Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

– Тебе ж нельзя, – сказала Марго, глядя на Ленкин силуэт на фоне окна, напоминающий большую стильную букву В.

– Мне и нервничать нельзя, что ж теперь.

– Сколько? – спросила Марго.

– Откуда я знаю, – огрызнулась Ленка, – это ж не математика. Может, и пять лет, а может…

Марго разлила по стаканам густой крепкий чай, достала хлеб, сыр. В холодильнике было непривычно пусто.

– Лучше бы тебе пожить здесь, – сказала Ленка. – Не надо ее в таком состоянии одну оставлять.

– Я давно уже думаю, – вздохнула Марго. – Но Глеб.

– А что Глеб? Нормальный мужик, поймет. Или съезжайтесь. Хочешь, я тетю Тоню уговорю?

Марго вздохнула. Съезжаться не хотела не только мать, но и она сама. Пока они с Глебом жили вдвоем, без детей, без матери, было что-то зыбкое, неустойчивое, непостоянное в такой жизни, и это непостоянство, незавершенность отношений, это отсутствие клетки, о которой время от времени упоминали почти все ее замужние знакомые, Марго нравилось. Казалось, если вдруг что-то сломается и станет совсем невмоготу, можно просто встать и уйти. Ничего не ломалось, но ничего и не клеилось, и мать, материнская квартира были ее отдушиной, ее глотком свободы. Хотя если бы спросили ее, какой свободы, от чего, – она бы не смогла сказать. Ни мать, ни Глеб не знали ее тайны, но матери было все равно, если бы узнала, она бы только вздохнула и сказала: «Непутевая ты». Что сказал бы Глеб, с удовольствием сообщавший друзьям и знакомым: «Моя жена писатель», Марго не представляла.

Месяц назад ее рассказ напечатали в «Урале». Два года она думала, надеялась, верила: как только удастся напечатать что-то еще, все пройдет, наваждение кончится, она перестанет ощущать себя воровкой и самозванкой. Но рассказ вышел, и ничего не изменилось. Это было как пятно на блузке, даже если отстирать и оно исчезнет, станет незаметным, все равно помнишь, что когда-то оно было там, и чувствуешь его, и смотришь на всех вокруг подозрительным взглядом – а вдруг они тоже его замечают.

Ленка, единственная, которой она все рассказала, спросила ее как-то:

– А если бы ты встретила эту девочку? То есть она бы уже не девочка была, конечно, но вот ты ее встретила, и она тебе все рассказала, и ты эту свою повесть написала. С ее слов. Ты бы тогда тоже так изводилась?

– Конечно, нет, – сказала Марго. – Это было бы совсем другое.

– Почему? – удивилась Ленка.

«Потому что тогда это были бы мои слова», – хотела сказать Марго, но промолчала.

– Лен, – позвала мать из комнаты, – покажи сыночка, своих внуков нет, хоть на чужих гляну.

Ленка захлопнула форточку, достала из сумочки нарезанную палочками морковку, бросила в рот две палочки, крикнула:

– Иду, тетя Тоня, бегу.

– Костя-то твой прямо красавец, – сказала мать, далеко отставив руку с фотографией.

– Ну уж, – засмеялась довольная Ленка. – Все дети красивые.

– А костюмчик-то какой, загляденье просто.

– Это ж Рита из Москвы ему привезла. И ботиночки, вот, видите?

– Вижу, – вздохнула мать. – Я все вижу. Хоть бы ты ее вразумила, Лен. Так ведь и умру, внуков не дождусь.

– Я ее вразумлю, – пообещала Ленка. – Я с ней, тетя Тоня, так поговорю, она вам тройню заделает.

Мать улыбнулась слабо, сказала, что хочет есть. Марго побежала на кухню варить кашу. Ленка умчалась на вокзал, чтобы успеть на последнюю электричку, мать задремала. Марго ушла к себе. В комнате на столе стояла жестяная коробка с надписью «С Новым 1956 годом!», и Марго сделалось стыдно. Прошло уже три месяца, но материна болезнь, звонки со студии, рассказы в «Урале» отодвинули и заслонили историю с Марцинкевичем. Мария Тихоновна не звонила, Игорь тоже не объявлялся, и было ощущение, что никому это не надо, правда никому не нужна. И было страшно, очень страшно. Как сказать Игорю, что его дед расстрелял всю ее семью, – а сомнений в том, что это был именно тот Марцинкевич, у нее почти не осталось? И нужно ли ему говорить? А если не нужно, тогда зачем это все?

Она взяла коробку, подцепила ногтем тугую крышку. Три месяца назад, едва выйдя из дома Марии Тихоновны, она открыла коробку, быстро перебрала бумаги, профсоюзного билета с фотографией не увидела и разочарованно коробку закрыла. Теперь она решила проверить еще раз, вытряхнула коробку на кровать, осторожно разложила старые пожелтевшие листы. Свидетельство о рождении Марцинкевича Григория Казимировича. Зеленоватый листок, выцветшие фиолетовые чернила. Грамота от треугольника колхоза Марцинкевичу Григору, ученику 7-го класса, за хорошее и добросовестное отношение к делу в области уборки урожая. Еще одна грамота за подлинно самоотверженное участие и проявленный энтузиазм. Портреты Ленина, Маркса, Сталина, смешная черная рамка с виньетками. Марго вспомнила угрюмого, молчаливого деда Гришу. Это его украденная жизнь лежала перед ней на покрывале. Можно попросить у Марии Тихоновны разрешения и вернуть ему документы, отправить Софье Ивановне, она передаст. Раза три-четыре в год, по праздникам, она отправляла открытки и Янковским, и Маломедовой, и Софье Ивановне. Подарить им книжку она не решилась, послала только Лиде, которая ответила восторженным письмом и пообещала, в очередной раз, приехать в гости.

Отложив грамоты, она достала со дна коробки самодельный, склеенный из двух тетрадных листов конверт, вытащила из него старый, чрезвычайно потрепанный и засаленный блокнот, открыла, перелистала. Внутри блокнота лежал профсоюзный билет, тоненькая, в четыре страницы всего книжечка в коленкоровом твердом переплете. Марго достала из стола папку с белорусскими материалами, вытащила фотографию с портретом Бабарыко, положила на кровать рядом с билетом и минуты три сидела и смотрела на разложенные на одеяле бумаги. Потом решилась, открыла профсоюзный билет. Фотография была крошечная, старая, мутная, выцветшая, и все же сомнений не было – узкие губы, узкий лоб, крупные острые уши, и взгляд, взгляд хищника в поисках добычи. Бабарыко. Выписан билет был на Марцинкевича Григория Казимировича. «Вот и все, – подумала она. – Вот и все».

Походив немного по комнате, она вышла, проверила, как там мать, выпила воды. Вернувшись, брезгливо, двумя пальцами сложила профсоюзный билет в конверт и открыла блокнот. В нем оставалось несколько страниц, остальные были грубо, неровно выдраны. На первых трех уцелевших страницах шли непонятные подсчеты, следующие две были исписаны откровенной дребеденью. Потом шел рисунок, то ли план, то ли карта, совершенно одинаковый рисунок на двух страницах, и на предпоследней странице шли столбиком биографические данные: родился, учился, женился, служил. Судя по всему, Марцинкевича, а не Бабарыко. Последний лист был пуст и очень грязен. Вздохнув, она перелистнула блокнот назад, преодолевая сильное, почти физическое отвращение, прочитала первую страницу:

42

Схр1

ЗЛ.

Зб. 14

К. 11

Ц. 9

М. 17

С. 12

СР.

К. 14

Ц. 8

М. 31

С. 14

Ю10

42 – это, видимо, год. «Схр» означает, скорее всего, сохранить или схоронить. Над тем, что означает «3Л» она думала довольно долго, пока, поднеся блокнот поближе к настольной лампе, не разглядела, что это не 3, а буква «З». Дальше пошло легче. Если «ЗЛ» – это золото, то «СР» – скорее всего, серебро. Какие вещи могут быть золотыми? Кольца, цепочки, браслеты, сережки, кубки, монеты. Они же могут быть серебряными. Если «Ц» – это цепочки, тогда «М» – монеты, «К» – кольца или кубки, «С» – сережки. Но что такое «З6». Она снова поднесла блокнот к лампе. Не «З6» – «ЗБ». Золотые. А серебряных «ЗБ» нет. И вдруг она поняла, вскочила, отбросив блокнот, обняла себя обеими руками, пытаясь унять дрожь.

– Ты что там, Рита? – слабым голосом спросила мать из-за стены.

– Ничего, ничего, показалось, что таракан, ты же знаешь, как я их боюсь. Только показалось, спи.

– Придумала тоже, чего их бояться, – проворчала, успокаиваясь, мать.

Марго подняла блокнот с пола и перелистнула – нужно было проверить свою догадку. На второй странице был другой год и другие цифры, на третьей и год был другой, и вместо «схр1» было указано «схр2».

Быстро перелистнув в конец, она принялась разглядывать карту и нашла и схр1, и схр2, и схр3. Ее снова начало трясти и немного подташнивало. Убрав блокнот обратно в конверт, она собралась сложить его в коробку, чтобы больше никогда не видеть, не трогать его и не думать о нем, и тут только заметила на самом дне коробки еще один лист бумаги, обычный тетрадный листочек в клеточку, сложенный в четыре раза. Она достала его, развернула и прочла три строчки, написанные корявым крупным почерком редко пишущего человека:

«Настоящим я, Собко Василий Федорович, шофер автобазы № 12, подтверждаю, что было получено от гражд. Марцинкевича 2500 (две тысячи пятьсот) рублей за оказанные услуги.

Число. Подпись».

Пожав плечами, она собралась уже сложить листок обратно в коробку, но что-то зацепило взгляд. Не понимая, она перечитала еще раз, и еще. Изучила внимательно подпись и число, потом, не веря своим глазам, не веря себе, достала из стола фотографию родительского памятника. 24 июля 1954 года. Расписка была выдана 25 июля.

Шуметь было нельзя, чтобы не разбудить мать. Она уткнулась лицом в подушку, так плотно, что начала задыхаться, но подушки не отпускала, чтобы заглушить страшный, звериный крик, что рвался наружу. Думать она смогла только под утро. Зачем Бабарыко понадобилась эта расписка? Чтобы шофер не мог его шантажировать и не мог на него настучать, наверно.

Утром, наскоро накормив мать, она бросилась к телефону, выяснила в справочной номер двенадцатой автобазы, позвонила и, представившись корреспондентом газеты «Вечерний Корачев», сказала, что собирает материал о шоферах-героях труда послевоенного времени и ее интересует Собко Василий Федорович. Трубку несколько раз передавали из рук в руки, пока не дошли до главного начальства, которое неторопливым баритоном объяснило ей, что личные дела сотрудников на руки не выдаются, а у него, у начальства, совершенно нет времени заниматься всякой ерундой. Марго поставила на стул возле матери завернутую в одеяло тарелку с пюре и котлетой, на другой стул поставила телефон, строго-настрого наказав матери чуть что сразу звонить, пообещала, что вернется не поздно, и помчалась на работу. Из библиотеки она позвонила Глебу, велела после работы идти к матери, потому что, возможно, сама Марго немного задержится. В обеденный перерыв она выбежала на улицу, поймала такси и поехала на автобазу. Начальника отдела кадров не было на месте, все шоферы были в рейсах, а девушка-диспетчер на входе Василия Собко не знала и пропустить Марго внутрь категорически отказалась, ни к начальству, ни в ремонтные мастерские.

Она поплелась на улицу, к ждущему такси. Возле ворот сидел пожилой мужик в синем комбинезоне, потягивал чай из огромной кружки. Мужик глянул на нее с любопытством и сказал:

– Чего-то ты напутала, барышня. Васька Собко ударником отродясь не был. Уголовник был и пьянь. Он и работал-то тут три месяца всего. Полно народу на целину уехало, не хватало шоферов, вот и взяли. А потом раз – и на работу не вышел, ни книжки трудовой не забрал, ни расчету не сделал. Был и нет. А ты говоришь – передовик, ударник. Шваль он запьянцовская, а не ударник.

– А когда это было, когда он ушел с работы?

– Это я тебе точно скажу. Аккурат в мое рождение. Я почему помню – всех мужиков позвал, а его не хотел, уж больно дрянной был человечишко, как выпьет, сразу куражиться пойдет. А не позвать – обидится. Надумал позвать, а тут свезло мне, аккурат в этот день он на работу-то и не вышел.

– Но когда, когда у вас день рождения?

– Так летний я, июльский, двадцать пятого мое рождение будет. Эй, что с тобой, барышня, ты ж на ногах не стоишь? Нашла из-за чего огорчаться, мы тебе этих ударников столько сыщем. Вот хоть меня возьми, я тут тридцать лет… Эй, ты чего? Надо же, прямо побелела вся.

Если бы она не велела таксисту подождать, неизвестно, что бы с ней случилось. Но она велела, и когда вышла за ворота автобазы и пошла, не видя куда, не думая зачем, водитель окликнул ее. Она послушно села в машину, водитель спросил: «Обратно едем?» и тронулся с места, не дожидаясь ответа. Народу в библиотеке было мало, и, оставив Татьяну Владимировну, вечную свою напарницу, в зале одну, Марго спустилась вниз, в хранилище, села на пол возле батареи и долго сидела, глядя на выцветшие узоры старого линолеума. Батарея впивалась ей в спину, резала ее на части, но ни встать, ни отодвинуться не было сил.

Четыре года назад, когда мать все рассказала ей и она начала распутывать, разматывать клубок собственной жизни, казалось, что стоит только распутать, размотать, и жизнь снова придет в равновесие, станет ясной и понятной. Казалось, разобравшись во всем до конца, она с легкостью сможет решить, кем ей быть и как жить.

Клубок размотался. Она знала, как жили ее родители, знала, где жили и как познакомились, знала, как погибли, когда и почему. Она помнила мамин голос, знала наизусть колыбельную, которую пела ей мама. Воспоминания, письма и фотографии – все то, что обычно связывает человека с семьей, делает его частью рода, – все это было у нее, но ощущение жизни над пропастью, над пустотой меж берегов, не уходило, напротив, делалось все сильнее, и ни один берег не был своим.

Мысль, что кольца, серьги, браслеты до сих пор лежат в земле спрятанные, зарытые палачом, мешала думать, мешала дышать. Хотелось все бросить и уехать в Белоруссию, найти в лесу тайники, сдать в музей или в архив или раздать потомкам, если они остались, эти потомки. Но ехать было нельзя, держала мать, держал Глеб. Еще держал страх, что она сама окажется таким потомком, раскопает в лесу бабушкины серьги или дедушкино обручальное кольцо.

III

Люська заглянула в хранилище, поджала губы, но ничего не сказала, ушла. Права, на работе надо работать. На работе надо работать, дома надо делать домашние дела, заботиться о близких, на праздники надо покупать подарки и накрывать на стол. И почему-то вся эта суета – подарки, стирки, работа – кажется всем важнее того, что происходит с человеком внутри. Человека судят по делам, просто потому что дела заметны, их легко сравнивать, выстраивать вершителей этих дел в иерархическом порядке, чтобы идущие впереди могли гордиться, а идущие сзади знали, куда идти. А если она не хочет туда идти?

Она поднялась, села за стол и принялась подклеивать старые книги. Монотонная эта работа вроде и не занимала голову, но требовала точности и аккуратности, а посему не оставляла места для посторонних размышлений. Четыре часа спустя она расставила отремонтированные книги по полкам и пошла домой, выйдя через черный ход, чтобы ни с кем не говорить и ничего не объяснять. Перед уходом она позвонила матери, выяснила, что Глеб уже там. По дороге зашла в кооперативный магазин, купила ветчины и сыра – Глеба надо было чем-то кормить.

Дома она застала картину настолько идиллическую, что ей стало смешно. Глеб, повязавшись материным старым фартуком, готовил ужин. Мать сидела в своем любимом углу, пила чай и давала ему указания:

– Помельче, помельче кроши. Теперь посоли. Огонь убавь.

Жареная картошка получилась отменная, на ветчину мать покосилась, но кусочек взяла, съела, жмурясь от удовольствия, и Марго опять, в который уж раз за сегодняшний день, стало нестерпимо жалко ее.

Вымыв посуду и смахнув крошки со стола, Марго сказала:

– Значит, так. Мама, тебе после больницы одной оставаться нельзя. Нужно съезжаться, но это займет время. Пока что или ты переедешь к нам, или мы переезжаем к тебе, как тебе удобнее. Я перейду работать во вторую смену, буду с тобой по утрам. Глеб постарается возвращаться не поздно. Через месяц-другой ты окрепнешь, там снова поговорим.

– Не поеду я никуда, и не нужен мне никто, – фыркнула мать. – Вот еще выдумала тоже.

– А как же твои встречи с читателями, все это? – спросил Глеб.

– Не так уж их много, этих встреч, можно сделать перерыв.

Он пожал плечами, явно не соглашаясь, но говорить ничего не стал.

– Значит, все, живем здесь, – решила Марго.

Ночевать остались у матери. Ночью, ворочаясь в спальнике на полу – на кресле они вдвоем не помещались, – Глеб предложил:

– Может, лучше сиделку наймем?

– Лучше, – сказала Марго. – Есть только три небольших препятствия: где взять сиделку, где взять на нее денег и как убедить ма… Подожди, Глеб, ты гений.

– Да? – удивился он.

– Женя же есть. Женя Гохберг. Можно попросить Женю Гохберг. Заплатить, конечно, и потом, она сможет жить здесь. Мать ее давно звала, она все стеснялась, а теперь такая причина убедительная.

С этим под утро и уснули.

Женя согласилась на удивление легко, но решительно отказалась брать деньги. После долгих уговоров сошлись на том, что, ничего не получая, она ничего и не платит, все домашние расходы, включая всю еду, оплачивает Марго. Марго же сидит с матерью с утра, приходит к семи, чтобы отпустить Женю на занятия, уходит в час на работу, в надежде, что к двум уже вернется Женя. В те дни, когда у Жени были занятия после обеда, Глеб, работавший недалеко, обещал забегать, посматривать.

Все складывалось удачно, лучше некуда, и все-таки у нее было тяжело на душе. Каждое утро, открывая двери, она задерживала дыхание и выдыхала только тогда, когда мать, спавшая очень чутко, откликалась: «Это ты, Рит?» Но прошел месяц, второй, врачи на регулярных осмотрах мать хвалили, да и сама Марго видела, что мать постепенно возвращается в прежнее свое ворчливо-деятельное состояние и ведет с Женей борьбу за каждую вымытую тарелку и подметенную половицу. И все же, когда Глеб заговорил об отпуске, Марго не сомневалась: он должен ехать один. Он давно мечтал об этом походе, Алтай – очень красивые места, это его первый четырехтысячник, надо ехать. А она свое наверстает, когда-нибудь.

В середине июня Глеб уехал. Женя сдавала сессию, ночевала в общежитии, и Марго перебралась к матери. Терпеливо выслушивала рассуждения о том, что мужика нельзя отпускать одного, а семья без детей – не семья, варила обеды, мыла полы, ходила на работу. По Глебу она совсем не скучала, и это было неправильно, но поделать с этим она ничего не могла. Думала она большей частью об истории с родителями, которую аккуратно, хронологически, только известные имена, события и даты, записала в специально купленную общую тетрадь. Думала о том, что надо бы вернуть коробку Марии Тихоновне и поговорить с Игорем; о том, что надо съездить в Белоруссию; о том, что новый цикл рассказов продвигается плохо, а новая повесть заброшена и дальше первой главы так и не сдвинулась, – о чем угодно, только не о Глебе. Спала она плохо, полночи ворочалась, прислушиваясь к материному дыханию, стараясь не пропустить момент, когда мать посреди ночи отправится в туалет. По ночам мать ходила намного хуже, уже падала дважды, один раз очень сильно ударилась, правый бок распух, пришлось везти ее на рентген. Марго купила колокольчик, велела матери звонить, когда потребуется встать, но мать жалела ее, не звонила, и приходилось спать вполуха и вполглаза. Через три дня после Глебова отъезда мать не встала ночью. Марго сквозь сон удивилась, долго выбиралась из дремоты, наконец выбралась, встала, подошла к матери – мать не дышала, но была еще теплая. Марго вызвала скорую, попробовала сделать матери искусственное дыхание, как учили на курсах в университете, понимая между вдохами и выдохами, что все напрасно, бесполезно, и не имея мужества остановиться. Приехала скорая, врач, пожилой толстый дядечка, взял ее за руку и отодрал от матери. Потом он долго объяснял ей, что надо делать, Марго согласно кивала, ничего не понимая и не запоминая.

– Есть кто-нибудь еще, кто бы мог этим заняться? – спросил он.

– Нет, – сказала Марго, – никого больше нет.

Утром она позвонила Ленке. Приехал Серега и как-то быстро, ловко все уладил. До Глеба дозвониться не удалось, он уже ушел на маршрут.

Провожали мать всего десять человек: Марго с Женей Гохберг, Ленка с Серегой, соседка сверху, материна подружка тетя Галя, заведующая из детсада Александра Николаевна и три воспитательницы. Было странно и грустно думать, что, прожив достаточно долгую – почти шестьдесят лет – жизнь, мать была небезразлична только десяти людям на всем белом свете.

После похорон пошли домой, где хозяйничала Ленкина мать, расставляла на столе тарелки с кутьей и блинами, графины с компотом. Заведующая встала, начала рассказывать, каким хорошим человеком была мать, но говорила вяло, пустыми казенными фразами, никого не задевая. Выпили за упокой души, заведующая села, и самая пожилая, старше матери, воспитательница вдруг сказала негромко:

– Как жалко Тонечку, так жалко, она такая была жизнью удивленная, так ей жить нравилось.

Марго зажмурилась, прижала ко рту кулак. Нельзя была сказать о матери лучше и точней, но за шумом застольных разговоров никто этих слов не расслышал, а через полчаса говорили уже совсем о другом, Ленка с Серегой о детях, Ленкина мать с тетей Галей и соседкой – о каких-то рецептах, воспитательницы – о проверке из роно. Время от времени кто-нибудь спохватывался и принимал серьезный печальный вид, его собеседники тоже замолкали ненадолго, но матери не было за этим столом, это Марго чувствовала с абсолютной ясностью.

Посидев пару часов, гости ушли. Остались Марго и Женя. Вдвоем они убрали в холодильник остатки еды, перемыли посуду, подмели пол.

– Если можно, я до сессии останусь, после сессии съеду, – попросила Женя.

– Зачем? – удивилась Марго.

– Но как бы я вам больше не нужна…

– Матери было бы очень приятно, если бы ты осталась. Она любила тебя.

Женя пробормотала «спасибо», быстро, почти незаметно вытерла кулаком слезы.

Ночью, лежа без сна, она вдруг осознала ясно и четко: матери нет, нигде нет и никогда больше не будет. Вскочила, заметалась по квартире, собирая вещи, но не было ни рюкзака – его взял Глеб, ни чемодана, что хранился у матери. Она села на пол возле окна и так и просидела до утра, тупо глядя, как медленно, постепенно рассеивается тьма. Когда рассвело, схватила телефон, позвонила Люське, предупредила, что берет отпуск на неделю за свой счет. Люська начала недовольно: «Я так не могу работать…», осеклась, сказала нехотя: «Ладно, хорошо». Потом Марго позвонила Жене, предупредила, что скоро придет за чемоданом. Заодно надо было забрать голубую шкатулку и прочие бумаги – больше тянуть было нельзя, надо было поговорить с Игорем и вернуть все Марии Тихоновне. В семь утра она уже стояла у материного подъезда. На звонок никто не ответил, она открыла дверь своим ключом, вошла. Жени дома не было. Марго пожала плечами, прошла на кухню, потрогала чайник – теплый. Достав с антресолей чемодан и обтерев его носовым платком, она сложила в чемодан шкатулку и бумаги и решила Женю не дожидаться, а написать ей записку. Вернувшись в свою комнатушку, она взяла лежащую на столе тетрадь, собираясь выдрать из нее листок. Тетрадь была вся исписана непонятными странными буквами, напоминавшими рыболовные крючки. Слова шли в столбик, возле каждого в квадратных скобках по всем правилам филологической науки шла транскрипция. Марго попыталась вспомнить, на каких языках специализируется Женя, вроде бы на романских, а эти крючки явно похожи на что-то восточное, персидское, арабское. Наверно, семинар какой-то или факультативный курс. Она совсем было собралась положить тетрадь на стол, но услышала, как открывается входная дверь. В комнату влетела Женя, в руке у нее была авоська с батоном.

– Я за булкой… свежей… к чаю, – пытаясь отдышаться, начала она и вдруг замолчала, заметив в руках у Марго тетрадку. Лицо ее пошло некрасивыми бурыми пятнами. Марго хотела извиниться, но Женя молчала, и было неловко нарушать это напряженное непонятное молчание. В тетрадке не было ничего личного, только слова в столбик, обычные простые слова: стул, стол, девочка, мальчик, и Женино замешательство было совершенно непонятно, разве что личное было на других страницах.

– Я просто хотела вырвать листок, оставить тебе записку, я не читала, – наконец объяснила Марго.

– Только пожалуйста, пожалуйста, не говорите маме, – попросила Женя.

Марго уже хотела спросить о чем, но взгляд упал на тетрадку, на первое слово в самом верху столбика, на его латинскую транскрипцию «shalom». Четыре года назад, когда все обнаружилось, она отправилась в городскую библиотеку, почитать что-нибудь о еврейском мире, чьей частью так неожиданно оказалась. Библиотекарша предложила ей увесистый коричневый томик с серебряной надписью по корешку «Шолом-Алейхем». Томик она не осилила, слишком много непонятного было в этих рассказах, и смешными они ей не показались, хотя библиотекарша уверяла, что это очень смешная книга. Но предисловие прочитала внимательно и слово «Шалом» запомнила.

– Я имею право знать свой родной язык, – после долгой паузы сказала с вызовом пришедшая в себя Женя.

– Да, конечно, – рассеянно подтвердила Марго.

Это было открытие, и оно поразило ее. Та жизнь, которую она искала, о которой расспрашивала Нонну Семеновну, в которую пыталась проникнуть, чтобы понять, шла где-то совсем рядом, а она и не подозревала и попытки свои давным-давно забросила.

– У тебя есть учитель? – спросила она.

– Зачем вам это знать?

– Я отвечаю за тебя перед твоей мамой.

– Абсолютно нет. Мне двадцать лет, мне не нужна ничья опека, – отрезала Женя, разворачиваясь к двери.

– Подожди, – попросила Марго. – Ты ведь все равно собиралась пить со мной чай. Давай попьем чаю.

– Рассчитываете выудить из меня информацию?

– Нет, хочу рассказать тебе одну очень длинную и довольно печальную историю.

Глава 10

I

Вернувшись домой, она сфотографировала старенькой «Сменой» – «Зенит» Глеб взял в поход – все бумаги из голубой шкатулки. Проявив пленку, напечатала по три копии с каждого снимка, и только убедившись, что все документы на фотокопиях хорошо видны и легко читаются, позвонила Игорю.

С их последней встречи прошло полгода, но, взяв трубку, он тут же спросил, будто продолжая недавний разговор:

– Ну что, как вам бабка моя?

– Очень понравилась.

– Чем это?

– Простая, милая, добрая. Очень скучает по тебе. Хочет встретиться.

– Зачем?

– Затем, Игорь, что, кроме тебя, у нее никого нет. Ей больше некого любить.

– Может и не любить.

– Она не может.

– Она меня и не знает вовсе.

– Она нянчила тебя два года. Ты не помнишь, но она-то помнит. Между прочим, пока ты учился в школе, она каждый месяц приезжала на тебя посмотреть. В магазине напротив пряталась.

– Это она сказала?

– Да. И очень просила передать тебе, что ждет.

– Не поеду я, – отрезал он. – Если бы не она, все по-другому было бы. Если бы не она с этим…

– Игорь, люди делают ошибки. Она очень дорого заплатила за свою. За что ты наказываешь ее, зачем? Тебе плохо, ей плохо, у вас общая боль, общие потери.

– Она мою маму никогда не любила.

– Я не знала твоей мамы, но, мне кажется, любая мать была бы рада тому, что у сына есть любящая бабушка.

– Это она вас просила, что вы так стараетесь, уговариваете?

– Она просила. Но дело не только в ней. Встретиться – это правильно и для нее, и для тебя.

– Нам говорить не о чем.

– А тебе и не нужно говорить. Она сама тебе все расскажет о себе, об отце твоем. Подумай, Игорь, она немолода, когда она уйдет, никто, ни один человек на свете не сможет тебе этого рассказать.

– Я подумаю, – буркнул он. – Спасибо.

О том, кем же на самом деле оказался его дед, он не спросил, а она не сказала.

Повесив трубку, она написала Глебу записку: «Мама умерла, я в Белоруссии, вернусь – расскажу», взяла стоявший у двери чемодан и поехала на вокзал. Записка была дурацкая, и жизнь была дурацкая, тоскливая, пустая, невыносимая, и сбежать далеко-далеко казалось единственным выходом.

То ли кто-то сдал билет в последний момент, то ли отменилась какая-то бронь, но место ей досталось хорошее, нижняя полка в купейном вагоне. Она тут же поменялась с пожилой соседкой, забралась на верхнюю полку, достала карту Могилевский области, раздобытую еще перед прошлой поездкой, и весь вечер, пока проводница не потушила свет, разглядывала ее, пытаясь найти участок, нарисованный в блокноте. Весь ее походный опыт говорил, что верить туристическим картам нельзя, да и масштаб вряд ли совпадал. И все же она надеялась, методично, сантиметр за сантиметром, осматривала карту, сравнивала изгибы дорог и рек с линиями чертежа, медленно поворачивала фотографию по часовой стрелке, пока не закончила полный круг, но так ничего похожего и не нашла.

Утром, оставив чемодан на Белорусском вокзале, она долго моталась по центру Москвы, обходя все известные с прежних поездок книжные магазины: с Тверской на Кузнецкий Мост, оттуда на Новый Арбат и на Смоленскую площадь. Более подробной и точной карты нигде не было. Ночью в поезде она составляла план. Надо было решить, с чего начать, куда ехать: в Брицовку или в Кленовичи. Брицовка – это Маломедова, Кленовичи – Софья Ивановна. И та, и другая могут помочь, каждая по-своему. С Лидиной бабушкой было проще, но Бронислава Иосифовна больше знала, и Марго решила начать с Брицовки. Прямо с поезда она отправилась на автовокзал и три часа ждала автобуса в Остренск. Из Остренска, не желая еще три часа ждать автобуса, она добиралась на попутках. В ранних сумерках на окраине Брицовки спрыгнула с подножки грузовика, ехавшего на главную усадьбу, помахала рукой веселому дембелю-водителю и пошла по пустой пыльной улице. У знакомой калитки остановилась, пригладила волосы, одернула блузку и постучала. Никто не ответил, она открыла калитку, прошла по узкой дорожке к дому, постучала в дверь. Никто не ответил и здесь. Она постучала громче, оглянулась в растерянности, обошла дом кругом. Маломедова сидела на толстом чурбаке в дальнем углу сада, у забора, смотрела на речку. На коленях у нее лежал большой блокнот. Время от времени она чиркала в нем карандашом, отрывистыми короткими движениями.

Марго кашлянула, Маломедова повернулась. За прошедшие четыре года она почти не изменилась, только сходство с птицей стало отчетливей, различимей. Марго она узнала сразу, кивнула коротко, заметила без удивления:

– Я знала, что вы что-нибудь найдете. Терпение у вас есть, нужно было везение. Повезло?

Нагнувшись, она подняла из травы палку, встала и пошла к дому, сильно, сильней, чем раньше, припадая на левую ногу.

Марго пошла следом. В доме тоже все было по-прежнему, только на книжных полках стояло несколько новых томиков. Уселись пить чай с сушками. Бронислава Иосифовна не спрашивала, Марго тоже молчала, уминала сушки, вдруг вспомнив, что сутки ничего не ела. Маломедова вздохнула, попросила:

– Принесите-ка из погреба картошки. У меня масло постное есть, огурчики малосольные, лук с грядки. Сейчас пир устроим.