Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

– А если у меня не получится?

– Получится. Получается у всех, кто хочет. А у тебя есть для чего хотеть.

– Для чего?

– У тебя нет корней. Только так ты можешь их прорастить. Не зря же говорят – абсорбция. Пропустить сквозь себя эту жизнь.

– Меня это слово еще в аэропорту удивило, абсорбция. Израиль нас в себя впитывает, абсорбирует, разрастается, а люди? С нами что? Нас не остается?

– Не страна тебя впитает, а ты ее. Наоборот, понимаешь? Еще раз говорю, у тебя есть ради чего.

– Это ради тебя, что ли?

– Да, – серьезно сказал он. – Я просто находка для одинокой женщины за тридцать.

Марго подняла бровь, и он не удержался, захохотал, сгреб ее в охапку и потащил с балкона в комнату.

Рано утром он уехал на работу, и следом, с первым автобусом, она уехала в Иерусалим. Здоровалась с городом как со старым знакомым, гладила его длинноигольчатые раскидистые сосны, бродила по его переулкам, вдыхала его сухой, знойный цитрусовый запах, привычно ощущала жар его камней. Гуляла по старым кварталам, постояла у Стены Плача, вглядываясь, прислушиваясь, словно ожидая ответа, потом отправилась к мельнице Монтефиори, на смотровую площадку, откуда открывался весь город, церкви и минареты, Масличная гора и башня Давида. Постояла у ветряной мельницы, сто лет назад построенной чудаком-богачом, решившим, что в Иерусалиме для нее хватит ветров. Прошлась по коротким улочкам Ямин Моше, так буйно и ярко заросшим цветами, что казалось – именно цветы, не люди, и есть их главные обитатели. Спустилась вниз, в долину, к раскопкам, долго и внимательно их разглядывала. Раскопки ей не нравились, в них было что-то бесстыдное, они были похожи на операционный стол, словно кто-то город разрезал и теперь тщательно изучал его внутренности. Пройдя вдоль стен, она вернулась в старый город, нырнула в незаметный проход между лавок, поднялась на крышу, присела на корявый корень старого фикуса и сидела до темноты, наблюдая, как истончается, тает узкая желто-розовая полоска на горизонте и земля смыкается с небом. Вернувшись с последним автобусом, сказала взъерошенному нервному Борьке, стоявшему у окна с телефонной трубкой в руках:

– Я решила, Бобрик. Я согласна.

Перед свадьбой надо было встретиться с раввином, чтобы получить разрешение. Раввин смотрел на нее с сомнением, перебирал бумаги, качал головой. Он говорил по-русски, и Марго сказала ему:

– Послушайте, меня звали в Союзе Маргарита Бородина, у меня в паспорте было написано, что я русская, меня напечатали в центральном издательстве, по моей книге сняли фильм. Если бы я не была еврейкой, зачем бы я приехала сюда, в страну, где моя профессия бессмысленна, мои книги некому читать, а мой фильм никому не интересен?

Раввин продолжал качать головой, и Марго, зная, как важно и для Борьки, и для его родителей получить это идиотское разрешение, вспомнила:

– Я знаю песню на идиш, которую мне пела мать. Хотите, спою?

– Спойте, – неожиданно сказал раввин, и Марго запела:

– Шлоф майн фейгеле, маз цу дайн ейгеле…

Допела до конца и сказала ему, сдерживая слезы:

– Все. Больше у меня ничего нет.

Он вздохнул, вышел из комнаты, потом вернулся с другим человеком, таким же бородатым, в таком же черном лапсердаке и такой же черной широкополой шляпе.

– Зе беседер^[10], – сказал человек, внимательно осмотрев Марго. – Зе беседер.

Свадьбу устраивать не стали, просто поставили хупу во дворе большого красивого дома под Иерусалимом, где жило Борькино шумное веселое семейство. Держали хупу Борькины приятели и Яша, а под ней, под взятым из синагоги бархатным красным покровом с золотыми кистями, стояли Марго, Борька, его родители и раввин. Раввин что-то читал нараспев, Марго понимала плохо, мир вокруг казался зыбким, текучим, шатким, как бывает во сне. На груди под платьем она спрятала фотографию, единственную, что у нее была, и казалось, что от фотографии исходит тепло, почти жар. Когда раввин кончил читать и Борька раздавил завернутый в фольгу стакан, с песнями вошли в дом, где был накрыт стол. Марго ускользнула в ванную, отвернула край выреза, заметила на груди под фотографией розовое прямоугольное пятно и засмеялась сквозь слезы.

В начале апреля Борька вдруг попросил:

– Слушай, тут приезжают люди, их надо поводить по Иерусалиму, а у меня совершенно нет времени.

– Какие люди?

– Из России.

– Почему их нужно куда-то водить?

– Это полезные нам люди, – уклончиво ответил он. – Поводишь?

– Есть же профессиональные экскурсоводы, очень хорошие, – удивилась Марго, успевшая многих услышать в своих иерусалимских прогулках.

– Есть, – согласился он. – Но было б лучше, если бы ты. Я тебе дам полный маршрут.

– Ты хочешь меня выгулять таким странным образом?

– И это тоже. Но я на самом деле предпочитаю не вмешивать экскурсоводов. По разным причинам.

«По разным причинам» – это была ключевая фраза. После нее расспрашивать было бессмысленно и бесполезно.

– Не надо мне маршрута, – сказала Марго, – я сама знаю.

– Их нужно забрать из Тель-Авива. Возьми машину.

– Но я еще ни разу не ездила в Иерусалим.

– На первом шоссе трудно заблудиться.

– Нет, – сказала Марго. – Если уж я их веду, то мы поедем поездом и ходить будем ногами. И мне нужно три дня, чтобы подготовиться.

Полезных людей было двое. Оба среднего роста, неприметно-приятной наружности, с темными, коротко стрижеными волосами, в солидных серых костюмах, удивительно бесцветные, словно прозрачные. Различала их Марго по голосам: у одного был глубокий сочный баритон, у другого неприятно резкий сухой тенор. Ходить они умели, слушали внимательно, смеялись в правильных местах и вообще были бы идеальными туристами, если бы не ощущение, что она сама и ее рассказы – не более чем повод к чему-то или способ добиться чего-то.

Вечером они пригласили ее в ресторан, Марго привела их в крошечный ресторанчик в самом центре Маханей Иегуда, главного иерусалимского рынка, и полчаса под рыночный шум и гам развлекала иерусалимскими историями, старательно не замечая их скептических переглядываний. Только когда принесли храйме, когда оба попробовали и баритон восторженно причмокнул, она спросила, нравится ли.

– Мм-м, – сказал баритон. – Божественно.

Тенор молча кивнул, подтверждая.

– Первое израильское правило, – засмеялась Марго. – Не суди о ресторане по тому, как он выглядит.

– Слушайте, у вас такой превосходный русский, – сказал баритон. – Вы недавно приехали?

– Я филолог. Даже писатель в некотором роде, – сказала Марго и осеклась.

– Писатель? – оживившись, спросил баритон.

– Бывший. Это было давно. Хотите кофе?

– Хочу. А в каком жанре вы пишете?

– Писала. Для детей. В той жизни. Пойдемте, кофе мы будем пить в другом месте. Кстати, рекомендую к кофе сфиндж.

– Это что такое? – спросил тенор, но баритон перебил:

– Может, я вас читал, как ваши книги называются?

– Сфиндж – это такой пончик с дырочкой, из очень вкусного теста. Марокканское блюдо.

– Почему вы все время увиливаете от ответа? – удивился баритон. – Вам неприятно об этом говорить?

– Все это дела давно минувших дней, к чему ворошить старое.

– И все-таки?

Марго взяла из протянутой тенором пачки нужную сумму, расплатилась, встала из-за стола.

– И все-таки? – повторил баритон.

– У меня вышла только одна книга.

– Какая?

– «На холме и под холмом», – понимая, что он не отстанет, пробормотала Марго.

– Но позвольте, я ее прекрасно помню, только автором там значится… э-э-э… вспомнил. Бородина, Бородина Мария или Марина.

– Маргарита. Это мой псевдоним, – неохотно сказала Марго.

– Между прочим, прекрасная книга, подарил ее племянникам, но и сам прочитал с удовольствием. И что же, вы с тех пор больше ничего не написали?

– Почему вас это так интересует? – не выдержала Марго. Прозвучало резко, и она добавила на всякий случай: – Пожалуйста.

– Еврейская тема меня всегда интересует, – сказал он, и тенор хмыкнул насмешливо. – Так что же, есть у вас что-нибудь в загашнике?

– Я не уверена, что вам это будет интересно.

– А вы дайте мне почитать.

Всю дорогу в Тель-Авив он расспрашивал Марго о книге и уговаривал дать ему почитать. Всю дорогу из Тель-Авива домой она жаловалась Борьке. Борька сначала хмурился, потом засмеялся, сказал:

– Ладно, попрошу его, чтобы не приставал.

Марго замолчала и молчала до самого дома. Молчала и дома. Молча приготовила ужин, молча вымыла посуду и уселась на балконе с сигаретой. Борька завалился на диван с книжкой, но она все время чувствовала на себе его взгляд поверх книжки, внимательный и печальный.

На второй день она повела гостей по своим любимым местам. От мельницы, через Мишкенот Шаананим и Ямин Моше к ИМКА, к Русскому подворью, оттуда в Нахлаот, в кружение по узким улочкам под затянутыми зеленью балконами и арками, под гранатами и лимонами, под бугенвиллеей и жакарандой. Из кафе и пекарен пахло свежим хлебом и пряностями, в синагоге басовито гудели молитву, на углу скрипач наяривал «Хава Нагила», притоптывая ногой для большей ядрености. Сидящие на лавочках в крошечных сквериках смуглые большеглазые старики с длинными пейсами, заплетенными в тугие косички, смоляно-черные или седые, провожали их долгими взглядами. Гости крутили головами, баритон спросил, можно ли сфотографировать стариков, Марго перевела, самый старый, белоснежно-седой, равнодушно-величественно кивнул. Тенор больше фотографировал цветы, деревья, дома. Вечером, когда Марго провожала их до гостиницы после чолента и тейгелах в тель-авивском «Сендере», баритон сказал задумчиво:

– Хотел бы я так вжиться в чужую страну.

Тенор хмыкнул, Марго промолчала.

В последний день они гуляли по Масличной горе, ходили по храмам и монастырям, оттуда спустились в Гефсиманский сад, внизу их ждал Борька. В светлых быстротечных израильских сумерках, перед самым закрытием, они были в саду почти одни, только пожилая пара истово молилась, стоя на коленях в углу, да монах-францисканец в коричневом хабите, подвязанном белой веревкой с тремя традиционными узлами, стражником стоял у стены. Древние оливковые деревья, серебристо-седые, с толстыми стволами, похожими на клубки переплетенных змей, едва слышно шелестели листьями, крошечные зеленые шарики вызревающих маслин покачивались на ветках, городской шум едва доносился из-за каменной стены. Время исчезало, растворялось на глазах. Марго рассказывала о странном бородатом человеке в длинной белой рубахе и темной накидке, что молился ночью в этом самом саду две тысячи лет назад, бродил меж этих самых деревьев, сидел на этой самой земле. Рассказывала, что оливы не умирают, просто новые побеги, новые поросли приходят на смену старым, вытесняют их, замещают, и дерево продолжает жить. Рассказывала о храме под печальным названием «Моление о чаше». Все трое слушали, не задавая вопросов, и было совершенно непонятно, слушают они или думают о своем, о вечном, о чем только и дóлжно думать людям в этом саду.

Когда она кончила говорить, они еще некоторое время молчали, и Марго дернула Борьку за рукав, чтобы сказал что-то, дал знак. Он покрутил головой, словно освобождаясь, сбрасывая невидимые путы, потом прошептал:

– Послушай, я сейчас что-то понял.

– Что?

– Кажется, ты нашла себе профессию.

Ответить она не успела, тенор спросил:

– Но это же не ваш Бог, не еврейский?

– Не еврейский, – согласилась Марго. – Для евреев он и не Бог вовсе. Просто часть мировой культуры, огромная прекрасная часть.

– А вы в Бога верите? – поинтересовался баритон.

– Я агностик. Мне кажется, что человек не может знать ответа на этот вопрос. Не может и не должен. Но если Бог есть, то он один для всех. Не может быть отдельного бога для индусов, для евреев, для китайцев. Мир един – и Бог един. И неважно, как его зовут, Яхве, Аллах или Судьба.

Он крякнул, но ничего не сказал. Борька за его спиной показал ей большой палец.

Обратно в Тель-Авив машину вел Борька. Марго вышла недалеко от дома, баритон выскочил следом, еще раз поблагодарил, поцеловал ей руку. Через два дня Борька сказал, что они уехали.

Вдруг позвонил Арье. Они не виделись со свадьбы, но изредка перезванивались. В последние три месяца он исчез, и Марго мучила совесть, что никак она до него не доберется. Он лежал в больнице, просил приехать. Она отменила все дела и поехала в Хайфу.

– Моя бывшая жизнь схватила меня. Я хотел смотреть опять на ваше лицо. Как вы живете? – сказал ей высохший, похожий на мумию старичок, лежавший на больничной койке. От Арье в нем оставался только голос.

Изо всех сил стараясь не плакать, Марго рассказала, как живет.

– Я искал дальше, – сказал он ей. – Я нашел важный факт. Я хотел смотреть его вместе с вами. Но теперь вы будете смотреть одна.

Марго не выдержала, разревелась. Он ухватил ее за руку скрюченной птичьей лапкой, протянул клочок бумаги, велел:

– Плакать ни варто. Надо удалять печаль. Будете читать, когда я уйду в свой мир.

Через три дня он умер. Возвращаясь с кладбища, Марго достала из бумажника его записку, поехала по указанному адресу, вышла из машины, свернула налево, прошла метров пятьдесят по переулку, уперлась в параллельную улицу и встала, не понимая. Потом подняла глаза на указатель с названием переулка.

«Улица Якова Даяна (Рихтера), уроженца Белоруссии, павшего в боях за независимость государства Израиль», – было написано на указателе. Она покачнулась, ухватилась за столб с указателем. Из дома напротив выехал на велосипеде мальчишка лет шести-семи, начал ездить туда-сюда по переулку, с каждым разом подъезжая все ближе к ней. Она села на бордюр под указателем, глотнула воды из бутылки.

– Ты в порядке? – спросил мальчишка, остановившись напротив.

– Это улица моего дяди, – сказала она ему. – Представляешь, улица моего дяди.

– Неправда, – возразил он, – это улица моего дедушки.

Эпилог

– Сегодня у нас в студии интересный гость, точнее, гостья, – сказала ведущая и широко, приглашающе улыбнулась. – К нам пришла писательница Маргарита Бородина. Маргарита Алексеевна, вы автор нашумевшей книги «На холме и под холмом», по которой был снят одноименный фильм. Расскажите, где вы сейчас живете, чем занимаетесь.

– Я живу в Израиле, работаю экскурсоводом.

– Вот уже много лет о вас ничего не слышно. Связано ли это с вашим отъездом в Израиль или есть какие-то другие причины вашего продолжительного творческого молчания?

– Я хочу рассказать вам очень интересную историю, – стараясь говорить ровно и не слишком быстро, сказала Марго. – Двадцать лет назад я узнала, что я – приемная дочь. Мои биологические родители были евреями, вся моя семья и со стороны матери, и со стороны отца была уничтожена нацистами. В попытке найти хоть каких-то родственников я поехала в Белоруссию, где встречалась с очевидцами ужасов, творимых там нацистами вкупе с частью местного населения.

– Маргарита Алексеевна, – попыталась перебить ведущая, но Марго не остановилась, продолжила упрямо:

– С частью местного населения. И вот там, в Белоруссии, совершенно случайным образом мне в руки попал дневник пятнадцатилетней девочки, Рины Краверской.

– Вы хотите сказать, что эта девочка стала героиней вашей знаменитой повести «На холме и под холмом»? – быстро спросила ведущая, явно довольная тем, что разговор возвращается к книгам.

– Нет, – медленно, громко и четко и сказала Марго, незаметно, в кармане, сжимая в кулаке тоненькую серебряную палочку. – Я хочу сказать, что книгу «На холме и под холмом» написала Рина Краверская, четырнадцатилетняя еврейская девочка, сожженная нацистами. Я всего лишь слегка отредактировала ее дневник и считать себя полноценным автором никак не могу. Но мне тогда казалось, возможно, ошибочно казалось, что другого способа издать ее дневник не было.

У ведущей расширились глаза, оператор за камерой смотрел на Марго, раскрыв рот.

– Вина перед этой девочкой много лет тяготила меня, и я решила исправить совершенную несправедливость, написав продолжение, книгу «За холмами». Она была издана пять лет назад под именем Рины Краверской, – так же ровно и четко продолжила Марго. – Эта книга, насколько мне известно, тоже пользуется определенной популярностью, и это прекрасно, поскольку позволяет необыкновенно талантливой девочке, которая могла стать замечательной писательницей, появиться в русской литературе. Надеюсь, она в ней останется.

За камерой возник солидный усатый человек в костюме и при галстуке. Он отчаянно махал руками, делая ведущей некие таинственные знаки. Ведущая смотрела на него зачарованно. Марго откашлялась, ведущая вздрогнула, перевела взгляд на Марго, спросила:

– Маргарита Алексеевна, я бы хотела уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы утверждаете, что книга «На холме и под холмом» написана не вами, а некоей Риной Краверской, погибшей в пятнадцать лет от рук нацистов. А книга «За холмами», которую многие считали сиквелом, – она выговорила с удовольствием звучное модное слово, – на самом деле написана вами под псевдонимом Рина Краверская?

– Именно так, – согласилась Марго.

– Но почему вы решились рассказать об этом именно сегодня?

– Последние тринадцать лет я живу в Израиле, это мой первый визит в Россию, и, видя, насколько более свободной и открытой стала страна, я решила, что пришло время рассказать об этом публично. Спасибо вам за предоставленную возможность.

– Пишете ли вы что-нибудь сейчас? – торопливо спросила ведущая. – Героям «На холме и под холмом» четырнадцать-пятнадцать лет. Героям «За холмами» – семнадцать-восемнадцать. Не собираетесь ли вы дальше рассказывать об их жизни?

– Пока нет, – сказала Марго.

Усатый толстяк снова замахал руками, ведущая спросила, как Марго нашла Россию после стольких лет разлуки. Оставшиеся десять минут они с ведущей дружно обсуждали российские перемены. Едва выключили камеру, Марго вскочила со стула, поблагодарила ведущую, кивнула оператору и деловой походкой торопливо вышла из студии, мимо толстяка, ошалело смотревшего ей вслед. На улице она постояла в раздумье, дошла до ближайшего магазина, купила сыра, вина и вернулась в гостиницу. Открыв вино, она села с бокалом на подоконник, наблюдая за тем, как оранжевый диск то прячется за высотками напротив, то снова выплывает из-за них, с каждым разом опускаясь все ниже и ниже, пока не исчез совсем.

В темноте на ощупь она набрала междугороднюю, позвонила Ленке.

– Ну ты даешь, – сказала Ленка – Ты бы хоть предупредила, что ли.

– А ты что, смотрела?

– Да я на кухне возилась, Серега два ведра рыбы приволок, я солила. Включила телевизор, канал «Культура», а там – ты. Я аж по пальцу полоснула, чуть не отрубила.

– Ты же все это знаешь.

Пять лет назад пришло очередное письмо от Ленки. Теперь они писали друг другу открыто, ничего не боясь. Первый листок был исписан всякой жизненной мелочью, интересное начиналось на втором. «У нас тут совсем новые времена, – писала Ленка. – Хорошие или плохие, пока непонятно. Все как сумасшедшие ринулись в бизнес, даже Серега мечтает открыть завод по производству рыболовных снастей, представляешь? Люська Островская открыла свое издательство. Кстати, я отдала ей твою рукопись, ту, что ты мне оставила. Я ее читала четыре раза, и все четыре раза не могла оторваться и рыдала всю ночь. Серега тоже читал, не рыдал, конечно, но понравилось очень. Люська ужасно обрадовалась, сказала, что издаст, я с ней договор подписала, по твоей генеральной доверенности. Теперь сердись на меня сколько хочешь, но я все равно думаю, что поступила правильно. Такая книга не должна у меня в шкафу под полотенцами лежать, ее должны люди читать».

Марго повертела листок в руках, сложила обратно в конверт. Вечером показала Борьке, он почесал нос задумчиво, спросил:

– Сердишься? Радуешься?

– Да нет, – удивляясь самой себе, сказала Марго. – Просто судьба.

В ответном письме она не написала ни слова о книге. Ленка тоже перестала об этом писать.

– Ты же все это знаешь, – повторила Марго.

– Одно дело по секрету знать, а тут раз – и на всю страну, – возразила Ленка.

– Как я смотрелась?

– Нормально смотрелась. Ведущая словно микрофоном подавилась, а ты нормально смотрелась. Как ты туда попала?

– Глеб помог. Я обратилась к его лучшим чувствам, а он к своим лучшим связям.

Ленка хихикнула, но остановилась, попросила серьезно:

– Объясни мне, зачем?

– Не хочу больше жить во вранье.

– То есть, я так понимаю, карьера твоя литературная кончилась? Потому что после таких признаний… Да не лезь ты под руку! Это я Сереге говорю, он кричит, что как раз наоборот.

– Я не знаю, Лен. Пока на мне это висело, я писать не могла. А теперь – не знаю.

– Ладно, – сказала Ленка, – это я так. Значит, завтра улетаешь? Звони сама, я не буду, больно дорого. И приезжай. Коську с Настей больше не балуй, ни к чему им такие дорогие подарки.

– Я позвоню. И вы приезжайте, обязательно приезжайте. Мы будем очень-очень ждать.

– Приедем. Вот Настя поступит – и приедем.

В десять телефон зазвонил снова.

– Ну, здравствуй, Маргарита Алексеевна, – сказал знакомый острый голос.

– Здравствуй, Людмила Кимовна, – помедлив, ответила Марго.

– Трубку не повесила, – сказала Люська и шумно выдохнула. – Стало быть, простила меня.

– Столько времени прошло, – дипломатично заметила Марго.

– Я, между прочим, свою вину искупила, книжку твою издала.

Марго пожала плечами, спохватилась, сказала:

– Спасибо.

– Сердишься?

– Нет. Только не понимаю зачем.

– Деньги, Маргарита Алексеевна, скажу честно. Барыши, прибыль. У меня же свое издательство, с твоей, можно сказать, легкой руки. Кстати, как обстоят дела с твоей первой книгой? У кого права?

– Я не знаю.

– Если бы я могла действовать от твоего имени, скажем, как твой литературный агент, я бы попробовала разузнать.

– Зачем это тебе? – удивилась Марго.

– А то ты не понимаешь, – усмехнулась Люська. – Сейчас будет такой всплеск интереса к тебе, после того, что ты сегодня устроила. Слушай, ты сейчас пишешь что-нибудь? Написала что-нибудь за эти годы?

– Нет и нет, – сказала Марго.

– Жаль, – вздохнула она. – Сейчас самый подходящий момент. Вот что, давай-ка мы встретимся и поговорим, я в Москве сейчас. Какие у тебя планы на завтра?

– Сегодня ночью я улетаю домой.

– Жаль, – повторила она. – Тогда так. Я буду в Израиле в декабре, подлечиться еду. Я тебе позвоню, мы встретимся. Какой у тебя телефон?

Как и в прежние, давние времена, отделаться от нее было невозможно, разве только повесить трубку. Марго продиктовала телефон и попрощалась.

В аэропорт она ехала на такси, сидела на переднем сиденье, смотрела, как мелькают стрекозиные глаза фонарей, как телеграфной лентой тянется разделительная полоса.

На душе было непривычно пусто и легко, так легко, как бывало в детстве, когда тяжеленное зимнее, ватином подбитое пальто сменялось тонким демисезонным и казалось на каждом шагу, что сейчас взлетишь от этой непривычной легкости.

И в самолете, зажатая в узком кресле возле окна, она продолжала ощущать эту странную легкость, словно не только внешняя ее оболочка летела сейчас высоко над землей, но и внутри нее тоже совершался полет, непонятно куда и непонятно откуда, но точно полет, отсутствие силы тяжести, легкость, пустота и свобода. Спать не хотелось совершенно, она достала из сумки блокнот, намереваясь составить список дел на завтра, но вдруг перевернула его, открыла с другой стороны, вывела крупными печатными буквами название «Вдали от холмов», засмеялась и начала писать, быстро и уверенно.

Сонная девочка в кабинке паспортного контроля равнодушно пролистала ее паспорт, стукнула печатью так неожиданно громко, что даже сама вздрогнула. Забирая паспорт, Марго улыбнулась ей, и девочка улыбнулась в ответ.

Выйдя в зал ожидания, она оглянулась. Борька стоял за барьером, уткнувшись в газету. Она подошла, встала рядом. Он поднял глаза.

– Сорок три, – сказала Марго. – Я успела досчитать до сорока трех, прежде чем ты осознал, что я стою рядом. По-моему, это новый рекорд.

– Это жульничество, – объявил он, целуя ее и забирая чемодан. – Ты считала в два раза быстрее. Ты жулик. Я понял это давно, когда вместо двух обещанных детей ты родила мне двойню. Я видел твое интервью. Эта ведущая слишком хорошо воспитана, чтобы сказать это тебе в глаза, да еще в прямом эфире, но уверенность, что ты жулик, просто светилась на ее лице.

– Тебе понравилось?

– Слово «понравилось» к этому интервью совершенно неприменимо. Но ты вела себя достойно. Ты и сама знаешь. У тебя радостно-ошарашенный вид человека, которому объявили, что его смертельный диагноз был ошибочным.

Марго улыбнулась, не поднимая глаз, он глянул искоса, спросил:

– Что-то еще?

– Я начала новую книгу. Написала первую главу.

Он остановился, взял ее лицо в ладони, вглядываясь так пристально, словно пытался прочесть написанное. Потом отпустил, подхватил чемодан, сказал:

– Если выкинуть из сарая садовые инструменты и прочую рухлядь и сделать там окно, у тебя будет своя личная писательская резиденция.

– А где мы будем все это хранить?

– Мы должны быть честны друг с другом и сами с собой, – серьезно сказал он. – Нам совершенно не нужны садовые инструменты. Мы не умеем ими пользоваться, и у нас нет сада. То, что растет у нас во дворе, даже человек с очень богатым воображением садом не назовет, скорее джунглями. И шезлонгами пользоваться мы тоже не умеем. В джунглях нужны не шезлонги, а гамаки. Впрочем, шезлонги можно отдать детям. Пусть поставят у себя в комнатах по шезлонгу и будут принимать гостей как древние римляне, развалившись на ложах. Если, конечно, они когда-нибудь узнают о существовании древних римлян.

– Ты им расскажешь. Как они?

– Дети? Буйствуют. Лейка заявила, что бросает балет и идет заниматься восточными единоборствами. Шмулик хотел ее перещеголять, но не смог придумать – как. Я предложил ему получить права на яхту или на самолет. Он был не уверен, что ты согласишься, и спросил, не может ли он это делать, когда ты уедешь на очередную экскурсию.

– А ты что?

– А я сказал, что мама должна быть дома, когда он делает такой важный жизненный выбор.

– Мама должна быть дома, – повторила Марго.

Это было очень здорово – вернуться домой.

notes

Примечания

1

При усыновлении в советское время обычно немного изменяли дату рождения. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

«История евреев России» (идиш).

3

И́дн (ייִדן, yidn) – евреи (идиш).

4

Для дневника Климука частично использовались подлинные записи партизана Анатолия Дзяковича. (См.: https://corpus.prozhito.org/person/31.)

5

Кочедык (также свайка) – инструмент, используемый при плетении из бересты, внешне напоминающий кривое шило или изогнутый плоский коготь. Кочедык используют для увеличения щели между слоями ячеек для облегчения продергивания лент и увеличения плотности плетения. Также кочедык используют для сдирания коры с деревьев.

6

Ценовать – резать лыко на узкие полоски, очищая от верхнего слоя коры.

7

שווַארצע הַאנטע (досл. черная рука) – женщина, которая приносит беду (идиш).

8

חג אילנות שמח, חבר’ה! – С праздником деревьев, друзья! (иврит)

9

בסדר – хорошо, ладно, ок (иврит).

10

זה בסדר  – нормально, хорошо, годится (иврит).