Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

В четыре руки они быстро начистили котелок картошки. Поставив его на чугунную плиту, Бронислава Иосифовна уселась возле стола, долго пристраивала поудобней больную ногу, потом велела:

– Рассказывайте.

– Я нашла Бабарыко, – сказала Марго.

Маломедова медленно прикрыла глаза и несколько минут – часов, показалось Марго, – они сидели молча в медленно опадающей темноте. Запахло горелым, Марго вскочила, метнулась к плите, зашарила рукой по стене в поисках выключателя.

– Слева от двери, – сказала Маломедова. – Жив?

– Вроде нет. Посадили девятнадцать лет назад, умер в тюрьме.

– Почему не расстреляли?

– Не хотели скандала, наверно. Он жил под чужим именем, работал в органах, завхозом. Расстрельные приговоры нужно утверждать в Москве. Если бы наверху узнали, что работал в органах, полетели бы многие головы.

– Умный, тварюга. Думал, у себя под носом искать не будут, – с непонятной интонацией сказала Маломедова. – А как поймали его?

– Мой отец опознал его на улице.

– И что, в милицию пошел?

– Пошел к адвокату советоваться. А через несколько дней их с матерью сбила машина.

– Бабарыко?

– Человек, которого он нанял.

– Так как же схватили его?

– Я точно не знаю, но как-то вычислили. Адвокат им рассказал, что знал, потянули за ниточку.

– А этот, который родителей сбил?

– О нем никто не знает, кроме меня. Так получилось. А я не знаю, где его искать.

– Цедек, цедек тирдоф, – негромко произнесла Бронислава Иосифовна и снова надолго замолчала. Марго не поняла, но переспрашивать не стала, принесла котелок с картошкой, тарелки, вилки. Взяла с полки бутылку с маслом, достала из-под рушника полкаравая хлеба, разложила картошку по тарелкам. Ели молча.

– Но вы ведь не за тем приехали, чтобы мне это все рассказать, – спустя четверть часа заметила Маломедова. – Рассказать можно и в письме.

– Можно, я завтра объясню, на свежую голову? – собирая со стола тарелки, попросила Марго. Усталость вдруг навалилась медведем, огромная, чугунная, тупая.

– Можно и утром, – сказала Маломедова, тяжело вставая со стула. – Кровати второй нет у меня. На диване будете спать или на печке?

– На диване, – пробормотала Марго.

Раскрыв чемодан, она долго искала зубную щетку, но так и не нашла. Села на диван, закрыла глаза, слушая, как в углу за цветастой занавеской чем-то шуршит Бронислава Иосифовна.

Когда Маломедова вышла к ней с постельным бельем в руках, Марго уже спала и не видела, как долго и внимательно Бронислава Иосифовна ее разглядывала, как подложила ей под голову подушку в ситцевой немаркой наволочке, укрыла лоскутным ярким одеялом, погладила по голове и ушла за занавеску, всхлипывая едва слышно, ступая тяжело и медленно.

Все утро Марго рассказывала. Маломедова слушала молча, не возмущалась, не ужасалась, только в самом конце сказала:

– Повезло вам, конечно, с этим Игорем.

Марго кивнула, соглашаясь: повезло.

– Зря вы ему не рассказали.

– Не зря. Дети за отцов не отвечают, внуки за дедов тем более. Зачем ломать ему жизнь?

– Вот вы с товарищем Сталиным согласны, – усмехнулась Маломедова, – а я нет. Отвечают дети за отцов. Должны отвечать. Не чтобы за грехи отцовские платить, а чтобы знали, чтобы исправить старались. Ладно, давайте сюда вашу карту, посмотрю.

Марго собрала со стола остатки нехитрого завтрака, смахнула крошки – Бронислава Иосифовна все разглядывала фотографию с бабарыкинским планом. Потом спросила вдруг:

– Для чего вы хотите эти схроны найти?

– Вернуть владельцам, – неуверенно сказала Марго. Невозможно было уложить в слова железную внутреннюю убежденность, что найти обязательно надо.

– Каким владельцам? – усмехнулась Маломедова.

– Но есть же наследники, сын Гершковича, например.

– Юдкин сын есть, – согласилась Маломедова. – И что, будете ему дедов золотой зуб отдавать?

Марго передернуло, Бронислава Иосифовна заметила, сказала мягко:

– Не сердитесь, это я так, понять пытаюсь. На самом деле Юдкин сын, вы да я – вот уже три наследника. И Шмульки Глускина троюродный брат, и Арона Моисеевича сын, я знаю, как их найти.

Она замолчала, принялась снова разглядывать рисунок. Марго ждала.

– Не могу опознать, – сказала Маломедова. – Но лес этот наш, Зайчина Пуща, меж Брицовкой и Кленовичами, это я вам точно говорю. Понимаете, Бабарыко сам из Брицовки, места эти ему знакомы. И служил он тоже здесь, хоть каждый день мог в лес бегать, прятать. Не в самый лес, конечно, на болотах же партизаны сидели, а он их боялся, мне Юдка рассказывал. Значит, искать надо по краю, на опушках. Начните с нашей стороны, с брицовской, а если не найдем, в ту сторону переедете, в Кленовичи.

Она встала, отдала Марго фотографию и вышла в сад. Марго вышла следом. Маломедова сидела на лавочке под окном, натягивала, кряхтя, резиновые сапоги. Заметив изумленный взгляд Марго, пояснила:

– В лесу всегда сыро, а я боюсь радикулита.

– Я думала, я сама, – осторожно заметила Марго.

Маломедова не ответила, только усмехнулась. Вышли из дома, дошли до окраины деревни, прошли мимо бывшего гетто, мимо кладбища. Марго не смотрела в ту сторону, решив, что еще вернется. На опушке леса Бронислава Иосифовна села на пень, потребовала:

– Дайте-ка мне еще раз фотографию эту.

Марго отдала фотографию, прошла немного вперед. В поезде, в дороге, все казалось просто – прийти к Маломедовой, показать план, пойти по плану и найти. Теперь, стоя на опушке огромного мрачного старого леса, она поняла, что задача почти невыполнима, топнула ногой от злости и отчаяния, пошла вдоль лесной кромки, пристально вглядываясь в деревья, словно ожидая, что они ей подскажут, откроют.

За день они прошли вдоль лесной кромки километров пять. Назад шли с трудом, под конец Маломедова совсем выдохлась, присаживалась отдохнуть на каждый встреченный пень, тяжело дышала, терла больную ногу. Когда доползли до дома, признала со вздохом:

– Совсем ходить не могу, придется вам без меня. Надо идти вдоль опушки, искать тропинку. Это же тропинка нарисована, видите, конечно? По тропинке заходите в лес, метров триста, не больше. Вы обратили внимание, возле первого схрона два дерева нарисованы, с листочками. Зайчина Пуща вся хвойная, лиственных деревьев мало, это ваш ориентир. Два лиственных дерева с левой стороны тропы, скорее всего, березы – ствол белый, незакрашенный.

Марго слушала невнимательно, кивала автоматически, понимая изначальную обреченность попытки. Маломедова заметила, бросила недовольно:

– Не думала, что вы так легко сдадитесь. Для чего вы тогда ехали в такую даль?

– Я думала, что вы по плану сразу поймете, – призналась Марго, глядя в пол.

– Думала она. Спать идите, завтра вставать со светом, – отрезала Маломедова.

Проснулась Марго от того, что кто-то тряс ее за плечо. Сидя на скрипучем диване в блеклых молочных сумерках, долго соображала, где она и кто с ней. Маломедова стояла рядом, что-то говорила. Марго помотала головой, стряхивая остатки сна.

– Сюда смотри, – повторяла Маломедова, – вот сюда. Да ты к столу иди, на свет.

Марго зашлепала к столу, Маломедова пошла следом, положила на стол фотографию, потянула висящую над столом лампу в жестяном абажуре.

– Сюда смотри, вот сюда. Видишь, в самом низу, в самом углу?

– Что?

– Да дерево нарисовано, видишь? Ты приглядись, приглядись.

Марго посмотрела на фотографию, в то место, куда тыкал морщинистый узловатый палец. Увидела смешной детский рисунок, так рисуют елки в детском саду, большая палочка-ствол и по три коротеньких палочки-ветки с каждой стороны.

– Видишь? – торжествующе спрашивала Маломедова. – Видишь? Ну как же не видишь? Ты на самую первую елку смотри. Да что ты прямо как сонная тетеря! Это же не елка, это крест.

Марго всмотрелась снова. Первое из трех деревьев действительно походило на крест, но что это значило, она понять не могла.

– Эх, вы, – сказала Бронислава Иосифовна. – Крест это что значит? Кладбище это значит, вот что. А кладбища возле этого леса два всего. Кленовическое и наше, брицовское.

Сон слетел с Марго, словно спугнутая птица. Она метнулась к дивану, зашарила по полу, ища брошенную с вечера одежду.

– Я помню эту тропу, – сказала Маломедова, наблюдая, как Марго одевается, судорожно, неловко, не попадая в штанины, не попадая в рукава. – И березы эти две помню, совсем недалеко они росли, с четверть часу ходьбы. Мы вчера не в ту сторону пошли, во вторую, а то бы я сразу вспомнила.

Наскоро выхлебав чашку чая с сушкой, Марго собралась идти.

– Подождите, я с вами пойду, – велела Маломедова. – До берез дошагаю как-нибудь.

Пришлось ждать, пока она соберется, натянет сапоги, набросит на плечи платок. Потом они невыносимо долго тащились до кладбища, Маломедова ковыляла, опираясь на палку, Марго убегала вперед и возвращалась, пританцовывала от нетерпения, постукивала по земле солдатской саперной лопаткой, что Маломедова велела захватить с собой. Холщовая сумка с фонариком, ножиком и «Сменой» хлестала ее по бокам, она не замечала.

У кладбища Бронислава Иосифовна присела отдохнуть, долго, внимательно разглядывала лесную опушку, потом объявила:

– Вон там тропа была, я точно помню. Мы по ней ходили по грибы и по ягоды, каждый день почти, когда маленькие были. Видите, вон там, где поваленная сосна.

Дошли до сосны, Маломедова осмотрелась еще раз, кивнула удовлетворенно, сказала:

– Тут. Видите, ельник молодой? Прямо строчкой растут. Это они тропу зарастили. Вдоль них надо идти.

Марго отогнула мягкую игольчатую лапу первой елки в ряду, придержала, пропуская Брониславу Иосифовну. Шли медленно, большей частью внаклонку, Маломедова то и дело садилась отдохнуть, то на пень, то на поваленный ствол, а то и просто на землю, и тогда Марго приходилось за руку ее поднимать. До берез добрались только через час.

Березы были старые, потемневшие, корявые, в бородавках наростов. На уровне глаз начинали светлеть, белая кора была вся испещрена черными метками, царапинами, в трещинах поглубже рос лишайник. Выглядела кора как карта некоей древней островной империи, и искать на ней какой-нибудь специальный знак было так же бессмысленно, как искать на карте крошечный атолл.

– Что теперь? – растерянно спросила Марго.

– Десять шагов на юг, – сказала Маломедова.

– Почему?

– Вы читаете совсем невнимательно, – укоризненно, но не без торжества произнесла Маломедова. – Посмотрите на свой список. Что там в конце написано?

Марго достала фотографию, посветила фонариком. Прочитала вслух:

– 1010. Это, наверно, общее количество.

– Это очень много для количества, смотрите внимательней.

Марго поднесла фотографию поближе к глазам, ничего не увидела.

– Это Ю10. Десять шагов на юг, – объяснила Маломедова с тем же скрытым торжеством в голосе. – Давайте считать.

Марго пожала плечами, достала из сумки маленький школьный компас, развернулась по стрелке.

– Надо делать очень большие шаги, – велела Маломедова. – Он был очень крупный мужчина.

Отмерив двадцать своих шагов, Марго начала копать обратно к березам. Копала она плохо, неумело, очень быстро натерла мозоли. Маломедова сердилась, показывала, как правильно держать лопату, пыталась помогать, но хватало ее ненадолго, минут на десять. Потом она уставала, садилась отдыхать, ворчала что-то про городских белоручек. К обеду они выкопали узкую траншею метра в два длиной и глубиной в полметра.

– Так мы за неделю не управимся, – недовольно заметила Бронислава Иосифовна, когда они сели перекусить. Марго кивнула, откусила еще раз от бутерброда с вареньем, глотнула воды.

– Когда вы возвращаетесь? – спросила Маломедова.

– Мне надо быть дома самое позднее через пять дней.

Маломедова крякнула, повторила:

– Не успеем. И просить никого не хочется. Вот что. Вы сходите домой, принесите еще лопату, там есть, в сарае. И возьмите рукавицы, на полке лежат, брезентовые. И чистые тряпки возьмите на кухне, на полке над плитой. Обмотаете руки, засунете в рукавицы, будет не так больно копать. Идите, а я пока тут буду, потихоньку.

Через час, когда Марго вернулась, траншея удлинилась еще на треть метра. Маломедова сидела на земле, на мху, привалившись к березовому стволу и закрыв глаза. На мгновение Марго испугалась, что она умерла, но Бронислава Иосифовна открыла глаза, сказала с горечью:

– Совсем стара стала, ничего не могу. Раньше я сама бы за день управилась.

В рукавицах дело пошло быстрее, и к сумеркам они прокопали траншею метра в четыре длиной, почти метр шириной и полметра глубиной. Маломедова сказала, что в длину пока хватит, и завтра с утра надо копать вглубь.

Спала Марго так крепко, что Маломедова с трудом разбудила ее. Когда добрели до раскопа, маленький ярко-рыжий лисенок огненным шаром вылетел из траншеи и скрылся в кустах.

– Копайте там, где он сидел, – велела Маломедова.

– Почему?

– Не могу сказать. Просто так кажется.

Марго натянула рукавицы, взяла лопату. Через час, выкопав еще полметра в том месте, где сидел лисенок, посмотрела на Маломедову, та пожала плечами. Марго вздохнула, начала углублять траншею в сторону берез. Через четверть часа из земли показался кусок старого брезента. Марго опустилась на колени, сбросила рукавицы, начала копать руками, как собака, отбрасывая землю назад. Брезент рассыпался под руками на клочки, она выбрасывала его вместе с землей. Через пару минут она выкопала жестяную банку, ржавую, но целую. Этикетки не банке не было, или она давно истлела. На крышке было вытеснено W 42 850 g и еще какие-то цифры, которых она разобрать не могла.

– Ну что там, что? – нетерпеливо крикнула Маломедова.

– Кажется, нашли, – хрипло выговорила Марго, вылезла из траншеи и протянула Брониславе Иосифовне банку.

– Немецкая тушенка, – тут же сказала та. – Во время войны таких банок много было. Давайте закопаем яму, а банку откроем дома.

II

Домой добрались только к вечеру, уставшие, грязные, голодные. Никакой радости Марго не испытывала, Маломедова тоже была мрачнее обычного. Сполоснуть банку Марго не решилась, обтерла тряпкой, поставила на стол, на старую газету, и полчаса они обе сидели молча, глядя на банку. Наконец, Маломедова встряхнулась, велела принести из сарая старый садовый нож с поломанным лезвием, сказав, что хорошим ножом такую банку вскрывать не хочет. Марго принесла нож, соскоблила плотную массу по краю крышки, подцепила крышку кончиком ножа. В банке лежал полотняный мешочек. Марго вытащила его, развязала, вытряхнула содержимое на газету. Выпал желтый листок с рисунком, очень похожим на план из блокнота, Марго растянула горловину мешка пошире, выпало два мешочка поменьше. Марго открыла один, перевернула, полетели золотые кольца, сережки, монеты.

– Золото, – сказала Маломедова.

Голос ее звучал странно, вибрировал, как отпущенная струна. Марго бросила на нее осторожный взгляд. Бронислава Иосифовна разглядывала лежащие на столе предметы. Лицо ее было абсолютно, неестественно неподвижно, дыхание ровно, руки лежали на коленях, только на правой руке, сжимающей левую, набухли вены, выперли из сухой, морщинистой кожи, словно корни какого-то древнего вечного прарастения.

– Вот это кольцо, с краю, – вдруг сказала Маломедова. – Посмотрите, пожалуйста, есть ли там надпись внутри.

Преодолевая брезгливость, Марго взяла тоненькое колечко. «ПАРК 14.4.41» было тонко выгравировано внутри.

– Там написано «парк», – недоуменно сказала она Брониславе Иосифовне.

– Парк, – повторила та деревянным голосом. – Парк. Пинхас Альперин, Ревека Краверская. Это кольцо вашей тети Ривки, моей лучшей подруги. Это ей подарил жених, Пиня. Пинхас Альперин. У него тоже было такое.

Кольцо выпало у Марго из рук, покатилось, подпрыгивая, по столу. Маломедова поймала его, прижала ладонью, сказала:

– А вот это, с зеленым камушком, это кольцо Фани Глускиной, Шмулькиной жены. Фаня говорила – бриллиант, только ей никто не верил, откуда у Шмульки деньги на бриллиант.

Она придвинулась к столу и долго, внимательно все рассматривала, время от времени трогая кончиком карандаша кольцо или монету. Потом велела:

– Высыпайте второй. Тут я больше ничего не знаю.

Марго вытряхнула на стол содержимое второго мешочка. Вылетели несколько серебряных колец, серьги и тонкая серебряная палочка. Маломедова вздохнула коротко, сказала:

– Это называется «яд». «Яд» – значит, рука. Видите, у нее ладонь на конце.

Марго взяла палочку. В середину ее был вставлен крошечный серебряный шарик, а один из концов был сделан в виде руки, сжатой в крошечный серебряный кулак. Только указательный палец торчал, напоминая Марго жест, которым мальчишки изображают пистолет.

– Это специальная указка, Тору читать. Руками Тору трогать нельзя, – объяснила Маломедова.

Марго не стала расспрашивать, просто запомнила: «Тора, указка, яд».

– Это указка вашего прадедушки, отца вашего деда. Он был раввин, рав Ханания. Большой раввин, известный. У него был свой хедер, все мальчики у него учились. Он никогда не бил учеников. В других хедерах меламеды били, затрещины раздавали, за волосы таскали. А он никогда.

«Раввин, хедер, меламед», – запомнила Марго.

– Так что это ваша семейная реликвия. Рав Ханания говорил, что она досталась ему от деда. Шесть поколений. А может, и больше, я не знаю.

Марго сильно сжала в кулаке указку, закрыла глаза, ожидая чуда. Но никаких корней не проросло в ней сквозь серебряную тонкую палочку, и она со вздохом разжала ладонь. Может быть, не сразу, не мгновенно, когда-нибудь.

Среди серебряных вещей Маломедова опознала только сережки жены врача. Все остальное снова собрали в мешочки и долго сидели молча в темноте.

– Что делать будем? – спросила Маломедова.

– Я не хочу больше искать, – хрипло сказала Марго. – Не надо. Пусть там. Или пусть другие. Я не могу. Я… Это нельзя.

– Я еще сыну Арона Моисеевича покажу, может быть, он что-то вспомнит, – помолчав, сказала Маломедова. – Он живет в Остренске, в больнице работает. Ривкино колечко я оставлю себе. Когда умру, завещаю вам. А вы возьмите «яд», обязательно возьмите. Отдадите детям, когда заведете. И непременно все расскажите им, все как есть. Они должны знать, нельзя их беречь, нельзя молчать.

Марго кивнула.

– Нужно еще съездить в Кленовичи, там показать. Может быть, кто-то что-то вспомнит.

Марго кивнула еще раз. Говорить она не могла, в горле жгло и першило, как в детстве при ангине.

Утром отправились в Кленовичи. Маломедова настояла на том, чтобы ехать вместе. Долго ждали попутки, добрались только в полдень, дошли до дома деда Гриши, и Марго остановилась в замешательстве, не зная, как начать разговор, что сказать, как объяснить.

Маломедова постучала палкой по забору, раз, еще раз, и еще. Григорий Казимирович вышел из дому, подошел к калитке, молча уставился на них.

– Здравствуйте, Григорий Казимирович, вы меня не узнаете? – робко спросила Марго.

Он кивнул, продолжая молчать.

– Тут пионеры военный схрон раскопали, – неожиданно сказала Маломедова. – Полицай какой-то зарыл. Хотите посмотреть? Может, найдете что-то свое?

Она достала из кармана мешочек, но Марцинкевич не взял, буркнул:

– Не трэба.

И пошел обратно к дому.

– Я нашла Бабарыко! – крикнула вслед Марго.

Она замер на крыльце, долго молчал, спросил, не поворачиваясь:

– Живой?

– Нет.

Он вошел в дом и захлопнул дверь. Марго собралась бежать следом, отдать ему документы, найденные в синей шкатулке, но Бронислава Иосифовна удержала ее, велела:

– Положите в почтовый ящик, потом заберет. А лучше на крыльцо, ящик он может долго не проверять.

– Но почему?

– Он не будет сейчас вас слушать.

Марго положила конверт с грамотами и свидетельством о рождении на крыльцо, прижала на всякий случай камушком.

Баба Ядвига тоже ничего не опознала, хоть и рассмотрела все кольца и серьги с большим интересом и долго расспрашивала Марго, что будет с вещами, которым не найдется владельцев. Вечером на попутках с тремя пересадками они вернулись в Брицовку.

– Я, наверно, домой поеду, – сказала Марго, когда они сумерничали в саду под вишней. Маломедова на скамеечке, Марго на траве.

– Езжайте, – помолчав, согласилась Маломедова. – Я в милицию все отнесу.

– Я бы не хотела, чтобы история с Бабарыко снова всплыла, – осторожно произнесла Марго.

– Мальчишку своего жалеете? Думаю, что зря, но ладно. Не буду про вас рассказывать. Скажу, по грибы ходила, наткнулась. Сейчас дожди пойдут, скажу – размыло.

– Спасибо вам.

– Спасибо вам, – глядя поверх Марго, ответила Маломедова. – За память.

Кольцо на тонком шелковом шнуре висело у нее на шее, это Марго заметила еще утром.

– А где жених этот? – спросила она. – Пинхас Альперин?

– Пинхас? С войны не вернулся. В сорок первом с армией ушел, когда отступали, и не вернулся. И искать его некому, от его семьи не осталось никого.

– Почему? – спросила Марго, пытаясь разглядеть в белесых влажных сумерках ее лицо. – Почему?

– Почему? – эхом откликнулась из темноты Маломедова. – Один Бог знает почему. А может, и он не знает. Может, и нет его, если такое возможно.

Всю дорогу до Москвы Марго проплакала. Словно прорвалась какая-то плотина и все слезы, не выплаканные после Борькиного отъезда, после распределения, после скандала в школе, после смерти матери, она выплакивала сейчас, на верхней полке поезда под неровный, сбивающийся, всхлипывающий стук колес.

В Москве ни в какие магазины она не пошла, купила в привокзальном гастрономе хлеба и молока, поехала на Чистые пруды и до сумерек сидела на лавочке, время от времени откусывая хлеб прямо от буханки, запивая молоком и стряхивая крошки одинокому лебедю, который плавал неподалеку.

Маломедова рассказала ей, что Тору, еврейскую Библию, учили только мальчики. У отца Леи сыновей не было, и «яд» скорее всего достался бы старшему сыну его брата, Менделю. Минька, как его называли в семье, родился уже в советское время и никакой Торы не учил, но хотя бы видел, как его дед использует «яд», знал, что это такое. Интересно, знают ли нынешние еврейские дети? Знал ли Борька, что такое «яд», и что такое Тора, и что такое хедер? Наверно, знал, просто ей никогда не рассказывал. Не верил, что ей это интересно? Не мог, потому что семья не разрешала? Давняя, застарелая обида на его родителей всплыла из прошлого и тут же рассеялась, исчезла, как не было.

В Корачеве шел дождь. Ежась под холодными каплями, Марго добежала до автобусной остановки, влетела с размаха в ожидающую толпу, втиснулась в сырой, пахнущий едой и потом автобус и поехала домой. Из дома, переодевшись в сухое и захватив непромокаемую штормовку, она отправилась на кладбище. Сначала сходила к матери, постояла у памятника, сложила к подножию букет пестрых осенних астр. Потом пошла к родителям, села на потемневший влажный пенек и долго сидела молча, вертя в руках тонкую серебряную палочку. Как могли они после всего этого жить? Где брали силы? Как могли любить, как решились завести ребенка, неужели им не было страшно, неужели не понимали, что зло никуда не делось, просто притаилось? И можно ли уничтожить до конца это зло?

С кладбища отправилась в библиотеку. Татьяна Владимировна смотрела сочувственно, Люська сердито – привезли новые книги, и некому было их разбирать. Марго пообещала ей, что всю неделю будет оставаться на два часа дольше, и Люська подобрела, спросила, что Марго делала всю неделю.

– Приходила в себя, – сказала Марго.

Еще в поезде она решила, что рассказывать о Белоруссии Люське нельзя – она ничего не поймет, только начнет спрашивать, ходила ли Марго в издательства, и сердиться, что не ходила.

– Пришла? – спросила Люська с опаской, и Марго кивнула: пришла.

Вечером после работы заскочила к Жене, рассказала ей коротко о своих приключениях, с удивлением осознавая, что сегодня из всех людей, кто ее окружает, Женя со своим Яшей – единственные, которым она может рассказывать все как есть и которые поймут все как надо. Женя слушала молча, утирала кулаком тихие слезы, потом потушила свет, достала из-под карниза за окном тонкую тетрадку, снова зажгла свет, протянула тетрадку Марго.

– Что это? – спросила Марго.

– Ивритский алфавит. Буквы, огласовки, правила чтения. Я просто переписала из учебника. Учебников мало, почти ни у кого нет. Так мы с Яшей просто руками переписываем. Я и тебе переписала заодно.

– Спасибо, – закусив губу, сказала Марго. – Спасибо.

Дома, в темноте и в одиночестве, она выпила рюмку коньяка из сто лет назад открытой бутылки, полежала на диване, заглянула в пустой холодильник, выкинула оттуда сморщенный старый огурец и позвонила Ленке.

– О! – сказала Ленка. – Неделю тебе названиваю, уже ехать собралась. Ты что, в подполье ушла?

– Я в Белоруссию ездила.

– Опять?!

– Там… Новые сведения обнаружились. Не телефонный разговор. Слушай, можно я к тебе в выходные приеду?

– А Глеб?

– Не вернулся еще.

– Приезжай, – подумав, сказала Ленка. – Серегу с Коськой на рыбалку отправим, посидим, поговорим. Что-то мне голос твой не нравится.

– Я ничего, – вяло сказала Марго. – Устала только очень.

В субботу утром она поехала в Заозерники. Электричка была заполнена хмурыми сонными людьми с рюкзаками и большими корзинами – грибниками. Друг на друга они посматривали исподлобья и украдкой, словно опасались, что, если посмотреть прямо, сидящий напротив таинственным образом может вызнать их любимое грибное место. На цветастый сарафан и легкие босоножки Марго косились неодобрительно: так грибы не собирают, говорили ей их недоуменные лица. Всю дорогу она сидела на вагонной скамье одна.

Летние Заозерники были совершенно непохожи на зимние. Серые дома скрывались за густыми кронами фруктовых деревьев, украшенными гирляндами зеленых твердых яблок. Смородиновые кусты, все в созвездиях маленьких, полупрозрачных, коричневато-красных ягод; малиновые кусты, густо усыпанные красно-розовыми плодами, похожими на сплюснутую виноградную гроздь; кусты крыжовника, увешанные крохотными светло-зелеными арбузиками, – летние Заозерники смотрелись нарядно, почти празднично.

Марго дошла до озер, посидела на берегу, мелкая, еле заметная, никому не нужная цветная точка в пространстве, между голубым сверху и голубым снизу, вернулась в деревню. Дойдя до знакомого дома, она остановилась, нащупала в сумке жестяную коробку и вафельный торт «Сюрприз», пригладила волосы и постучала в калитку. Никто не отозвался, ни собака, ни человек. Она постучала еще раз, постояла в раздумье, встав на цыпочки, заглянула поверх забора, размышляя, не оставить ли торт и коробку на крыльце. На соседнем участке кто-то возился, пыхтел, слышались ритмичные сухие, свистящие звуки. Марго постучала по забору, через мгновение над забором показалась лохматая голова и блестящие от пота плечи.

– Здравствуйте, я соседку вашу ищу. Не знаете, где она может быть?

Голова мотнула отрицательно и исчезла, но из глубины участка дребезжащий скрипучий старческий голос произнес:

– На озера она пошла, с внуком. Внук у ей объявился.

– Все-то вы, мамаша, знаете, – недовольно пробормотали за забором.

– Спасибо, – поблагодарила Марго.

Просунув руку меж штакетин, она открыла калитку, дошла до крыльца, сложила тортик и коробку под дверь, написала на выдранном из блокнота листке: «Спасибо за все! Счастья вам!», подписываться не стала, придавила листок камушком. Хотелось вернуться на озера, но встречаться с Марией Тихоновной и Игорем не хотелось совсем, и она побрела к станции. До электрички в Волчанск оставалось еще сорок минут, она перешла на другую сторону путей, к лесу.

В лесу было прохладно и тихо. Звуков было много вокруг – стрекотали и жужжали в траве жучки, попискивали невидимые птицы, звенели над ухом комары, скрипели-свистели толстые старые сосны. Но странным образом, все эти жужжания, стрекоты, скрипы и звоны, собранные вместе, создавали ощущение тишины и покоя. Она села в густой, мягкий мох, прислонилась спиной к морщинистому бугристому сосновому стволу, и тут же пополз по плечу жучок-солдатик, нервно шевеля усами и приседая на задние ноги-нитки. Дополз до локтя, Марго тряхнула рукой, и жучок свалился в мох, задергал отчаянно всеми шестью ногами. Марго пожалела его, подставила травинку, он уцепился, встряхнулся, словно оправляя свой красно-черный мундир, и уполз, умчался, судя по всему, напуганный до смерти чем-то огромным, сильным, непонятным, что вломилось в его жизнь неизвестно откуда.

Марго закрыла глаза и долго сидела, ни о чем не думая, просто слушая лес, ощущая кожей пружинистый, холодящий бархат мха и ребристые выступы сосновой коры, вдыхая смолистый, теплый, горьковатый запах, прислушиваясь, как внутри медленно, осторожно крошится, растворяется тяжелый ком, четыре года мешавший ей жить и дышать. Электричка давно уже ушла, а она все сидела и сидела. В ранних сумерках, когда птицы затихли, когда залетали по лесу неуклюжие, громкие, как мотоциклы, жуки-хрущи, она вернулась на станцию с ощущением, что рассказана, дописана еще одна часть жизни. Это была трудная, невеселая часть, и все равно было жаль, что она кончилась, потому что это была последняя общая с матерью часть.

III

К приезду Глеба она уже знала весь еврейский алфавит. Буквы были неуклюжие, крючковатые, древние. Марго они напоминали зверей, свернувшихся в клубок, присевших перед прыжком, выгнувших крутые спины. Письменные буквы сильно отличались от печатных, все вместе запоминалось медленно и с трудом, но зубрежка помогала не думать о матери. Каждый раз, когда вспоминалась мать, сжималось и холодело сердце, словно кто-то трогал его гигантской ледяной клешней, и невозможно было дышать, пока клешня не отпускала. А вспоминалась мать постоянно, то в шкафу попадется подаренный ей платок, то встретится в магазине очередь за ее любимой халвой, то пройдет мимо женщина в таком же, как у матери, платье. Но теперь Марго нашла способ. Чтобы не рыдать на улице каждый раз, когда подкатывало к горлу, она начинала твердить ивритский алфавит. Глебу она решила о сделанном открытии не рассказывать, но забыла на видном месте тетрадку с буквами. Пришлось объяснять. Глеб удивился, повертел в руках тетрадку, сказал, что буквы немного напоминают греческие, и больше интереса не проявлял. Выучив буквы, она отправилась к Жене и получила от нее блеклую, трудно различимую ксерокопию учебника «Тысяча слов» с обещанием, что переснимет и на той неделе вернет.

Поздно вечером, когда Глеб уснул, она неслышно проскользнула в ванную и всю ночь возилась, пытаясь сделать четкие фотографии с нечетких листов. Под утро, развесив фотографии на бельевых веревках, она отправилась на кухню, открыла окно и долго, до рассвета курила в форточку, пытаясь понять, куда несет ее жизнь в последнее время и чем это может кончиться.

В шесть утра в кухню вошел небритый, лохматый, не до конца проснувшийся Глеб, посмотрел на нее осуждающе.