Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

– Прости меня, Горбушка, – сказала Марго, – ты же знаешь, я стараюсь.

– Плохо стараешься, – буркнул он и ушел в ванную.

Марго поставила на плиту чайник, достала из шкафа овсянку, из холодильника масло и варенье.

– Ты что, всю ночь печатала? – спросил Глеб, выходя из ванной.

– Мне дали только на один день.

– Ты видела, где этот твой учебник выпустили? В Тель-Авиве!

– Логично, – сказала Марго, подвигая ему чай и тарелки с кашей и с бутербродами.

– Ты что, не понимаешь? В Тель-Авиве!

– Это всего лишь учебник иврита, Горбушка. Нет ничего противозаконного в том, чтобы учить иностранный язык.

– Смотря какой язык. Я прошу тебя, брось ты это дело, оно до добра не доведет.

– Я хочу знать свой родной язык.

– Ну какой он тебе родной? Ты же сама рассказывала, даже родители твои на нем не говорили, только на этом, как его, на другом.

– Отец знал, – без особой уверенности возразила Марго. – Идиш – это диалект немецкого, а настоящий еврейский язык – иврит. Должен был знать.

Глеб откусил разом полбутерброда и долго жевал, Марго следила за тем, как мерно поднимался и опускался его подбородок.

– Не понимаю я тебя, – сказал он, прожевав. – Ну зачем тебе это все надо? Чего ты хочешь? Нарвешься на неприятности, попадешься кое-куда на крючок, ради чего? Чего тебе не хватает?

– Себя, – сказала Марго. – Мне не хватает себя.

Он поставил со стуком стакан на стол, шумно отодвинул стул.

– Не сердись, Горбушка, – попросила Марго. – Мне и вправду это очень важно.

– Жаль, – сказал он, выходя из кухни. – Лучше бы тебе было важно то, что всем важно, – семья, муж, дети.

Вечером они помирились, договорились, что Глеб не будет на Марго давить, а Марго будет просто учить язык и другими делами Жениного кружка интересоваться не будет. Обещая, Марго понимала, что не сдержит слова, что придется хитрить, изворачиваться и врать. От этого было грустно, как бывает грустно от первого пятна на новой белоснежной скатерти.

Ленка тоже не понимала, для чего сдался Марго этот странный, воскрешенный из мертвых язык.

– Открой паспорт, – говорила она, – почитай. Я еще поняла бы, если бы ты была какая-нибудь Сара Абрамовна, таким, может, и вправду непросто. Но ты-то что? Бородина Маргарита Алексеевна, русская. Тебе все дороги открыты, тебя в «Урале» напечатали, кино по твоей книжке снимают, что тебе надо?

– Вот представь, – в сотый раз пыталась объяснить Марго, – идем мы по улице, а там мужик стоит и кричит: «Я как русский человек требую уважения!» Что ты подумаешь?

– Перебрал, – хмыкнула Ленка, – что тут еще думать.

– Предположим. А теперь представь, что этот мужик кричит: «Я как еврей требую уважения!» Что ты подумаешь?

– Что он идиот, – отрезала Ленка.

– А прохожие, что прохожие подумают? И что сделают?

– Какое тебе дело до прохожих? На то они и прохожие, чтобы мимо пройти.

– Но я езжу с ними в одних автобусах, стою в одних очередях, работаю вместе, живу по соседству, мои дети в одной с ними школе будут учиться. И все это время они считают меня – не меня лично, абстрактную меня, не цепляйся, – считают меня человеком второго сорта.

– Ты рассуждаешь вообще. А я спрашиваю тебя, конкретно тебя, Риту Бородину, тебе это зачем?

– Затем, что Бородина я только по паспорту, я Рина Рихтер. Но паспорт не поменяла, страшно. Как представишь, что во всех анкетах придется писать «Рихтер Рина Самуиловна»… Даже просто сказать «еврейка» неловко, никто и не говорит, я не говорю, ты не говоришь. Ты мне про нового врача рассказывала, помнишь? Ты ж не сказала, что он еврей. Сказала: «Вашей нации, похоже». А ведь я часть этой «нации». И для меня это унизительно, даже если напрямую меня не касается.

В трубке было тихо, даже дыхания не было слышно, словно Ленка ушла куда-то далеко. Марго тоже молчала, и Ленка сказала с досадой:

– Зря тетя Тоня рассказала тебе, ох, зря.

– Вот у тебя сын. Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, что-то случится с вами, с тобой и с Сергеем, и заберут его к себе хорошие люди, замечательно вырастят, и будет он этих людей называть мама и папа, как будто вас с Сережкой и на свете не было. Это, по-твоему, правильно?

– Тьфу на тебя, – рассердилась суеверная Ленка и три дня с Марго не разговаривала, но потом позвонила, сказала:

– Я все думала, Сереге даже рассказала. Я тебе так скажу, мертвым мертвое, а живое – живым. Чтобы моих детей так не корежило, как тебя корежит, – да пусть хоть черта лысого папой зовут, только чтобы все у них хорошо было. Если меня нет, какая мне разница.

Разница, конечно, была, но у Марго никак не получалось ее объяснить. Каждый раз в разговоре с Глебом или с Ленкой объяснение распадалось на мелочные, неубедительные доводы, на мелкие поводы, и каждый в отдельности казался неважным, необязательным. В итоге она перестала объяснять, и только завидовала Жене Гохберг, которая рассказывала, что мама все поняла и не сердится, но очень боится.

По пятницам после работы Марго ездила на занятия. Ехала на автобусе до конца маршрута, шла четверть часа по сухой пыльной улице-дороге меж серебристо-серых, почти седых одноэтажных деревянных домов, словно автобус переносил ее не только в иное место, но и в иное время, и видневшиеся далеко на горизонте белые ряды девятиэтажек – это не просто другой городской район, но и другая эпоха. Пока шла – незаметно оглядывалась, как было велено. Но улица была пуста, и маниакальная подозрительность Лени – так звали учителя – с каждым разом казалась все более смешной.

Учились в самом последнем доме на улице, таком же сером, приземистом и неухоженном, как все остальные. В группе было шесть человек. Марго, Женя со своим Яшей, пожилая пара и нервный парень с красивым именем Арнольд, у которого всегда был такой вид, будто он только что убежал от опасной погони. На первом же занятии Леня спросил, есть ли у кого-нибудь словарь Шапиро. Ни у кого не было. Леня не удивился, объяснил, что достать его невозможно, только одолжить у знакомых или купить на толкучке, где за него могут запросить и тридцать рублей, и сорок, и даже пятьдесят. Знакомых у Марго не было, и лишних сорока рублей не было тоже, зато была библиотека. Увесистый, страниц на восемьсот, темно-синий томик с ожидаемо пустым формуляром обнаружился в спецхране. Она открыла словарь, перелистнула желтоватые страницы. Бумага была плохой, печать нечеткой, и все же это был словарь, настоящий словарь, изданный настоящим издательством, и она решила показать его Глебу, чтобы увидел собственными глазами – ничего запретного в изучении иврита нет.

Каждую пятницу, уходя с работы, она брала словарь с собой и каждый понедельник, первой приходя на работу, возвращала его на место. Чтобы не истрепался, она обернула его в плотную белую бумагу и часто, сидя в автобусе, перелистывала. Понимала она мало, словарь был построен по корневому принципу, три буквы корня и три страницы объяснений, однокоренных слов во всех видах и формах, пословиц, поговорок. Если бы только она могла прочитать и понять. Иногда в воскресенье, когда Глеб отправлялся с приятелями в короткий поход, а Марго оставалась дома, она доставала словарь из сумки, снимала белую обложку и ставила его на книжную полку.

Это было смешно, но ей казалось, что словарь что-то менял в доме, наполнял его другим воздухом, более древним и более свежим одновременно. Она снимала словарь с полки, листала его с любопытством и грустью, думала, смог бы Шмуэль Рихтер прочитать его или нет. Наверное, смог бы, Леня объяснил, что алфавит у идиша и иврита был тот же самый и многие слова были похожи.

Глеба словарь не удивил и не убедил, «Это когда было», – сказал он, глянув на давний, 1963 год издания, и продолжал хмуриться каждый раз, когда она доставала из шкатулки, где лежали семейные деньги, два рубля, плату за следующий урок. Было неловко, он зарабатывал в два с лишним раза больше ее, и ей приходилось каждый раз напоминать себе, что стоявший под окнами красный «Москвич», с пробегом, но вполне, вполне приличный, был куплен на ее сценарные деньги.

Новая книга по-прежнему не писалась, и она попросила Люську, назначившую себя ее литературным агентом, не встречать ее каждый день выжидающим взглядом, не спрашивать: «Как оно идет?»

– У тебя творческий кризис, – понимающе покачав головой, сказала Люська. – Его надо преодолевать, иначе начнется застой.

Марго согласилась, что преодолевать надо, пообещала, что будет, но Люськи стала избегать, выходя во вторую смену и все больше времени проводя в читальном зале, куда Люська заходила редко.

Леня велел им слушать передачи «Кол Исраэль». Нужно было разобрать, выловить из все еще непонятного потока хотя бы несколько слов, найти их в словаре, перевести, составить с ними предложение. Слушала Марго, когда Глеба не было дома. Пару раз он едва не застукал ее, и она с грустью думала, как мало осталось от того простого и ясного понимания, которое составляло их семейную жизнь всего год назад. Винить было некого, только себя, но сколько ни копалась в себе, сколько ни размышляла, она не ощущала себя виноватой – не было ничего стыдного или неправильного в том, что она делала, пыталась делать.

Выручил ее, как ни странно, Арнольд. Велел принести несколько кассет и стал записывать для нее передачи. Прослушав передачу раз десять, Марго начинала различать слова и улавливать смысл, и это было как прозрение, как снятая с глаз повязка.

Об Израиле, о евреях на уроках не говорили вообще. Если попадалось непонятное слово, Леня бросал неохотно «это праздник» или «это обычай» и тут же возвращался к корням, глаголам и огласовкам. С уроков было принято уходить по одному, Леня очень на этом настаивал, даже семейная пара уходила поодиночке, сначала жена, потом, минут через пять, муж.

Как-то Арнольд забыл кассеты дома и предложил Марго зайти к нему забрать. Они встретились на станции, сели в один вагон, но на разные скамейки и сошлись вместе уже в Корачеве. Жил он недалеко от вокзала, они пошли пешком, разговорились. Говорили о еврейских обычаях, он знал неожиданно много, сказал, что от дедушки. Обсуждая странный еврейский Новый год, ползавший по календарю из сентября в октябрь и обратно, они дошли до большого желтого дома, известного в городе как дом ИТР, поднялись на второй этаж. Арнольд позвонил, и Марго удивилась, ей почему-то казалось, что он живет один. Дверь открыла невысокая полная женщина, темноволосая и темноглазая, поздоровалась, представилась:

– Берта Ароновна. Мама Арика.

Марго медлила в коридоре, ожидая, пока ей вынесут кассеты.

Арнольд не появлялся, Берта Ароновна, расспрашивая Марго, сколько ей лет и где она работает, все теснила и теснила ее в конец коридора и наконец вытеснила в комнату, где стоял накрытый на троих стол.

– Ваш сын, наверно, забыл вам сказать, что я замужем, – разглядывая стол, заметила Марго.

– Разве замужние дамы не любят кушать? – спросила Берта Ароновна, отодвигая стул.

На столе стояли две красивых вазы с салатами, лежали горкой на сине-белом блюде золотистые куриные ножки, и Марго, съевшая за день только два бутерброда, невольно сглотнула слюну.

Появился Арнольд. В костюме и галстуке он выглядел моложе и субтильнее, широкий свитер-самовяз, скрывавший узкие плечи и сутулость, шел ему гораздо больше.

– Мне нужно позвонить мужу, предупредить, – сказала Марго.

Берта Ароновна одобрительно кивнула, Арнольд принес красный аппарат на длинном шнуре.

– Глеб, я приду попозже сегодня и все тебе объясню, – скороговоркой пробормотала Марго под двумя пристальными взглядами.

– Хорошо, – сказал он и повесил трубку.

Марго села за стол.

– Арик, поухаживай за дамой, – велела мать, и он вскочил, принялся накладывать Марго все подряд.

За едой Марго продолжали расспрашивать так тщательно и подробно, что она не выдержала, поинтересовалась, чем вызвано такое пристальное внимание.

– Я думаю, из вас получится хорошая жена для моего Арика, – с достоинством произнесла Берта Ароновна, словно вручая Марго медаль «За заслуги».

– Но я замужем.

– Разведетесь. А моему Арику как раз нужна опытная взрослая женщина.

Арнольд закашлялся так сильно, что слезы потекли из глаз, мать долбанула его кулаком по спине, он подпрыгнул на стуле и кашлять перестал.

– Почему вы думаете, что я разведусь? – удивилась Марго.

– Ваш муж не ходит с вами на занятия, значит, вы собираетесь уезжать без него.

– Я не собираюсь никуда уезжать.

– Зачем тогда вы учите лойшен койдеш?

– Чтобы знать, – отрезала Марго. – Арнольд, дайте мне, пожалуйста, кассеты, и я пойду. Спасибо, было очень вкусно.

– Вы все равно разведетесь, милочка, помяните мое слово, – сказала ей на прощание Берта Ароновна. – Не забудьте тогда об Арике, вы ему нравитесь.

Провожать себя Марго не разрешила, домой возвращалась в одиночестве. Перешла мост, пошла по тихой зеленой улице, разделяющей Центральный и Кировский районы, старой, застроенной в начале века солидными двух-трехэтажными купеческими особняками. В больших окнах горел свет, освещая широкие подоконники, Марго смотрела на чужую жизнь, мелькающую за окнами.

Как она любила когда-то эту игру: идти вдоль домов и придумывать историю о каждом окне. Вот за этим подоконником, уставленным белыми цветочными горшками на аккуратных жестяных, из консервных банок сделанных подставках, обитает пожилая пара, муж и жена. Дети их живут в другом городе, и всю неизрасходованную заботу и нежность они отдают цветам. А здесь живет мальчик, большой любитель футбола и коньков. На футбол он ходит вместе с отцом и вместе с ним отмечает в газете расписание футбольных матчей. Здесь живет старая дева, и большой толстый кот, сидящий на стопке книг, – ее главный друг и утешитель. Она наклонила голову, попыталась прочитать названия на корешках, но было слишком темно и разглядеть удалось только одно: Теодор Драйзер, том пятый. Марго представила, как женщина приходит с работы, пьет чай с бутербродом, садится в старое скрипучее кресло, читает Драйзера, первый том, третий, пятый. Толстый кот урчит у нее на коленях, по радио передают «После полуночи», и никому она не обязана объяснениями, почему любит то, что любит, и хочет того, чего хочет. У нее свой собственный мир. Почти как другая страна. Далекая страна, куда могут попасть только те, кто любит вместе с ней.

Глава 11

I

– Я, наверно, разведусь, – сказала Марго, и Ленка охнула:

– Зачем?! Почему?!

– Не могу больше.

Они сидели на горячем песке, рядом деловито возился Костя: добегал до кромки воды, зачерпывал ведерком густую прибрежную жижу, осторожно, мелкими шажками нес обратно, выливал в ямку, смотрел, широко раскрыв глаза, как вода уходит в песок, хлопал в ладоши и снова бежал к реке. Пахло хвоей, смолой, пыльным, земляным запахом сухой травы и немножко прелью. С другого конца островка поднимался рыжеватый дым – там Глеб с Серегой делали шашлыки.

Островок был Серегиным открытием. Купив лодку, он проводил на реке все свободное время и знал Волчанку лучше любого инспектора по охране природы. Вот уже третье лето он с Ленкой и Костей плавал сюда каждые выходные: две остановки на автобусе до водно-моторного клуба, сорок минут по реке – и рай. Иногда Марго с Глебом присоединялись к ним; другим друзьям, особенно с лодочной станции, Серега про островок не рассказывал, не хотел делиться.

– Не можешь больше чего? – язвительно поинтересовалась Ленка.

– Врать. Я же обманываю его, четыре года уже обманываю.

– Как?! – крикнула Ленка и стукнула кулаком по песку. Кулак ушел глубоко в песок, Ленка дернула руку, освобождая его, снова крикнула: – Как?! Как ты его обманываешь?

Костя захныкал, Ленка повернулась к нему, сказала:

– Это мы с тетей Ритой так играем, Косточка. Кто громче закричит.

– А-а-а-а-а! – закричал Костя, и Марго зажала уши, а Ленка захохотала.

На крик прибежал Серега, чмокнул Ленку в макушку, подбросил Костю и убежал обратно, пояснив:

– Шашлык внимания требует.

– С жиру бесишься, – сказала Ленка.

Марго промолчала. Костя начал делать куличики. Марго следила, как он набивает песком формочку, выравнивает, переворачивает, молотит по ней лопаткой и медленно поднимает формочку, глядя на нее с ожиданием и надеждой, как скупой рыцарь на свой открывающийся сундук. Может быть, Ленка права, и все, что ей нужно, – это вот такой Костя, чтобы лепетал, делал куличики, прижимался крошечным тельцем крепко-крепко, чтобы заполнил ее до отказа, не оставив места ни сомнениям, ни сожалениям, ни угрызениям.

– Ребенка заведи, – сказала Ленка. – Я же вижу, как ты на Коську смотришь.

– Я все равно от него уйду, – сказала Марго. – Пусть не сейчас, потом, но уйду. Не умею я так, как ты, по…

– Вы вместе спите? – резко перебила Ленка.

– Ну, спим.

– Хорошо тебе с ним?

– Хорошо, – сказала Марго и покраснела.

– Ты ему еду готовишь, одежду стираешь, в доме порядок наводишь?

– Мы вместе вообще-то, но разве…

– Еще лучше, вместе, – снова перебила Ленка. – Ты с ним в походы ходишь, он с тобой в театры ходит, ты его уважаешь, он тебя уважает. Вы даете друг другу все, что мужчина и женщина могут дать друг другу. Что тебе еще надо? Любви как в книжках? Так тебе повезло, у тебя уже была любовь как в книжках. У меня вот, например, не было, и ничего, вполне счастливо живу.

– И не хочется?

– Нет! – зло отрезала Ленка. – Не хочется. Некогда мне хотеть.

Она встала и пошла к реке, тяжело переваливаясь, придерживая руками огромный живот.

– Ты с ума сошла, – сказала Марго, когда Ленка позвонила, позвала их с Глебом на остров. – Тебе рожать через две недели, вдруг, не дай бог, на острове.

– Не учи ученого, – отмахнулась Ленка. – Если что, Серега роды примет, я ему все объяснила. Это только в первый раз страшно. Лето кончается, мне вот-вот рожать, когда мы еще выберемся.

Костя захныкал, протянул Марго желтого пластмассового краба, сказал: «Не получается». Марго набила формочку песком, сделала ему краба, потом еще одного. Он посмотрел внимательно и вдруг топнул маленькой загорелой ножкой прямо по крабу, сначала по одному, потом по второму, крикнул: «Плохой!» и побежал к воде, к Ленке.

Марго тоже пошла к реке, вошла в теплую прозрачную воду, поплыла, не опуская головы, медленно разводя руки, стараясь не нарушать ровную, стеклянно-блестящую гладь воды. На середине реки она легла на спину, зажмурилась. Вода качала ее, но не так, как на качелях или в гамаке, едва уловимо, бережно и нежно. Солнце проникало даже сквозь закрытые веки, концентрическими пламенными кругами. Было тихо, как бывает тихо на закате на реке, только с острова, из прибрежного кустарника, флейтой свиристела иволга. Наверно, Ленка права, и она бесится с жиру, и валяет дурака, и жемчуг у нее мелок. Наверно, все эти страдания – от слишком хорошей жизни. Надо завести ребенка, дописать книжку, переехать в Москву, поближе к издательствам и журналам. И Глеба давно зовут на головное предприятие. Надо заняться своей литературной карьерой, стать как Ленка – деловой, инициативной, цепкой. Не мешает же это Ленке быть прекрасным врачом и хорошим другом, так почему ей, Марго, это должно мешать.

Когда она вышла на берег, стол был уже накрыт, удобный складной стол, который Серега сам сконструировал и сам сделал. Помидоры и огурцы лежали горой на клетчатой клеенке, перья зеленого лука торчали, как пальцы, растущие из белой крошечной ладони, скользкие крепкие рыжики в круглых шапках с загнутыми внутрь краями лежали в глубокой миске, добавляя острый чесночный запах к аромату жареного мяса.

– Вкусно. Где мясо брали? – спросил Глеб.

Серега с Ленкой переглянулись, Ленка прыснула:

– Представляешь, три месяца назад мужика привезли по скорой, в аварию попал, два ребра сломал. Пневмоторакс, слава богу, закрытый. На рынке торговал, таджик, узбек, уж не знаю. Короче, вытащили мы его. А три дня назад приходит в отделение и говорит: барашка вам привез, в подарок. Татьяна наша, завотделением, аж пятнами пошла. Уберите, кричит, немедленно, это взятка в крупных размерах. А он обиделся и говорит: разве это в крупных, совсем маленький барашек.

Серега захохотал, Глеб подхватил, даже маленький Костя засмеялся за компанию.

– Короче, пришлось взять, сказали, мол, устроим пикник, его пригласим, так это вроде не взятка, а совместное празднование. А потом Татьяна все равно струсила. В общем, лежит в холодильнике свежее мясо, пропадает, Татьяна выкинуть хочет. Я ей и говорю: давай я возьму, я не боюсь; она так обрадовалась, только что на шею мне не бросилась. Вот вам и шашлык.

После еды Серега с Глебом пошли проверять раковые верши, Ленка уложила Костю и сама вздремнула в палатке. Марго взяла посуду, отправилась на берег. По старой туристской привычке собрала остатки еды газетой, протерла миски песком, сполоснула в реке и долго сидела на берегу, глядя сквозь успокоившуюся прозрачную воду, как крошечные рыбки быстрыми темными прочерками мечутся над рябым песчаным дном, напоминая виденные в библиотеке старинные восточные письмена.

Вернувшись к костру, она бросила в яркое ровное пламя грязную газету. Пламя рванулось вверх, пыхнуло густым копченым дымом.

Из палатки послышалось хныканье Кости, Ленкин успокаивающий голос. Костя замолчал, Ленка вылезла наружу, подползла, не вставая на ноги, к костру, разлеглась на старом одеяле, в темноте напоминая Марго ленивую, вальяжную тюлениху из передачи «В мире животных». Мать любила «В мире животных», а Марго не очень, но все же смотрела все детство за компанию.

Ленка вздохнула, долго и шумно, сказала негромко:

– Весь день думала. Я тебе скажу, что с тобой происходит. Вот ты любишь человека, живешь с ним, каждый день рядом. И ты устаешь от этого, он же не идеальный, обычный, тут хлеб не купил, тут по чистому полу прошел. Или напился, или про день свадьбы забыл. И вообще, надоедает каждый день. А если он уехал, раз, ты скучать начинаешь, два – нет его перед глазами, не раздражает. И кажется, что прямо такой хороший, лучше нет. Пока не вернулся. Я тебе точно говорю, если бы Борька не уехал, еще не факт, что вы бы так хорошо жили, у него характер покруче Глебова будет.

– Если бы Борька не уехал… – повторила Марго, глядя на другой берег реки, едва различимый в темноте. Даже сквозь костер она чувствовала на себе пристальный, настойчивый Ленкин взгляд, но говорить не хотелось.

– Знаешь, ты права, – вдруг сказала Ленка. – Разводись и вали в Израиль. Если уж ты без него прямо жить не можешь. Может, и он там исстрадался весь.

– А если б я не могла уехать?

– Не могла бы – не страдала бы. Думаешь я не помню, когда эта мутотень началась – как только тетя Тоня тебе все рассказала. Разводись, отпусти Глеба. Такой хороший мужик, ему-то за что мучиться. Отпусти, пока молодой, пока может заново начать. И уезжай. Заметь, это я тебе говорю, твоя лучшая подруга. Ты уедешь, я год буду рыдать, не меньше, у меня такой подруги никогда больше не будет. Но если не получается по-другому – уезжай. Себя не жалеешь – Глеба пожалей.

– А если я его тоже люблю?

– Тогда сходи к психиатру, голову проверь, – сердито сказала Ленка и поползла обратно в палатку.

Она дала себе четыре месяца, до конца года, на попытку исправить и сохранить, но ничего не исправлялось, несмотря на все ее старания. Они не спорили и не ссорились, просто молчали, потому что обоим было понятно – стоит заговорить, и разговор может завести туда, откуда уже не будет возврата. Но совсем не разговаривать тоже было невозможно, и Марго сказала пятничным сентябрьским вечером, когда они сидели вдвоем перед телевизором:

– Глеб, я хочу поехать на выходные к друзьям на дачу.

– Каким друзьям?

– Из кружка.

– Каким, каким?

– Из кружка, где иврит учим.

– А, эти, – недовольно пробурчал он. – Зачем?

– Мы решили весь конец недели говорить только на иврите, невозможно выучить язык, если ты на нем не говоришь, понимаешь?

– Нет, – сказал он, – не понимаю. Все еще не понимаю, зачем тебе нужен этот язык, эти сомнительные приятели? Где вы собираетесь на этом языке говорить?

– Мы английский в школе учили зачем? Чтобы где на нем говорить?

– Сравнила. Английский – это… Это английский. Международный язык.

– То есть ты не хочешь, чтобы я поехала?

– Можно подумать, если я скажу «нет», ты не поедешь.

– Не поеду.

Он поднял глаза, посмотрел удивленно. Марго выдержала его взгляд.

– Послушай, – примирительно сказал он. – Я ведь совсем немного прошу. Обычной нормальной жизни. Ну посмотри на себя. Сидишь четыре года в этой библиотеке на побегушках, никаких перспектив, два года ничего толком не пишешь, детей заводить не хочешь. На что уходит твоя жизнь – на иврит? Зачем?

– А ты бы не хотел уехать? – спросила Марго и испуганно прикрыла рот ладонью.

– Куда уехать? – не понял он.

– Ну, не знаю. В Америку, в Европу.

– Что я там забыл?

– Не хотел бы в Альпы сходить в поход?

– Не знаю. У меня Памир есть, Урал, Алтай. Мне хватает.

Он был прав, по одному только Памиру можно ходить всю жизнь.

– А Лувр? А Уффици?

– Ты в Третьяковке и десятой доли не видела, а в Эрмитаже и того меньше.

И снова он был прав. Но как-то криво, однобоко прав.

– Ну почему нельзя, чтобы и Памир, и Альпы? Почему надо выбирать? – спросила она.

– Ну что ты как маленькая, ей-богу. Ты что, не знаешь почему?

Марго замолчала и на выходные осталась дома. В субботу они поехали в однодневный поход в Боровки, в тамошние нехоженые леса. Четыре часа пробирались по узким кривым тропинкам, пока не вышли к холму со смешным названием Кривошапка.

– Смотри, какая красота! – сказал Глеб, едва поднявшись на холм. – Что еще человеку надо, какие Альпы?

Вокруг них, сколько видел глаз, было только два цвета, зеленый и синий. Зеленый качался внизу неровными рябыми волнами, переливался оттенками. Синий висел неподвижно над ними, а посередине, в центре сине-зеленой вселенной, крошечной красной точкой-кнопочкой стоял Глеб.

– Ну красота же, – повторил он, и Марго согласилась – красота.

В начале февраля Леня сказал, что получил разрешение и уезжает в Израиль, что попытается найти для них другого учителя, но Корачев не Москва и обещать он ничего не может. Бояться больше было некого, на электричку они отправились все вместе. Всю дорогу спорили, куда поедет Леня. Женя с Яшей и Арнольд были убеждены, что в Израиль, пожилая пара была уверена, что в Америку. Марго молчала. Ехать она никуда не собиралась, хотя уже несколько раз ей снился один и тот же сон: она идет по берегу моря, берег усажен пальмами, из-за пальм навстречу ей выходит высокий человек, коротко стриженный, лопоухий, с прямыми темными бровями. Она бежит к пальмам, спотыкается и падает в песок, такой горячий, что она кричит от боли – и просыпается. Просыпаясь, она пыталась представить себе лицо человека, идущего навстречу, но ничего, кроме темных бровей, вспомнить не могла.

Позвонила Женя, сказала радостно:

– Софья Ивановна приглашает на день рождения. Заходите за нами в субботу, в обычное время. Не забудьте купить подарок.

Это был их код. День рождения – урок, подарок – словарь. Марго эти шпионские игры казались смешными, но Леня настаивал, всем остальным нравилось, и она не спорила. Ей повезло, женился какой-то Глебов приятель, и в субботу вечером Глеб ушел на мальчишник. Сложив в сумку тетрадь, словарь и старые кассеты, она отправилась на материну квартиру, где ее уже ждали Женя, Яша и плотный невысокий человек в кепке.

– Это Андрей, наш новый учитель, – представила Женя. – Я хотела спросить, Рита, можно, чтобы занятия проходили здесь?

– Где здесь? – не поняла Марго.

– Ну здесь, на этой квартире.

– Я должна подумать, – медленно сказала Марго.

– Долго думать будете? – спросил Андрей. У него был интересный голос, глухой и резкий одновременно, совершенно для учителя неподходящий. И выглядел он совсем не как учитель, скорее водитель-дальнобойщик или заводской мастер. Смотрел прямо, держался спокойно, рука была сухой и твердой, рукопожатие коротким и крепким.

– А кто еще будет ходить? – спросила Марго.

– Все те же плюс пара моих учеников, – ответил Андрей.

– Сарры и Натана не будет, – быстро вставила Женя. – Они тоже получили разрешение.

Шесть человек. Раз в неделю. Подъезд крайний. Соседская квартира напротив пустовала – вот уже год, как сосед уехал лечиться в Крым. Раз в полгода он звонил, узнавал, все ли в порядке, на вопрос, когда вернется, отвечал, что пока не знает.

– Я подумала, – сказала Марго. – Можно.

Месяц спустя Женя позвонила ей на работу. Марго напряглась – Женя звонила, только когда матери становилось совсем плохо. Но матери больше нет, напомнила она себе, идя к телефону, и напряглась еще больше. Женя велела прийти срочно, бросив все дела. Марго доработала оставшийся час – объясняться с Люськой не хотелось – и помчалась на Комсомольскую. Женя с Яшей, бледные, испуганные, сидели рядышком на диване. Женя молча протянула ей желтоватый листок.

«Повестка, – прочитала Марго. – Гр. Бородина М.А., проживающая ул. Комсомольская, 7, кв. 1, 23 марта к 11 часам вам надлежит явиться в областное управление КГБ (ул. Красная, д. 17), в кабинет № 221 к тов. Поливанов И.С. Нач. секретариата УКГБ по Корачевской области».

Марго прочитала раз, другой, третий, посмотрела на Женю. Женя тоже смотрела на нее, с напряженным, непонятным выражением.

– Это откуда? – поинтересовалась Марго.

– В почтовом ящике было. 23 марта – это завтра. Я…

Яша вскочил, стукнул себя пальцем по губам, и Женя, собиравшаяся что-то сказать, захлопнула рот так быстро, что лязгнули зубы. Втроем они вышли из квартиры, дошли до ближайшего скверика, сели на скамью.

– Я думаю, все учебные материалы нужно хорошо спрятать. Если не получится спрятать – сжечь, – сказал Яша.

– Сжечь? – переспросила Марго.

– Если не придумаете, куда спрятать. Имейте в виду, за вами могут следить.

Если бы не было повестки, Марго бы засмеялась. Но повестка была, лежала в кармане пальто, и казалось, что даже сквозь подкладку и джинсы чувствуется ее неприятная скользкая гладкость.

Решили, что все материалы из квартиры заберет и спрячет Яша. Марго побежала домой прятать свои собственные записи. Глеба не было. Она походила в растерянности по квартире, антресоли отвергла сразу, батарею тоже отвергла, вспомнила старый шпионский фильм, в котором деньги, завернутые в целлофан, прятали в туалетном бачке, бросилась было на кухню за пакетом, но ведь в КГБ этот фильм тоже знали. В холодильнике? Найдут. В стиральной машине? Ее надо разбирать, вряд ли она сумеет. В книгах? Точно найдут. Осмотрев еще раз комнату и кухню, она отправилась в ванную, споткнулась в коридоре о коробку с пылесосом. Пылесос! Тщательно пропылесосив полы, ковер, тахту и кресло, она открыла пылесборник. Пыли было достаточно. Сложив тетради в целлофановый пакет, она уложила их на дно пылесборника, сверху ровно присыпала пылью, на всякий случай пропылесосила еще и входной коврик и убрала пылесос обратно в коробку.