Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– Не стоит, спасибо, – сказала Марго. – Я уверена, что у них не было родственников в Москве. Я хотела спросить вас, вот этот язык еврейский, идиш, кажется.

– Идиш, – сказала старушка. – Красивый язык, наш язык. Маме лошн.

– Его все евреи знают?

– Раньше все знали, конечно. Знали, говорили, песни пели. Даже был театр, Михоэлса, вы знаете Михоэлса?

– Мама! – окликнула Нонна Семеновна раздраженно и покорно одновременно, словно учитель, окликающий нерадивого ученика.

– Что мама? Девочка хочет знать за свой народ, за свой язык. Хоть кто-то хочет знать. Нет больше идиш, деточка. Старики умирают, молодежь не знает, не хочет знать, даже Нойме стесняется, при людях нельзя с ней аф идиш говорить.

– А колыбельные есть на идиш? Вы их знаете?

– Колыбельные? – удивилась старушка. – Почему колыбельные?

– Я помню, что мама пела какую-то песню, не по-русски. Я почти ничего больше не помню, только как она пела мне, и я подумала… может быть…

– Ну конечно, есть, – сказала старушка. – Много. Даже я помню а биселе.

– А вы можете мне напеть? – попросила Марго.

– С удовольствием.

Старушка откашлялась, велела дочери:

– Нойме, что же ты, открой инструмент, помоги мне.

Нонна Семеновна села за пианино, старушка запела тонким, дребезжащим голоском одну, вторую, третью. Слушать было грустно, но Марго дослушала до конца, поблагодарила.

– Не то? – догадалась старушка.

Марго виновато покачала головой. Ребекка Моисеевна задумалась, сказала:

– Спою вам еще одну, а там буду с подругами советоваться.

Она затянула медленно, тоненько:

– Шлоф майн фейгеле, маз цу дайн ейгеле. – И слезы вдруг полились у Марго сами собой.

Пятнадцать лет, с того дня, как ушел от них отец, она не плакала. Не заплакала даже на распределении, даже прощаясь с Борькой. Но теперь плакать было можно, потому что она снова была маленькой девочкой на большой мягкой кровати с железной спинкой и мама пела ей и держала ее за руку. Старушка остановилась, Нонна Семеновна, сидевшая у Марго за спиной, продолжала играть. Марго быстро утерла слезы кулаком, спросила:

– О чем эта песня?

– Обычная колыбельная, – сказала старушка, тактично глядя в окно. – Спи, мой птенчик, закрой глазки, прилетит ангел, накроет тебя крылом, защитит от бед. Если хотите, я напишу вам слова.

– Да, пожалуйста, – попросила Марго. – И я, наверно, пойду. Спасибо вам.

Поздно вечером, лежа без сна на своем стареньком кресле и глядя в темное окно, она позволила себе додумать до конца мысль, пришедшую ей в голову в первый же вечер после разговора с матерью, – теперь она может уехать к Борьке. Может, но не уедет. И дело тут не только в матери, хотя и в ней тоже. Нужна ли ему Марго сегодня, четыре года спустя, и нужен ли ей он, не тот Борька, которого она помнит и до сих пор любит, самой себе боясь в этом признаться, а тот, которым он стал за четыре года в далекой, непонятной стране.

II

В четверг с утра она отправилась на переговорный пункт, по дороге бросив в почтовый ящик письмо в Красный Крест. Телефонистка долго вызванивала Могилев, Марго терпеливо сидела на жестком неудобном стуле, слушала доносящиеся из кабинок невнятные обрывки чужих разговоров, наблюдала словно в пантомиме, как люди беззвучно плачут и смеются за стеклянными стенами. Наконец вызвали и ее.

Она вошла в кабинку, сняла трубку, долго ждала соединения. В трубке пищало и свистело, и Марго представляла себе, как крошечная птица летит со скоростью звука внутри провода, перенося в клюве слова. После шестого гудка в трубке щелкнуло и официально-равнодушный голос сказал:

– Госархив Могилевской области. Стол справок.

– Добрый день. Я разыскиваю своих дедушку и бабушку, связь с ними потерялась во время войны, и я…

– Частное лицо или организация? – перебил голос.

– Частное лицо.

– Оформите запрос через горсправку, – сказал голос, и в трубке запиликали короткие гудки.

Марго вышла на улицу, не зная, то ли сердиться, то ли смеяться собственной глупости. Ближайший киоск был у крытого рынка, и такое нетерпение вдруг ее одолело, что она не стала ждать трамвая, пошла пешком. Киоск был открыт, внутри крошечной будочки сидела смуглая пышнотелая матрона, такая пышная, что непонятно было, как она втиснулась в будочку. Марго поздоровалась.

– Слушаю вас, – не слишком приветливо отозвалась женщина.

– Я разыскиваю своего дедушку, – начала Марго, женщина перебила:

– В Корачеве?

– Нет, в Белоруссии.

– Справки об иногородних гражданах предоставляются только по почте. Справки предоставляются только об адресах граждан, проживающих в городах или районных центрах. О гражданах, проживающих в сельской местности, наша служба справок не дает, – казенным голосом сказала женщина. – Тридцать копеек за человека.

– Дайте мне десять бланков, – попросила Марго.

Получив карточки, она отошла к фонтану, села на скамейку, достала зеленую тетрадку, в которую давно переписала все имена и фамилии, и заполнила анкеты на двух бабушек, двух дедушек, отцовских дядю, братьев и сестру и соседку, прятавшую мать. На второй половине каждой карточки она каллиграфически тщательно вывела свои имя и адрес.

– Вы мало данных указали, – заметила матрона в киоске, принимая у Марго бумаги. – Чем больше данных, тем легче искать и лучше результаты.

– Все, что знаю, – развела руками Марго. – А когда ждать ответов?

– Не могу сказать, мы пошлем запрос в Белоруссию, они ответят вам по почте.

Мать, после месячного перерыва дорвавшаяся до кухни, сварила обед из трех блюд и напекла пирожков с ливером. Пока ели, мать поглядывала на Марго с непонятным выражением, словно хотела что-то сказать, но не решалась, и Марго не выдержала, огрызнулась:

– Мам, ну что ты на меня так смотришь? Если я что найду, я тебе тут же расскажу.

– А я что, я ж ничего, я молчу, – испуганно забормотала мать, и Марго сделалось стыдно.

– Мам, скажи, вы меня усыновили в сентябре?

– В сентябре, – закивала мать, – восемнадцатого сентября нам бумажку выдали.

– А Рихтеры погибли в конце июля. Получается, меньше двух месяцев, это ведь очень быстро?

– Быстро, – согласилась мать. – Мне и Леша тогда сказал, что больно быстро, словно упрятать тебя хотят. А я говорю, дите неразумное, от кого его прятать-то.

– А он?

– Не помню. Засмеялся, поди, он завсегда надо мною смеялся.

Марго встала из-за стола, поцеловала мать, ушла к себе. Прошел уже месяц с тех пор, как начала она свои поиски, но ответов как не было, так и нет, а вопросов становилось все больше и больше.

В пятницу, когда она вошла в учительскую, в ее ячейке лежали сразу две записки. Одна была написана кудрявым почерком секретарши Надежды Николаевны: «Звонила Волкова, просит позвонить». Вторая была от директрисы. «Зайди ко мне», – было написано на зеленоватом листке для заметок резким, четким, директорским почерком. Марго вздохнула. Последний звонок был две недели назад, и она надеялась, была уверена, что обошлось, что Голохватов своей записью ни с кем не поделился. Подумав немного, она решила, что так даже лучше. Решиться было трудно, а так выходит – судьба.

Директриса разговаривала по телефону, точнее, слушала, время от времени вставляла «да, конечно» и быстро, часто кивала, словно забыв, что собеседник ее видеть не может. Кончив говорить, она резко бросила трубку на рычаг, встала, посмотрела на Марго и сказала сердито:

– Из гороно звонили. Тобой интересовались.

Марго молчала.

– Ты что такое на последнем классном часе плела? Я тебя предупреждала, что родители всегда все узнают? – спросила директриса и сама же ответила: – Предупреждала. Вот и узнали, и в гороно пошли, еще и запись какую-то притащили магнитофонную. Что теперь делать будем, Маргарита Алексеевна, дорогая моя? Будешь писать объяснительную, и по комсомольской линии тебя прищучат, не сомневайся. И выговор теперь получишь с занесением.

Марго пожала плечами.

– Что ты мне плечами жмешь? – рассердилась директриса. – Тебе что, все равно?

– Я решила уйти из школы, Нина Анатольевна, – произнесла Марго подчеркнуто спокойным тихим голосом. – Другого выхода я не вижу. Так, как вы хотите, я учить не умею, а так, как умею, – вы не хотите.

– Постой, постой, – сказала директриса, грузно оседая на стул. – Куда уйти, зачем уйти, что ты несешь такое?

– Три года по распределению у меня кончились, – так же тихо и спокойно сказала Марго, – я имею право уволиться.

– И куда ты пойдешь?

– Пока не знаю.

– Маргарита, ты понимаешь, что делаешь?! В какую школу ты ни придешь, они мне позвонят. И что я им скажу? Врать не буду, скажу как есть, про все твои завиральные идеи расскажу, ни к чему мне коллегам свинью подкладывать. Тебя никуда не возьмут.

– Ну почему уж сразу никуда? – улыбнулась Марго. – На свете много профессий, кроме учителя.

– Например?

– Журналист, например. Это то, о чем я всегда мечтала. Не удастся устроиться в Корачеве, поеду в Волчанск или в Кротово. Не получится там – поеду вглубь, в райцентр. Где-нибудь да пригожусь.

– И ты веришь, что там лучше будет? – усмехнулась директриса.

– Наверно, нет. Но там я буду отвечать только за себя.

– Неблагодарная ты, – помолчав, сказала директриса. – Я тебя взяла в спецшколу, лучшую школу в городе, без опыта взяла, без практики, учила, возилась с тобой, и вот так ты мне платишь.

– Но вам же так будет проще, разве нет? – с искренним недоумением спросила Марго.

– Эх, Рита, Рита, – вздохнула директриса. – Вот придет вместо тебя гладенькая правильная девочка, будет им все по бумажке рассказывать, и что? Чего ты добилась?

– Я вас не понимаю, Нина Анатольевна, – после паузы сказала Марго.

– Именно, что не понимаешь.

Директриса махнула рукой, снова встала, прошлась по кабинету, дошла до противоположной стены, на которой висела большая карта СССР, сказала, не поворачиваясь:

– Терпения нет у вас совсем, у молодых, все вам сразу подавай, а сразу не бывает. Вот сад наш школьный, какой красивый, на всех конкурсах призы берем. А сажали-то мы семечки да прутики.

– Нина Анатольевна, – сказала Марго, – я вас очень уважаю и очень рада, что целых три года работала с вами, и очень благодарна, что вы меня взяли. Но я больше не могу, честное слово. Если учитель на каждый урок тащит себя за шиворот – это не учитель.

– Даю тебе три дня, – сказала директриса. – Сгоряча такие вещи не решают. Через три дня поговорим.

Марго хотела сказать, что нет никакого сгоряча, но вдруг ужасно устала, попрощалась и вышла из кабинета. Какая разница, в конце концов, что изменят эти три дня.

После работы из автомата она позвонила Волковой, договорилась подъехать в субботу вечером. Зашла в кулинарию, купила шесть пирожных трубочек, подумав, добавила еще два – побаловать мать. Дома, сосчитав оставшиеся до получки деньги и вспомнив, что получка, скорее всего, будет последней в обозримом будущем, она вздохнула и уселась редактировать соседские мемуары.

Поздно вечером, выскочив из дома, как была, в халатике, благо что уже стемнело, добежала до ближайшего автомата, набрала Ленкин номер. Два года назад Ленкины родители получили новую квартиру в Заречном районе, там построили телефонную станцию, и телефоны раздавали почти каждому, кто просил.

– Нет новостей, – сказала Ленка, не дожидаясь, пока Марго спросит. – Никак не получается у Светки, регистратура на замке все время, а просить она не хочет, она ж не я. Слушай, я на той неделе в салон новобрачных иду, хочешь со мной?

– Давай, – сказала Марго, – но я могу только в четверг.

– Четверг так четверг, мне тоже подходит.

– Заметано.

– Заметано, заметано, – передразнила Ленка, – Говорят, к ним югославские батники завезли, другая бы от радости прыгала.

– Не могу прыгать, тяжесть мирозданья на моих плечах.

– Чего?

– Я пошутила, – сказала Марго и попрощалась.

С больницами тоже ничего не вышло. Она выкурила сигарету в соседнем сквере и пошла домой. По дороге вспомнила, что есть еще Нонна Семеновна и ее мама, есть Волкова, наверняка позвонившая неспроста. И хорошо, что пока ничего больше нет, – можно искать работу, не отвлекаясь. Храбриться перед директрисой нетрудно, но без зарплаты они с матерью протянут месяц, много два.

Дома, перелистывая соседскую рукопись, машинально поправляя ошибки и расставляя запятые, она решила, что в самом крайнем случае пойдет корректором в типографию. Работа нудная, утомительная, но ей с ее чувством языка будет легче, чем многим. Вздохнув, она снова отложила рукопись и отправилась в душ.

В субботу после обеда мать впервые вышла из дому сама – пошла к давней подружке, жившей неподалеку. Марго оделась посолиднее, вытащила из холодильника трубочки и отправилась к Волковой.

Дверь ей открыл пожилой, совершенно лысый, но усатый мужчина. Контраст между гладкой, как яйцо, головой и пушистыми висячими усами был такой забавный, что Марго засмотрелась и не сразу поняла, что мужчина тоже ее рассматривает и придерживает дверь, не давая ей войти.

– Ты Семкина дочь? – спросил он наконец шепотом.

– Да, – так же шепотом ответила удивленная Марго.

– Оставь ее в покое, – прошипел мужчина. – Не таскайся сюда, ничего она не знает, если что и знала, то позабыла давно. Двадцать лет прошло с лишним, у тебя своя жизнь, у нас своя, не лезь к нам, поняла?

Ответить Марго не успела, в коридоре появилась Алевтина Андреевна. Мужчина тут же распахнул дверь, принял у Марго плащ, повесил на плечики.

В комнате был накрыт стол, за столом сидели очень красивый парень лет тридцати и миловидная молодая женщина с младенцем на руках. Второй ребенок, постарше, играл с машинкой на полу возле окна.

– Вот мы тут все Волковы и есть, – гордо сказала Алевтина Андреевна. – Пришли на тебя посмотреть. Это Владимир Иваныч, супруг мой, это Иван, это Татьяна моя, а это Володя – поздоровайся с тетей, Володя, – и Анюта. Прошу всех к столу, пирогов моих попробуй, отец твой их любил, нахваливал.

Сели за стол. Марго глянула быстро на Волкова – он тут же взял тарелку с пирогом и протянул ей, приговаривая: «Угощайтесь, не стесняйтесь». Марго взяла кусочек пирога, откусила, похвалила. К длинному списку неразгаданного и непонятного добавился еще один пункт.

Волкова встала, подняла рюмку, потребовала:

– Тише вы все, сказать хочу. Вот сидит тут с нами Маргарита, она же Рина, которую мы все, можно сказать, с рождения знаем. И очень я рада, все мы рады, Маргарита, что ты нашлась, и жизнь твоя хорошо сложилась, и вообще. Верь, не верь, но я спать лучше стала после встречи нашей, прямо такая тяжесть с сердца свалилась, летаю просто, Владимир Иваныч не даст соврать.

Владимир Иванович кивнул, все выпили и принялись за еду. Ели молча, много, маленький Володя покряхтывал от удовольствия. После пирогов и салатов Волкова принесла огромную миску пельменей, потом опять пироги, сладкие, со смородиной и с вишней.

– Сама перетирала, сама закручивала, – похвалилась Алевтина Андреевна. Марго вспомнила про принесенные трубочки и улыбнулась про себя. Когда встали из-за стола, Татьяна засобиралась домой, Владимир Иванович включил телевизор, Марго отправилась вслед за Волковой на кухню.

– Я, почитай, весь месяц о тебе думала, какая ты выросла и как Семка был бы рад, – сказала Алевтина Андреевна, складывая в раковину грязные тарелки.

– Вы сказали, что вспомнили что-то, – осторожно произнесла Марго.

– Вспомнила, вспомнила. Ночью лежала, все уснуть не могла, прямо так Семку представила, будто живой. И вспомнила, как он мне говорил: мол, на заводе поработаю, денег скоплю немного, квартиру получим, а потом учиться пойду, на судью. Судьей быть хочу, чтобы справедливо судить. Эх, Семка.

Она всхлипнула, утерла фартуком лицо, сказала:

– Все-таки как хорошо, что ты объявилась. А ты сама-то рада, что родных отца с матерью нашла?

– Не знаю. Не привыкла еще. Я пытаюсь узнать о них побольше, о том, как… что случилось с ними.

– Нашла что-нибудь?

– Пока нет. Статью нашла из заводской малотиражки, там фамилии людей из бригады отца. Через адресный стол искала, никого не нашла.

– Могла меня спросить, не тратиться. Из его бригады никого уж нет. Двое померли, один на Север подался, за длинным рублем.

Волкова помолчала, прикрыла дверь на кухню, вытерла фартуком мокрые руки.

– Еще что скажу. Уж не знаю, пригодится тебе иль нет, но вспомнила я. В сентябре мы от завода по грибы ездим, это уж традиция наша такая заводская, директор наш первый грибник был. И вот поехали мы, тогда, в том годе, и Анна Григорьевна, кадровичка наша, со мной в автобусе сидела, и меня и спрашивает: а что, Рихтерами никто не интересовался? А я так удивилась, совсем прям не поняла. Да кто ж, говорю, будет ими интересоваться, на заводе все знают, родственников нет у них, вроде интересоваться-то и некому. Дочку и ту усыновили уже.

А она говорит: да я сама так думаю, но вот из милиции звонили, спрашивали. Если кто будет интересоваться, Алевтина, ты мне сразу скажи. А я никак в толк не возьму, да как же они будут интересоваться. Ну мало ли, говорит, на проходной подкараулят или позвонят. В общем, пообещала я ей, мол, тут же и сообщу, да только никто не интересовался.

Она сняла с плиты чайник, вышла в комнату, спросила:

– Чайку еще кому?

– Я пойду, – сказала Марго. – Спасибо вам, Алевтина Андреевна, за все – и за память, и за гостеприимство.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Волкова. – Не чужие, чай. Ванька, иди гостью проводи, давай-давай, не ленись, поздно, темно, мало ли что.

Красавец Ванька, весь вечер молчавший, но время от времени бросавший на Марго томные взгляды, видимо, счел соблазн недостаточным и с дивана подниматься не стал.

– Ванька! – угрожающе прикрикнула мать, но встал Владимир Иванович, сказал:

– Я ее провожу, Ваньке завтра дежурить, пусть спать идет.

– Не нужно меня провожать, – отказалась Марго, – я не боюсь, я привыкла ходить одна.

– Провожу, провожу, – сказал Владимир Иванович и пошел прямо на Марго, так что ей ничего не оставалось, кроме как отступить в прихожую, послушно вставить руки в рукава поданного плаща и выйти вместе с ним на улицу, во влажную свежую весеннюю темноту. Волков остановился у подъезда, достал сигареты, закурил.

Марго ждала, явно не из вежливости он напросился ее провожать.

– Думаешь, я трус? – сильно затянувшись и шумно выдохнув, спросил он. – Ошибаешься, не трус я, а разумный человек. История твоя темная, что-то там нехорошее было, это я тебе точно говорю, кишками чую. И вот зачем тебе сейчас в это лезть и Алевтину мою тащить? Для чего? Мы хорошо живем, квартира у нас, дача опять же, у Таньки квартира, заработки тоже приличные, хорошо живем. У тебя, Алевтина говорила, тоже все складно, институт кончила, учительствуешь. Так зачем нам эту жизнь ломать, я тебя спрашиваю?

– Чтобы знать правду, – тихо ответила Марго.

– Какую правду? Правда у всякого своя. И что ты делать будешь с этой правдой? Вот, скажем, нарочно их задавили, убили то есть. Так уж двадцать три года прошло, найдешь того убийца, его даже судить не будут, срок давности вышел. Только себе жизнь порушишь и Алевтине моей заодно. Так что прошу тебя по-хорошему, оставь ты ее в покое. Она женщина совестливая, ей перед тобой неловко, а ты и рада, да?

– Не волнуйтесь, я больше не буду общаться с Алевтиной Андреевной. И не надо меня провожать, я дойду сама, – сказала Марго.

– Тогда прощай, – произнес он, протягивая руку, – и зла не держи. Всяк человек за свою рубаху держится. Всю жизнь мы вкалывали, то разруха, то война, то опять разруха. Хочется хоть под конец хорошо пожить, хоть краешком.

– Я не сержусь, – пожимая твердую шероховатую ладонь, сказала Марго. – Я понимаю.

В понедельник, придя в школу, она сразу направилась в директорский кабинет.

– Ну что, – спросила Нина Анатольевна, едва Марго закрыла за собой дверь, – одумалась?

– Нет.

– Уходишь?

– Да.

Директриса посмотрела на нее долгим, проницательным взглядом, сказала:

– Вижу, не все ты мне говоришь, но как знаешь.

Она вырвала из блокнота листок, толкнула по столу в сторону Марго, велела:

– Пиши заявление. Дело твое. Придется теперь замену тебе искать, так что чем раньше, тем лучше.

Марго написала: «Прошу уволить по собственному желанию в связи с семейными обстоятельствами», поставила число, подписалась.

– А мать как же, мать куда денешь, когда в райцентр поедешь? – спросила директриса, беря листок.

– Как-нибудь устроимся, – сказала Марго, вышла из кабинета и аккуратно прикрыла за собою дверь.

III

«Марго» ее назвал Борька, уже на третий день знакомства.

– Ты похожа на Маргариту Валуа, королеву Марго, – сказал он.

– Внешне? – поинтересовалась польщенная Рита.

– Нет, – сказал он, – внешне не похожа, судя по картинкам, но Таллеман де Рео писал, что у нее был острый ум и независимый нрав. Как у тебя.

– Кто писал? – переспросила Рита.

– Один французский сплетник.

Рита уставилась на него в недоумении, не зная, обижаться или гордиться, он сказал:

– Какая разница, кто писал. Главное, что это есть. У нее и у тебя.

Так Рита стала Марго и никак иначе сама себя с тех пор не называла. Но другим так называть себя не разрешала, никому, кроме Борьки.

Когда он сказал ей, что получил разрешение на выезд, первая мысль ее была почему-то: теперь никто больше не будет называть меня Марго.

Стояла осень, октябрь, та короткая пора, когда на одной ветке можно найти и желтые, и зеленые, и красные листья. Ветер гонял по городу сухое шуршащее золото, по реке неслись сотни, тысячи крошечных желтых лодочек, сбивались в кучу на поворотах, и тогда казалось, что по реке плывет огромная желтая рыба, выставив над водой длинную, широкую чешуйчатую спину. Воздух казался рябым от сотен парящих листьев, оранжевых, желтых, багряных, пурпурных. Было тепло и сухо, и они все время гуляли, куда-то шли, и казалось, что если остановишься, то сразу настанет неизбежное. У Марго было странное чувство, что из нее вытягивают какой-то внутренний орган, вырывают, как вырывают зуб, тянут не переставая, и больно, и невозможно дышать, и хочется, чтобы уже кончилось все это поскорее, неважно как, только чтобы кончилось, потому что невозможно больше терпеть эту боль. Борька предложил доехать с ними до Москвы, семья должна была провести там еще несколько дней, что-то доделать и дооформить. Марго отказалась. Он вздохнул. Смешной человек, до самого последнего дня он верил, что уедет не один, что она передумает, поедет жить в далекую жаркую страну, такую крошечную, что на карте ее обозначали цифрой, потому что для названия не было места.

А ведь если бы она уехала тогда, то так бы ничего и не узнала. Или узнала бы, мать бы рассказала при прощании.

– Мам! – крикнула Марго.

– Чего тебе? – отозвалась из кухни мать.

– А почему ты мне ничего не рассказала, когда Борис уезжал?

– Боялась, – выйдя из кухни, виновато сказала мать. – Кабы ты узнала тогда, уж точно бы уехала.

– Никуда бы я не уехала, – механически сказала Марго.

– Так и не пишет Борис твой?

– Я ему не велела.

– Мог и не послушаться.

– Не мог. Мам, я тебе сказать хотела, ты только не волнуйся, все живы-здоровы, но я с работы ушла.

– Как ушла? – ахнула мать.

– Как люди уходят? Написала заявление, по собственному желанию.

– Уедешь?

– Ну что ты, ей-богу, не уеду я никуда, просто не хочу в школе работать.

– И что теперь делать будешь?

– Книжки буду писать. Попробую в газету устроиться.

– Так пробовала уже.

– Еще раз попробую.

Мать села на кресло, кресло тяжело заскрипело, она сказала печально:

– А я думала, денег накопим, тахту тебе купим.

– И накопим, и купим. Ну что ты, в самом деле.

– Для чего ж ты училась столько лет?

– Мам, ну ты же знаешь, я не собиралась быть учителем, просто так вышло. Ну что ты плачешь, мам, ну ей-богу…

– Непутевая ты, – сказала мать сквозь слезы. – Шебутная. Все тебе не так. Разве жизнь так проживешь, Рита, чтоб все по-твоему вышло? Думаешь, мне больно охота было двадцать лет чужих детей смотреть? Иной раз встанешь поутру, уж так неохота на работу идти, свет белый не мил. А ничего, встанешь, пойдешь, оно все и развеется. Семьи у тебя нет, вот что я тебе скажу. Семьи нет, детей нет, вот ты и маешься. Зачем Владиславу отказала, такой человек хороший, солидный, положительный. Ну уехал Борис твой, так что же, будешь век одна куковать? А жить на что мы будем? На пенсию мою не больно-то разгуляешься.

– Мам, июнь я еще работаю, потом мне отпуск положен, оплачиваемый. А к сентябрю я что-нибудь найду. В крайнем случае в твой садик пойду, нянечкой.

– Ну да, – вставая, горько сказала мать, – для того ты пять лет в университете скамью терла, чтобы детишек на горшок высаживать. Да я со стыда помру прежде, чем ты там появишься.

Она ушла, Марго выдохнула, самое трудное было позади. Мать приняла новость гораздо легче, чем она ожидала: то ли не хотела ссориться, то ли просто смирилась с тем, что ничего путного из Марго не выйдет.

В субботу они встречались с Ленкой.

– Прикинь, – сказала та, – я уже и Сереге объяснила – на первую субботу месяца никогда ничего не планируй, это Риткина суббота, была, есть и будет.

– А он что?

– Смеется. Смотри, говорит, не вздумай рожать в первую субботу.

– А ты что, уже того?

– С ума сошла? Никаких детей, пока я ординатуру не кончу. И без детей не продышаться.

Марго кивнула, размазывая по стенкам вазочки остатки мороженого. Ленка хмыкнула, сказала:

– Слушай, я всем своим девчонкам велела, если у кого когда получится старые журналы приема посмотреть, то сразу. Но вряд ли, мне просто повезло тогда.

Марго кивнула еще раз.

– А как вообще поиски твои?

– Никак. Из архива ответа нет, так что в тупике пока. Но я вот думаю, может, мне в милицию сходить? Просто прийти и попросить: хочу понять, как родители погибли, покажите дело. А не можете показать, сами расскажите. Ну, не покажут, не расскажут, за дверь выставят. Не посадят же.

– Я тебе еще в тот раз сказала, Ритка. Не лезь ты в это во все. Родственников хочешь искать – ищи на здоровье. Я бы, например, не то что новых искать, я бы и от старых от половины избавилась, но хочется тебе – ищи. А в историю с аварией не лезь. Сама же говорила, мутная она какая-то.

– Но, предположим, я пойду и спрошу, как ты думаешь, помогут они?

– Да черт его знает. Или помогут, или на работу настучат, что ты чем не надо интересуешься. Может, и в органы сообщат.

– Пусть стучат, мне терять нечего, я уволилась.

– Та-а-к, – протянула Ленка. – Давно?

– В понедельник.

– Почему?

– Не хочу больше. Не мое.

– Что делать собираешься?

– В Белоруссию поеду.

– Когда?

– Вот после свадьбы твоей сразу и поеду.

– Настырная ты.

Помолчали.

– Мы с тобой уже старше их, – заметила Марго.

– Кого их?

– Родителей моих. Их убили, когда они моложе меня были. И я должна понять почему.

– Как знаешь, – дернула плечом Ленка.

Ночью Марго приснился странный сон. Она лежала на чем-то мягком и смотрела на розовое закатное небо. Вокруг мелькали огни, вспыхивали и гасли. Вдруг два огромных огня помчались прямо на нее, кто-то закричал рядом, громко, отчаянно, ее понесло куда-то, потащило, завертело, и все исчезло. Проснулась она от собственного задавленного крика, вскочила, посидела, пытаясь унять дрожь, пошла на кухню, уронила кружку, подняла. Мать спросила сонным голосом:

– Ты чего не спишь, Рита, болит чего?

– Ничего не болит, пить захотелось, – откашлявшись, ответила Марго.

– Мне тоже воды принеси, – попросила мать, включая ночник.

Марго принесла матери кружку, разлив половину по дороге.

– Что это трясет тебя как? – забеспокоилась мать. – Дай-ка лоб потрогаю.

– Плохой сон приснился, – сказала Марго. – Очень плохой сон.

Заснуть больше не удалось, до утра она просидела на подоконнике, наблюдая, как медленно отступает, рассеивается темнота, и размышляя, был ли это просто сон, или предвидение, или, наоборот, воспоминание.

В понедельник она отправилась в школу – прощаться. В учительской сдвинули столы, достали из шкафа припасенную для таких случаев клетчатую клеенку, Марго поставила на стол две миски с материными пирожками, тарелку с кооперативной колбасой, тарелку с сыром, коробку конфет, вторая учительница литературы, милейшая, добрейшая Людмила Сергеевна, выставила банку соленых огурцов, директриса достала две бутылки «Киндзмараули», все загудели, она засмеялась:

– Гулять так гулять, девочки, – и добавила, покосившись в угол, где беседовали военрук Павел Петрович, физрук Алик и завхоз Николай Васильевич, – и мальчики тоже.

Расселись, Алик сбегал в столовую, принес тарелки и стаканы, разлил вино. Директриса встала, улыбнулась Марго через стол:

– Маргарита Алексеевна, первый тост за тебя. На мой взгляд, ты делаешь большую ошибку, учитель ты хороший, предметник тоже неплохой, с годами стала бы отличным. Но, как говорится, сердцу не прикажешь, не лежит душа – значит, так тому и быть. В любом случае, желаю тебе удачи, она тебе очень потребуется. Удачи и терпения.

Она выпила вино и села, другие учителя потянулись к Марго чокаться, заговорили все разом, кто жалел, кто отговаривал, кто поздравлял.

– А я считаю, что Маргарита правильно поступила, – громко сказала англичанка Элеонора Максимовна. – Посмотрите на меня. Мечтала стать переводчицей, по конгрессам ездить или книжки переводить, в школу пошла временно – и что? Мне едва сорок, а я уже дни до пенсии считаю. 3642 дня осталось. 3642 дня учить болванов, которым этот английский совершенно не нужен и те три слова, что удалось в них впихнуть, они забудут сразу после выпускного. Возимся с болванами, на хороших ребят времени не остается. А что делать? Среднюю успеваемость нужно держать, а то неприятности, выговоры. И уйти не могу – кому я теперь нужна. Нет уж, уходить – так сразу. Как понял, что не твое, – так и уходить. Пока молодая, пока еще надежда есть.

– А я уже сорок лет работаю, как в семнадцать лет встала к доске в сельской школе, так и стою, – сказала Ольга Федоровна. – И ничего, не устала, детей люблю и предмет свой люблю. И детям эту любовь передаю. А ведь многие думают, что история – скучный предмет.

– Значит, у вас призвание, а у меня нет, не всем дано. А кушать всем хочется.

– Когда дело делаешь хорошо, добросовестно, душу вкладываешь, то и любовь к нему приходит, и призвание.

– Мне кажется, – заметила Марго, – как раз наоборот. Чтобы хорошо делать свое дело, его надо любить.

– Можно так всю жизнь кузнечиком проскакать, Маргарита Алексеевна, то не люблю, это не нравится, – резко возразила Ольга Федоровна.

– Огурчики совершенно выдающиеся, – вдруг воскликнул военрук и громко хрустнул соленым огурцом. – Ваши ведь, Людмила Сергеевна? И как это они у вас такие хрусткие получаются, просто уму невообразимо.

И все заговорили об огурцах, о соленьях и маринадах, делились семейными рецептами и секретами, приглашали друг друга в гости. Марго тихо вышла в коридор, следом выскользнула Элеонора, сказала: