередное изгнание. Купить на них спасение. Мы живем в постоянном страхе высунуться слишком сильно, и в то же время мы не можем себе позволить не высовываться, не быть лучшими – кому мы будем нужны, если не будем работать лучше всех, знать больше всех. Заветная мечта любого еврея – иметь нейтральную фамилию и правильный пятый пункт. Разве это можно назвать народом? Мы – то, что осталось от нас, – мы несчастные люди, потерявшие корни. Мы и себя рады потерять, вот только не дают нам, напоминают.

– Не все такие, – возразила Марго.

– Наверно, не все. Но разве несколько тысяч, даже десятков тысяч что-либо изменят? Не говоря уж о том, что они уезжают.

– Они уезжают в Израиль, строить свою страну.

– Вы знаете, есть такая старая еврейская шутка, что Израиль построен богатыми американскими евреями для бедных российских, чтобы те к этим не приставали. Вы верите, что можно построить что-то на этом клочке пустыни, с врагами на каждой границе?

Она встала, поставила на плиту остывший чайник, заговорила снова:

– Если уж мы дошли до анекдотов, вот вам еще один. Встречаются в Черном море два корабля, один плывет из Одессы в Израиль, другой из Израиля в Одессу. На обеих палубах стоят евреи и кричат друг другу: что вы делаете, идиоты.

Марго улыбнулась, Липкина вздохнула, сказала:

– Не подумайте, ради бога, что я вас отговариваю. Или уговариваю. Вы принимаете важное решение, и вы мне очень симпатичны, я просто не хочу, чтобы у вас были ненужные иллюзии. Избранный народ – это, конечно, очень лестно, если в это верить, но посмотрите, куда привела нас эта избранность.

Несколько минут обе молчали. Чайник свистел на плите, никто не обращал на него внимания.

– А вам никогда не хотелось уехать? – спросила Марго.

– Конечно, хотелось. Когда мне было столько лет, сколько вам. Сразу после дела врачей. Но началась оттепель, и люди верили… а потом была эта ужасная война, и в газетах стали писать об Израиле такие гадости. И до сих пор пишут.

– Но ведь это неправда!

– Может быть, и неправда, скорее всего, неправда. Но когда ее повторяют столько лет подряд и ничего другого нет…

– Вы им верите?

– Я никому не верю. Я себе не верю. Я скажу вам страшную вещь: я рада, что у меня нет детей, что никто не испытает того, что мне пришлось испытать, что я не привела никого в этот мир на унижения и страдания. На мне все кончится. Наверно, вы ждали от меня другого совета, но я не могу его дать. Это было бы нечестно.

– Я ничего не ждала, – сказала Марго. – И очень вам благодарна за этот разговор. Он мне очень помог.

В понедельник у нее был свободный день. Она достала свою ивритскую тетрадку, нашла список необходимых документов и отправилась в домоуправление. Против всяких ожиданий и без лишних вопросов пожилая спокойная женщина быстро напечатала ей справку о том, что гражданка Бородина М.А. действительно проживает по указанному адресу, задолженностей по коммунальным услугам не имеет и нарушений общественного порядка не допускала. Следующей была справка из проката об отсутствии взятых напрокат вещей. Добывала ее Марго три дня, специально поменявшись с Татьяной Владимировной сменами, но все-таки добыла.

Чувствуя, что сегодня удачный день, она позвонила Глебу. Он ответил не сразу, раздраженным голосом человека, оторванного от важного или приятного дела.

– Привет, – сказала Марго. – Извини, что помешала. Мне нужно от тебя две справки. Первая, что не возражаешь против моего выезда за границу, и вторая – что не имеешь ко мне материальных претензий. Обе надо делать у нотариуса, но я все оплачу.

– Ты что, на Золотые Пески собралась?

– Я уезжаю в Израиль.

Он молчал так долго, что Марго не выдержала и повторила:

– Уезжаю в Израиль, – и на всякий случай добавила: – Насовсем.

– А если я не подпишу? – спросил он.

– Тогда меня не выпустят.

Он снова замолчал надолго. Марго тоже молчала, не желая его раздражать.

– У любого нотариуса можно подписать? – наконец, спросил он.

– У любого.

– Подпишу, позвоню, – сказал он и повесил трубку.

Позвонил он только через две недели, сообщил, что все подписал и оставил у нотариуса, она должна зайти, заплатить и забрать. Марго поблагодарила, и он тут же попрощался, словно боялся, что из телефонной трубки выпрыгнет на него нечто заразное и опасное.

Оставалось самое трудное – работа. Придя в библиотеку на полчаса раньше, Марго зашла в Люськин кабинет и прикрыла плотно дверь, что было не принято.

Люська подняла голову, спросила настороженно:

– Случилось что?

– Я… мне нужна характеристика. В ОВИР.

– А! Куда собралась? – заулыбалась Люська.

– Я хочу уехать в Израиль. Насовсем.

Люська вскочила, прикрыла ладонью подбородок, словно защищаясь. Марго молчала.

– Шутишь? – выдохнула наконец Люська и рухнула на стул. – Что за шутки дурацкие. Какой Израиль? Где ты и где Израиль?

– Меня усыновили. Мои биологические родители были евреями, – ответила Марго, глядя в пол.

– Какие-какие родители? Ты что, приемная, что ли?

– Да.

Люська замолчала, Марго глянула исподтишка. Люська смотрела на нее приоткрыв рот, прижав к груди сложенные вместе руки и вздернув брови, словно Марго была привидением или зверем редкой породы.

– Так ты что, получается, еврейка, что ли? – наконец, выговорила Люська.

– Получается так.

– И ты собралась в Израиль?

– Да.

– Почему? Зачем?

– Мне так кажется правильным.

Люська издала странный звук и снова встала.

– И тебе нужна характеристика?

– Да.

– Я должна посоветоваться, – сказала Люська. – Потом тебя вызову. А сейчас у меня работы много.

Закрывая дверь, Марго услышала глухой маятниковый звук вращающегося телефонного диска.

Люська вызвала ее уже на следующий дверь, подождала, пока Марго закроет дверь и сядет, сказала сухо:

– Значит, так. Мне велели провести собрание и тебя осудить. Я предлагаю тебе просто уволиться по собственному желанию. Будет проще для всех.

– Дай мне характеристику, и я уволюсь.

– Я могу тебя уволить, ты знаешь.

– За что?

– Повод всегда найдется. Например, книги воруешь.

– К-какие книги?

– Словарь Шапиро. Думаешь, я не знаю? Я все знаю. Просто я не мелочная.

– Давай расстанемся по-хорошему, – помолчав, попросила Марго. – Ты даешь мне характеристику, я через две недели по закону ухожу, и больше ты меня не увидишь и не услышишь.

– Я за тебя уже получила взбучку и больше получать не намерена. Так что, Маргарита Алексеевна, пишите заявление.

– Нет, – закусив губу, возразила Марго. – Заявления я, Людмила Кимовна, писать не буду. Хотите – увольняйте.

– Эх ты, – сказала Люська, – я для тебя столько хорошего сделала, а ты мне так платишь.

– Разве это моя вина, что требуют характеристику.

– Могла сначала уволиться, потом уезжать. Порядочный человек на твоем месте так бы и поступил.

– Без характеристики у меня не возьмут документы в ОВИРе.

– Вот видишь. Решаешь свои проблемы за мой счет.

Марго встала и вышла из комнаты, аккуратно придержав дверь. Через день ее уволили с формулировкой «за халатное отношение к библиотечному фонду». Утром, придя на работу, она обнаружила лежащий на столе приказ. По тому, как испуганно смотрела на нее Татьяна Владимировна, было ясно, что она знает. Марго прочитала приказ, тщательно сложила его пополам, спрятала в сумочку, выложила на стол принесенный словарь Шапиро, забрала свои вещи из ящика стола. Глянула на Татьяну Владимировну – та быстро опустила глаза, и Марго не стала подходить, сказала громко: «Прощайте, Татьяна Владимировна» и ушла.

Дома она легла на диван и принялась высчитывать. Нотариус со всеми сборами и пошлинами обошелся ей в полсотни рублей. Осталось еще пятьдесят рублей в загашнике в тумбочке на черный день и шестьдесят рублей на сберкнижке. Плюс сорок рублей, полученных при расчете. Итого сто пятьдесят. Негусто. Можно растянуть на два месяца, а если жить впроголодь – то на три. За это время надо найти работу, любую работу, и выцарапать там характеристику. Любым доступным способом, включая взятку. На взятку нужны деньги, поэтому тратить можно только аванс. Работу нужно найти быстро еще и потому, что объявят тунеядкой, сошлют, лишат прописки. Она знала этот сценарий, слышала его от Жени, от Яши, от их друзей.

Полежав немного, она села, закрыла окно, включила радио, поймала «Коль Исраэль». Передавали музыкальную программу, дикторша говорила мало, медленно и четко, и все равно понять ее было сложно. Марго попыталась представить, как будет говорить на иврите свободно, не задумываясь, – и не смогла. Хотелось плакать. За последние три года она пролила больше слез, чем за всю предыдущую жизнь. Достав из шкафа, из заднего ряда, Екклезиаста, она открыла наугад, прочитала:

«И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем».

Закрыв Екклезиаста, она выключила радио и поехала на кладбище, к матери. Сначала пошла в еврейский угол, к Шмуэлю и Лее, даже про себя ей все еще было трудно называть их папа и мама. Постояла, глядя на совсем ушедшие в землю столбики, выполола крапиву, а одуванчики оставила. Протерла фотографии, сказала им:

– Ну вот, собирается ваша дочка в Землю обетованную. В память вас всех, я вас всех знаю, и Рихтеров, и Краверских.

Немного помедлила, прислушиваясь, но вокруг стояла кладбищенская густая тишина, только вороны каркали в крошечной рощице в дальнем углу.

Она вернулась на главную аллею, дошла до знакомой могилы, прополола цветы, смахнула с памятника птичий помет, села на скамейку, пожаловалась матери:

– Видишь, как мне без тебя плохо. Все не то, все не так. Ничего не получается.

Кто-то окликнул негромко: «Рита!» Она оглянулась. Александра Николаевна, заведующая из материного детсада, шла к ней по дорожке.

– А я тут своих навещала, решила к Тонечке зайти, смотрю – ты. Часто к матери ходишь?

– Не очень, – призналась Марго.

– Ну так что ж. Мертвым – мертвое, живым живое, главное – не забываешь. Как дела-то у тебя?

– Так себе. С работы уволили.

– Уволили? – нахмурилась заведующая. – Это почему же? Поругалась с кем?

– Нет, я в Израиль уезжаю.

Она ожидала удивления, возмущения, негодования даже, но Александра Николаевна только кивнула коротко.

– Вы… вы знали? – поразилась Марго.

– Знала. Мне Антонина давно рассказала, когда ты еще совсем крошкой была. Все думала она, говорить тебе, не говорить.

– Может, лучше бы не сказала.

– Лучше?

– Не знаю, – пробормотала Марго. – С работы выгнали из-за ОВИРа, а для ОВИРА нужна характеристика с работы. Получается, ни остаться, ни уехать. Может, вы меня возьмете, Александра Николаевна? Кем угодно, нянечкой, уборщицей, посудомойкой, я все умею.

– Я тебя возьму, характеристику тебе напишу, а ты ноги в руки и была такова.

– Может, еще и не отпустят. Даже если отпустят, это все равно занимает время. Полгода, не меньше.

– Полгода отработаешь?

– Обязательно, – пообещала Марго. – На любой работе, любые дырки можете мной затыкать.

Заведующая нахмурилась, постучала носком солидной черной туфли по земле, посмотрела вдаль поверх Марго. Не поворачиваясь, Марго знала, что смотрит она на памятник, на фотографию, на мать. Осторожно, незаметно Марго скрестила за спиной пальцы и ждала.

– Возьму, – решила заведующая. – В Тонечкину память возьму. И характеристику дам. Но чтобы ты у меня сидела как рыбка, никому ни звука, ясно?

– А если спрашивать будут, почему я к вам пришла?

– Придумаем что-нибудь.

– Когда выходить?

– У меня отпуск через неделю кончается, вот тогда и выходи.

Она подошла к материной могиле, погладила памятник, сказала:

– Хороший человек была Антонина, очень хороший. Праведный. Это ведь она тебе пособила, встречу нам подстроила. Что, не веришь? Ну, не верь, не верь. Только вот я на кладбище трижды в год хожу, а ты, поди, и того реже.

III

К концу месяца Марго научилась отмывать пластилин со стен, со столов и с пола, отстирывать одежду от борща, от клея и от акварельных красок, выводить жирные пятна с занавесок и скатертей, натирать паркет. Считалось, что она пишет книжку, где главная героиня работает в детском саду, и решила на своей шкуре все испробовать. Нянечки и воспитательницы отнеслись к ней по-разному, кто-то с интересом к будущей книге и к писательству вообще, кто-то с раздражением и завистью. Марго отмалчивалась, не отвечала даже на прямые насмешки, мыла, чистила, скребла, стирала. К вечеру она уставала до полного безразличия, приходила домой, перекусывала наскоро чем попало и валилась спать.

В начале сентября позвонила Ленка, пригласила на новоселье.

– Приезжай, ночевать останешься, я в понедельник в ночь, поболтаем.

– Я не могу в понедельник, – сказала Марго, – я работаю.

– У тебя ж понедельник свободный был всегда, вместо субботы.

– Я больше не работаю в библиотеке, – откашлявшись и сделав глубокий выдох, призналась Марго. – Меня уволили.

– Люська тебя уволила?! За что?!

– Я уезжаю, Лен. Я тебе давно хотела сказать, но не могла решиться. Лен? Лен? Лен! Ну не плачь, ну я приеду, приеду и останусь на понедельник, устроюсь как-нибудь, и мы поговорим обо всем. Ну пожалуйста, Лен, а то я тоже заплачу.

– И заплачь, – сквозь слезы сказала Ленка. – Лучшую подругу бросаешь, можешь и поплакать.

Народу на новоселье собралось много: Ленкины врачи и медсестры, народ из Серегиного КБ, родители. Тетя Вера Марго обрадовалась, обняла, велела срочно найти жениха, чтобы такая красота зря не пропадала («Я им еще не говорила ничего», – быстрым шепотом предупредила Ленка). Пришли даже новые соседи – Ленка уже успела с ними подружиться. Марго то возилась с детьми, то помогала на кухне, время от времени ловя на себе печальные Ленкины взгляды.

Поздно вечером, выкупав и уложив детей и переместив Серегу с дивана в гостиной на кровать в спальне, они сели с Ленкой пить чай на кухне. Обе молчали, не решаясь начать тот трудный, может быть, самый трудный за двадцать пять лет их дружбы, разговор, который непременно надо было начать.

– Когда? – не выдержав, спросила Ленка.

– Не знаю пока, может на годы растянется, а может, уже через полгода визу дадут.

– И ты будешь все это время в детсаду полы драить и горшки намывать?

– Наверно. Я Александре Николаевне обещала. И потом, вряд ли меня сейчас возьмут куда-то.

– Откуда они знают? Ты же только собираешься.

– Они все знают. Уж поверь.

Ленка допила чай, повертела в руках пустую чашку, спросила:

– Неужели тебе вот прямо так плохо здесь?

– Меня зовут Рина Самуиловна Рихтер. Как ты думаешь, мне может быть здесь хорошо?

– Тебя зовут Бородина Маргарита Алексеевна.

– Это мой щит, – сказала Марго. – Он хорошо защищает. Но невозможно прожить всю жизнь за щитом. То есть, может быть, и можно, но я не хочу.

– А как же я?

– Только вы с Серегой меня здесь и держите.

– Плохо держим, выходит.

– Я не могу себе представить лучшей подруги, чем ты была для меня, – помолчав, сказала Марго. – Но ты проживаешь свою жизнь, а я проживаю свою, и она другая. Никто не виноват в этом, и, живи мы в другом мире, никакой трагедии бы в этом не было. Мы бы друг другу звонили, писали, ездили в гости. Точно так же, как сейчас, разве что не так часто.

– А Родина? Получается, что ты Родину предаешь.

– Как я ее предаю? Военных тайн я не раскрываю, я их и не знаю. Шпионить не шпионю. Клятв никаких не нарушаю, разве что пионерскую, так я из пионерского возраста вышла давно. Почему Танька Голощапова, которая за поляка вышла и в Польшу уехала, не предатель, а я предатель?

– Так то Польша, социалистическая страна.

– А если бы она за француза вышла?

– Ты меня сейчас запутаешь, я знаю. Но сионизм – это расизм, так в ООН признали.

– То есть татарам учить татарский – это правильно, украинцам – украинский – тоже хорошо, а евреям еврейский учить – это расизм? И ты меня спрашиваешь, почему я уехать хочу.

– Вот ты мне скажи, почему вы все так друг за друга цепляетесь? Почему непременно евреи должны быть с евреями? На работе друг друга тянете, устраиваете, я в больнице своей вижу. У русских этого нет.

– Так, – сказала Марго. – Значит, и ты туда же. Но я тебе отвечу. Предположим, у вас в больнице главврач Сидоров Иван Петрович. И он принимает на работу Петрова Сидора Ивановича. И все думают, что это нормально. Сидоров взял на работу Петрова, обычное дело. А теперь представь, что главврач у вас Рабинович Михаил Иосифович. И он принял на работу врача Гуревича Леонида Яковлевича. Что все думают? А?

– Но русских же много.

– И татар много. И украинцев. И казахов. Но если бы ваш Данир Амирович взял на работу какого-нибудь Рустама Хакимовича, ты бы что подумала?

– В больницах евреев полно, – упрямо возразила Ленка. – А на заводах не очень. Отец говорил, в КБ одни евреи сидят, а в цехах – ни одного.

– А почему? Ты знаешь, почему? Потому что не осталось еврейских рабочих. Им нельзя было за чертой оседлости жить, они все в Белоруссии жили, в Литве, на Украине. В Гражданскую их начали вырезать, а в Отечественную закончили, подчистую вырезали. Знаешь, сколько было там еврейских местечек? Тысячи. А сколько осталось? По пальцам пересчитать. Да и в тех евреев раз-два и обчелся. А крестьян среди евреев и не было никогда. Нельзя было землей владеть, царский указ. Дворян не было, крестьян не было, в большие города на большие заводы не пускали. Что им оставалось? Лавочка да сапожная мастерская. А вы говорите, евреи работать не любят, торгашеский дух у них. Эх, ты…

– Откуда ты все это знаешь? – после долгого молчания спросила Ленка.

– Книжки читаю, головой думаю.

– У меня, между прочим, тоже голова имеется. Высшее образование у тебя есть? Есть. Бесплатное? Бесплатное. Квартира есть, работа есть. Была, во всяком случае. Книжки твои печатают. Даже фильм сняли. Если тебя кто обзовет, можно в профком пожаловаться. Ты вот думаешь, что это все такое само собой разумеющееся, а у меня один дед погиб в Гражданскую, а другой в Отечественную. Чтобы у нас с тобой все это было.

– Твои деды погибли, чтобы я не могла жить там, где хочу? Весь мир может жить, где хочет, из того же Израиля можно куда угодно уехать, хоть сюда обратно, если пустят, а нас держат как в клетке. Почему, зачем? Если евреи такие плохие, если они всюду лезут, лучшие места занимают, так отпустите нас, не держите, зачем мы вам?

Серега просунул лохматую голову в кухню, буркнул сердито:

– Кончайте орать, детей разбудите.

– Все, все, Серенький, больше не будем, – торопливо пообещала Ленка.

Серега исчез, Ленка встала, отошла к окну, сказала, глядя в темную зеркальную поверхность, в которой отражалась Марго:

– Знаешь, если бы ты сказала: «Я к Борьке еду», я бы тебя поняла. А так – не могу.

– Давай считать, что я еду к Борьке. Не хватало еще нам напоследок поссориться.

– Какая разница, – горько усмехнулась Ленка. – Все равно уедешь и больше не свидимся.

– И ты думаешь, это нормально, правильно? Что я не смогу приехать в гости к лучшей подруге, потому что не впустят, а ты не сможешь приехать в гости, потому что не выпустят. Да какие там гости, ты ведь даже письма от меня побоишься получать. Ведь побоишься же, да?

– У меня дети.

– Я буду писать на адрес одной знакомой, – сказала Марго. – А она будет в советском конверте тебе пересылать. Так можно? Она одна, пожилая, она не боится.

Ленка всхлипнула, не поворачиваясь, Марго подошла к ней, погладила по плечу. Ленка повернулась, притянула к себе Марго, обняла, сказала сквозь слезы:

– По живому же режем. Больно.

– Больно, – эхом отозвалась Марго. – Больно.

В начале октября Александра Николаевна выдала ей характеристику. Клетчатый тетрадный лист был наполовину пуст, и Марго невольно улыбнулась несообразности усилий и результата. «Бородина М.А. работает в детском комбинате № 34 уборщицей с 1 августа 1984 года по настоящее время, – гласили неровные рукописные строчки. – За указанный период нарушений трудовой дисциплины не допускала, с возложенными обязанностями справлялась. Характеристика дана для предоставления в ОВИР. Директор комбината Щербакова А.Н.» Рядом с подписью стояла круглая фиолетовая печать.

Теперь у нее были все бумаги, оставалось сочинить историю, что это за родственник прислал ей вызов и каким образом он оказался в Израиле. Вспомнив о Якове, старшем брате отца, бежавшем на фронт в первые дни войны, Марго долго и с увлечением сочиняла ему биографию – партизанское движение, служба в армии Андерса, послевоенная жизнь в Польше – прежде чем поняла, что первым же вопросом в ОВИРе будет: откуда вы это все знаете? От красивой истории пришлось отказаться, оставив только канву: Яков Рихтер, старший брат отца, оказавшийся после войны в Израиле, сменивший имя на Арье Эшель и найденный Женей и Яшей по ее, Марго, просьбе.

На следующий день в полшестого утра она уже стояла в очереди возле ОВИРа. Анкет с просьбой о выезде выдавали немного, и некоторые даже ночевали в подъездах напротив, чтобы получить заветный бланк. Люди, стоявшие рядом, делились опытом, перешептывались, конспиративно оглядываясь по сторонам, до Марго доносились только отдельные слова «багаж», «отказ», «золото», «Вена». Она молчала, ежилась в тонком плаще, разглядывала своих нынешних и будущих соотечественников, вспоминала разговор с Липкиной. Тогда она решила, что уезжать совершенно необходимо, что бы ни случилось, стать Нонной Семеновной она не хочет. Но чем больше проходило времени, тем труднее становилось от ее слов отмахнуться.

Ближе к девяти очередь начала выравниваться, выстраиваться в четкую линию. Марго оглянулась. Все люди вокруг, мужчины и женщины, молодые и старые, красивые и не очень, в модных джинсах и в заношенных до блеска брюках, пузырящихся на коленях, смотрели на дверь, что должна была вот-вот открыться, с одинаковым выражением покорной надежды. Готовности к худшему – и надежды. Понимания, как призрачны их мечты, – и все равно надежды. Страха, потому что за этими дверьми их могли осудить, посадить, раздавить, – и все еще надежды. Ей стало грустно и ужасно жалко всех – себя, Липкину, людей в очереди, весь этот странный, непохожий, неудобный, бесприютный упрямый народ, частью которого она оказалась и изменить это никак не могла.

В очереди она была третьей, и в заветный кабинет попала довольно быстро. В узкой комнате, за широким, от стены до стены, массивным письменным столом сидела молодая женщина, сосредоточенно перебирая листы пухлой потрепанной амбарной книги. Марго подождала пару минут, потом кашлянула деликатно, женщина подняла голову.

– Надя? Кудрявцева? – ахнула Марго.

– Да, – медленно сказала женщина, хмурясь от усилия вспомнить. – Бородина? Рита?

– Я. А ты что, здесь работаешь?

– Да. Почему это так тебя удивляет?

– Неожиданно как-то, после истфилфака – и в ОВИР.

– Здесь давали квартиры. Я одна, мне квартиру получить непросто, а по общагам мотаться надоело.

Марго кивнула сочувственно, Надя спросила:

– А ты как? Где работаешь? Замужем?

– Работаю. В разводе. Детей нет.

– Собралась за границу? У тебя что, родственники есть? Или турпутевка?

– Нет. Я… Мне нужно разрешение на выезд в Израиль, в эмиграцию. Насовсем.

– В Израиль? Ты?! – поразилась Надя.

– Это длинная история. Вот бумаги мои, там все написано.

Надя взяла папку, открыла, началась листать. Марго молчала, наблюдала за ней исподтишка. Дочитав, Надя положила папку на стол, посмотрела на Марго удивленно, сказала:

– Умеете же вы притворяться.

Марго засмеялась. Это вышло как-то само собой, но чем дольше она смеялась, тем труднее было остановиться. Надя смотрела на нее с явным испугом, и Марго выдавила сквозь смех:

– Извини, это нервное.

Отсмеявшись, спросила:

– Какие-то еще бумаги от меня нужны? Или все в порядке?

– Вроде все в порядке, – все так же испуганно глядя на нее, сказала Надя. – Я позвоню тебе, если что-то надо будет.

– Сколько времени это займет?

– Обычно от полугода до года, но я постараюсь ускорить.

– Спасибо.

Марго встала, Надя спросила быстро:

– Слушай, а чего ты смеялась так, что я такого смешного сказала?

– Ничего. Просто я только вчера размышляла, как скоро я что-нибудь такое услышу.

– Какое такое?

– Да это все неважно, Надь, – сказала Марго. – Ты только постарайся побыстрее.

– Не все от меня зависит, – перебирая бумаги, заметила Надя. – Постой-постой, от родителей справки нет.

– Так они же умерли.

– От приемных родителей.

– Тоже умерли.

– Тогда принеси свидетельство о смерти. Или справку с кладбища, где захоронены. Для всех. Бланк я тебе дам, но без свидетельств о смерти документы не приму.

Марго попрощалась и вышла на улицу, размышляя, хорошо это или плохо, что ею будет заниматься Надя. Решила, что скорее хорошо – Надя сентиментальна, должна помочь в память о студенческой общей молодости. Потом задумалась о странных кульбитах судьбы, что свела ее сегодня с Надей. И только подойдя к дому, осознала, что все, просьба подана, назад дороги нет.

На Корачевском кладбище за три бутылки талонной водки все тот же пузатый румяный толстячок выдал ей три отпечатанных одним пальцем справки с датой смерти, номером свидетельства о смерти и номером могилы. Оставался отец. Марго нашла у матери в тумбочке старую записную книжку, заказала межгород. Ответили быстро, совершенно чужие люди, сообщили, что Бородина здесь давно не проживает, съехалась с племянницей, адреса нет и телефона нет. Вздохнув, Марго взяла из быстро тающего запаса десятку и в ближайшие выходные отправилась на толкучку. В понедельник после работы она помчалась в загс, отчаянно надеясь, что Кротова все еще работает там. Ей повезло, Кротова была на месте, изящный черный футлярчик с тисненой золотистой розой перекочевал из рук в руки, и Марго было велено позвонить через неделю.

Чтобы чем-то себя занять, пока пройдет неделя, Марго принялась осматривать небогатое свое имущество. Каждый вечер она измеряла, взвешивала, оценивала, прикидывала. Кресло и стол в ее комнате, ветхие настолько, что она боялась их двигать, чтобы не развалились, останутся на месте. Материнский диван, телевизор и холодильник можно продать. Продать можно и оба шкафа, шкаф-солдатик из ее комнаты и материнский большой с зеркалом.

Постельное белье, застиранное до прозрачности, сгодится разве на подгузники, единственный приличный комплект она возьмет с собой. Зимняя одежда вся уйдет Ленке, летнюю она возьмет с собой. Швейную машинку и фотоаппарат со всеми принадлежностями тоже нужно продать. Оставались книжки, и после долгих, болезненных размышлений она отложила в сторону двухтомник Пушкина, двухтомник Лермонтова, «Мастера и Маргариту», Ленкин с Серегой подарок, еще несколько самых-самых любимых книжек. Подумав, добавила два авторских экземпляра «На холме и под холмом» и два номера «Урала» с рассказами. Получилось девять килограмм. Разрешалось сорок килограмм плюс ручная кладь, и она добавила в стопку однотомник Бунина. Из комнаты перебралась на кухню, решила, что любимый материнский сервиз все равно не доедет, а потому тоже отправится к Ленке. Процесс так увлек ее, что, только сняв с антресолей чемодан, она вспомнила, что пока что у нее даже документы не приняли, стерла с чемодана пыль и убрала его обратно.