Текст книги "Кто наблюдает ветер"

Автор книги: Ольга Кромер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Она взяла, все еще сердясь, бросила недовольный неохотный взгляд и остолбенела. С фотографии на нее смотрела она сама. Ее нос, ее большие, длинные глаза, ее высокие скулы и упрямый подбородок, ее темные густые брови, которые давным-давно, в далекой-предалекой прошлой жизни Ленкина мама называла соболиными. Но Марго на фотографии была странно одета: широкая юбка из темной, плотной ткани, высокие, выше щиколотки, ботинки на пуговках, длинный, облегающий жакет, выгодно подчеркивавший талию. На голове у нее была большая плоская шляпа, чуть сдвинутая набок, из-под шляпки виднелись темные волосы, тщательно уложенные ровными волнами. И улыбалась она по-другому – не простоватой мальчишески-застенчивой улыбкой Марго, а кокетливой, изящной полуулыбкой уверенной в себе женщины. В правом углу поверх фотографии шла надпись кудрявыми серебряными буквами: «Alma», Siemaszko, 1937.

– Я… не понимаю, – сказала Марго.

– Тоже я, – ответил старик. – Я есть волонтер в ульпане, милая барышня. Я там вас видел и пошел на пляж. Я понял, что это трудно говорить, нужно, как это, подход. Да, подход.

Марго тряхнула головой, он поднял правую руку умоляющим жестом, заговорил быстрее:

– Я хотел с вами знакомиться. Невежливо говорить с незнакомыми важный разговор. Милая барышня, я не верю в чуда. Я ни во что больше не верю. Тогда есть только одно – вы родственница. Общая кровь, далекая, но общая. Могу я знать имя вашей матушки.

– Лея, Краверская Лея Абрамовна, – выдохнула Марго. – Деревня Брицовка Бобруйского района Могилевской области.

Он покачал грустно головой, сказал:

– Nie dobrze. А отец?

– Рихтер Самуил Исаакович, деревня Кленовичи Бобруйского района Могилевской области.

– Nie dobrze, – повторил он. – Когда была ваша семья в Белой Руси? Вы знаете?

– Я ничего не знаю, – сдерживая слезы, сказала Марго. – Я сирота. То есть не совсем, но в каком-то смысле. Почти.

– Почти сирота? – удивился он. – Как можно? Расскажите, очень проше. Это будет правильно для вас и для меня. Я буду весьма благодарен.

Официант принес две чашки кофе и тарелку с булочками.

– Пейте кофе, надо пить горячий, – сказал старик. – Эти рогалики розны, с маслом, с альмондом, с шоколадом. Они очень смачны, мой друг Йосеф печет их собственной рукой. После кофе вам будет легче говорить, рассказать.

Рассказывала Марго долго, тщательно вспоминала имена, места и даты. Кафе постепенно пустело, официант дважды забирал у них пустые чашки и приносил новые. Старик слушал, закрыв глаза, откинувшись на спинку стула, и временами Марго казалось, что он спит, но стоило ей замолчать, он тут же открывал глаза и просил:

– Дальше, пожалуйста.

Очередной раз открыв глаза, он добавил:

– Когда закрыты очи, я лучше помню.

– Зачем? – удивилась Марго.

Он молчал так долго, что она решила – теперь уж точно заснул, но он открыл глаза и сказал:

– Мое имя есть Леопольд Косовский. Арье Косовский есть мое имя в Израиле. Эта барышня на карточке есть моя жена. Последующая жена. Через два года. Потом нацисты ее убили. Когда кончилась война, я принял намерение найти ее семейство, но не смог. Я немного предался унынию, долгое время. Но я встретил вас и возродил надежду.

Марго бросила быстрый взгляд на фотографию, все еще лежавшую на столе, на белой бумажной салфетке. Он протянул левую руку, взять фотографию, свободный рукав широкой футболки сполз до локтя. На жилистой руке в старческих веснушках тонко, машинно, глубоко под кожу был вколот шестизначный номер. Она знала, что это за номер, такой же был у старика, приходившего в школу в День Победы с рассказом о зверствах нацистов в Маутхаузене.

– Да, – сказал он, заметив ее взгляд. – Але меня не убили, а ее убили. Вы есть копия моей жены, вы должны быть родная семья. Напишите мне все ваши фамилии для всех своих близких из семьи. Я буду искать. У меня есть сильные друзья в высоких местах.

Официант принес свежий кофе, старик что-то шепнул ему, и тот вернулся через пару минут с миской салата, корзинкой хлеба и фарфоровой мисочкой, в которой горой лежали рифленые кубики желтого крепкого масла. Было невероятно вкусно, и Марго не могла удержаться, все подкладывала и подкладывала себе на тарелку салат, все мазала и мазала маслом свежайшие, теплые еще хлебные ломти. Старик наблюдал за ней с удовольствием, заметил:

– Кто хорошо кушает, тот есть хороший работник.

Потом спросил:

– В Израиле вы одинока?

– У меня есть друг детства, – ляпнула Марго, и тут же пожалела.

– Где?

– Я его еще не нашла.

– Как его имя? Я помогу вам найти его, – мгновенно отозвался старик.

Ну и пусть, подумала Марго, может, это и есть знак судьбы, может, для этого мне и послан этот Арье-Леопольд, чтобы помог найти, чтобы нашел.

– Дрейден, – вслух сказала она. – Борис Дрейден, тридцать три года.

Всю следующую неделю старик на пляже не появлялся. Поначалу Марго ждала, потом сердилась, к концу недели начала беспокоиться, не случилось ли чего. Но через неделю он появился, поставил рядом с ней свой шикарный стул, сел и сказал:

– Вечер добрый, Рина. Есть новость плохая и хорошая.

– Давайте плохую, – попросила Марго, и он засмеялся:

– Русские любят плохое.

– Я не русская.

– Прощения просим, – смутился он. – Я должен говорить советские. Плохая новость есть, что мои высокие друзья не нашли вашей семьи. Может быть, они есть под другим именем, тогда это невозможно искать.

– А хорошая? – очень тихо, чтобы он не услышал, как дрожит голос, спросила Марго.

– Ваш друг детства есть известный моим друзьям человек. Он живет в Тель-Авиве. Вот это есть его адрес.

Марго взяла зеленый маленький квадратик, засунула, не читая, в сумку.

– Я должен уехать на лечение, – сказал Арье. – Потом я буду возвращаться и звать вас в гости.

Марго поблагодарила, попрощалась и пошла домой. Дойдя до своего общежития, так почти все называли между собой центр абсорбции, она уже знала адрес наизусть.

II

Дерево было старое, с толстым стволом, скрывавшим ее почти целиком, с раскидистой густой кроной, зонтом защищавшей Марго от солнца. Она стояла под этим деревом уже полчаса. Улица была та, и дом был тот, и оставалось пройти десять метров, войти в подъезд, подняться на четвертый этаж – она уже выяснила, что этаж был четвертый, – и позвонить в дверь. Но было страшно, очень страшно, и ноги не слушались ее.

Из подъезда вышла растрепанная молодая женщина в пижаме и шлепанцах, с невнятной собакой на поводке. Вышел сурового вида старик и медленно пошел вдоль тротуара, сердито постукивая красивой черной тростью. Выбежали два мальчишки и промчались мимо дерева, о чем-то весело перекрикиваясь на бегу. Вернулась женщина с собакой, Марго все стояла. Вышла ухоженная, кудрявая до невозможности старушка с сумкой на колесиках, сложила сумку в багажник маленькой канареечно-желтой машинки и лихо укатила. Тут же на освободившееся место въехала другая машина, длинная и плавная, как тигр, поворчала, торкаясь туда-сюда, устраиваясь поудобнее, и затихла. Дверь распахнулась, из машины вышел высокий мужчина в темных очках. Это был Борька.

Она узнала его мгновенно, со спины, еще до того, как он захлопнул дверцу машины и выпрямился. У этого мускулистого, загорелого, коротко стриженного человека с точными скупыми движениями не было ничего общего с тощим, вихрастым разболтанным Борькой, которого в школе дразнили «мельницей». И все-таки это был Борька, и она его узнала.

Он был один, и он был близко, в десятке шагов, и все складывалось замечательно, и надо было бежать к нему или хотя бы окликнуть его, но ни бежать, ни окликнуть она не смогла, просто стояла и смотрела на него, подняв на лоб темные очки, чтобы лучше видеть. Он открыл заднюю дверцу, забросил за плечо большую сумку, модную, черную с красным крестом, знакомым жестом ото лба к затылку провел по волосам.

– Бобрик, – шепотом, с трудом складывая звуки дрожащими губами, сказала Марго. – Бобрик.

После десятого класса, после того как стало ясно, что в институт он не поступил, Борька вдруг побрился наголо, объяснив Марго, что если уж его возьмут в армию, то он предпочитает совершить этот акт насилия самостоятельно. В армию его не взяли, у него обнаружился какой-то редкий сердечный порок. Семья всполошилась, нашла знакомых врачей, которые диагноз подтвердили, но операцию делать отсоветовали. Когда Марго спросила его, чем дело кончилось, он засмеялся и сказал: «Если уж, то не тут, а там», с такой точностью передав интонации старого бабушкиного приятеля Вениамина Борисовича, что Марго тоже засмеялась, хотя на душе у нее было неспокойно.

Волосы он больше отращивать не стал, так и ходил с густой короткой щетиной, и Марго прозвала его Бобрик. Ему нравилось, почему – она никогда понять не могла, но в самые близкие их мгновения только так она и называла его.

Человек у машины вдруг резко выпрямился и повернулся. Теперь он смотрел прямо на нее, и, словно в прежние далекие времена, она читала его лицо как книгу: недоверие – изумление – смятение – радость.

Она вышла из тени, он сделал неуверенный шаг навстречу, остановился и вдруг сорвался, побежал к ней, смешно, как Петрушка на пружинке, подпрыгивая на каждом шаге.

В девятом классе он победил на школьных соревнованиях по бегу, и физрук сказал ему:

– У тебя, Дрейден, пружинность хорошая, можно сказать, повышенная, и скорость отличная. Далеко можешь пойти, если дурака валять перестанешь.

– Вряд ли, – почесав нос, задумчиво ответил Борька. – У меня еще и картавость повышенная, и носатость, так что вряд ли.

Одноклассники заржали. Борька давно ввел железное правило: когда он сам прохаживался по своему еврейству, смеяться было можно. Когда это делал кто-то другой – нельзя. У него страшно белело лицо, белело все – лоб, щеки, губы, даже глаза, он пушечным снарядом устремлялся в сторону шутника, и остановить его не могли ни одноклассники, ни учителя, ни даже директриса – только захлопнутая перед носом дверь, да и ту он всегда пытался выломать.

Он подбежал, и молча, не спрашивая, не глядя, притянул ее к себе, обнял так сильно и крепко, что ей стало нечем дышать. Пахло от него по-новому, какой-то пряной мужской косметикой, мятной жвачкой и чем-то металлическим. Но сквозь новые запахи пробивался давний, знакомый аромат лакрицы. Это было как вернуться домой.

– Ты надолго? – спросил он, и Марго засмеялась. Борька оставался Борькой, он по-прежнему не признавал приличий, условностей, предисловий, он всегда начинал с самого главного, самого важного и только им интересовался.

– Я здесь живу, Бобрик. Два месяца почти.

– С мужем? – помолчав, спросил он.

– Одна. Это долгая история.

– Одна? – переспросил он.

Марго подняла голову. Он смотрел на нее с такой напряженной пронзительной нежностью и надеждой, что у нее перехватило дыхание, и она только кивнула в ответ.

Они лежали, обнявшись, на узкой – полуторной, сказал он – кровати в большой светлой комнате с огромными окнами, такими огромными, что даже при опущенных жалюзи в комнате было светло, и Марго чувствовала себя неловко, но было так жарко, что укрываться не хотелось все равно.

– Ты была замужем? – спросил Борька.

– Была. За очень хорошим человеком.

– Разошлись?

– Разошлись.

– Почему?

– Это был не мой хороший человек, – сказала Марго. – Очень хороший, но не мой. Мне потребовалось пять лет, чтобы это понять, но я поняла.

– Дети?

– Нет. А ты? Ты был женат?

– Был. Девять месяцев. Одиннадцать лет назад.

– То есть сразу? – обиженно уточнила Марго.

– Почти сразу. Родители решили, что так лучше, а мне было все равно.

– А она?

– Она была маленькая и глупая. Но вообще-то она замечательная. Я тебя обязательно с ней познакомлю. Вы друг другу понравитесь.

– А что случилось через девять месяцев? – спросила Марго и закусила губу.

– Через девять месяцев она собрала вещи и ушла.

– Почему?

– Сказала, что хочет быть любимой женщиной, а не обезболивающим.

– И больше у тебя никого не было?

– Ну почему? – усмехнулся он. – Я ж не святой. Были романчики. Но понимаешь, одно дело хотеть затащить женщину в постель. А вот хотеть проснуться с ней в этой постели, да не один раз, а каждый день – это совсем другое.

– И таких у тебя не было?

Он повернулся на живот, приподнялся на локте и долго молча ее разглядывал. Не в силах выдержать этот взгляд, Марго зажмурилась. На подбородке у нее был прыщик, на груди еще один, тушь потекла, да еще вспомнились три седых волоса, замеченных вчера утром. Больше всего ей хотелось убежать и спрятаться. Чувствуя себя старой, страшной и очень потной, она попыталась встать, но Борька удержал ее, велел:

– Открой глаза.

Она послушно открыла, он произнес медленно:

– Была у меня такая. Потом я потерял ее, а сегодня нашел.

Марго снова зажмурилась и обняла его. Сзади на шее волосы у него немного отросли и вились смешными мягкими полуколечками. И родинка была на месте, в самом центре шеи сзади, большая бархатная родинка, которую он называл пуговицей, уверяя, что на эту пуговицу застегивается его душа. Марго нажала на родинку, и он засмеялся, и двенадцать лет исчезли, растворились как не были.

Вечером, когда жара спала, они перебрались на кухню. Пили холодный чай, ели холодный арбуз. С ним по-прежнему легко молчалось, потому что слова были не нужны. Но он ждал, и Марго понимала, что больше тянуть нельзя, она должна ему все рассказать, и будь что будет. И он прав, начинать всегда надо с главного.

– Я написала книжку, – сказала она. – Хорошую. Ее издали в Москве и сняли по ней кино. На студии «Беларусьфильм».

Он молчал, смотрел выжидающе.

– Называется «На холме и под холмом».

– Я читал, – неожиданно сказал он. – Увидел у одного знакомого, он года два назад приехал. Привез, сказал, дочка любит. Смотрю – Маргарита Бородина. Попросил почитать.

– Понравилось?

– Неплохо.

– Это не моя книга, – сказала Марго, – я ее украла. Я ее украла у человека, которого нет, у девочки, которая ничего не может сделать с этим, понимаешь. Я воровка, я пользуюсь чужой славой. Я бездарная бессовестная воровка, вдобавок трусливая, потому что…

Он встал, подошел к ней, совсем как в детстве зажал ей рот широкой крепкой ладонью и велел:

– Считай до десяти.

Марго всхлипнула, второй рукой он достал откуда-то из-за спины рулон туалетной бумаги и протянул ей. Не глядя на него, Марго взяла рулон, он убрал руку, подождал, пока она вытрет слезы и высморкается, и велел:

– А теперь по порядку. Первое – чья книга. Второе – где автор. Третье – почему так поступила. Пока хватит, начинай.

Рассказывала она так долго, что сел голос. Он включил чайник, налил ей чашку горячего крепкого кофе. Марго пила, поглядывая на него из-под ресниц, он качался на стуле, каждый раз так сильно откидываясь назад, что она была уверена – упадет, но он не падал. Марго ждала. Было страшно, очень страшно, даже когда она ждала его во дворе под деревом, ей не было так страшно.

– Я прочел твою книгу три раза, – наконец сказал он. – Я думал – это из-за меня, обо мне, о нас, только наоборот. Но там не было ничего о нас, и теперь я понял – почему.

Марго зажмурилась, удерживая слезы.

– Значит, ты теперь Рина Рихтер?

Марго кивнула.

– Что ж, давай знакомиться. Боаз Дрейден, – сказал он, и стул с глухим стуком встал на четыре ножки.

Марго открыла глаза. Он протягивал ей руку, и она уцепилась за эту руку, как утопающий за спасательный круг. Он усмехнулся и прижал ее руку к своей щеке:

– Одну тебя оставлять совершенно нельзя, Рина-Рита. Одну тебя заносит. Двенадцать лет разлуки не пошли тебе впрок, ты стала лживой, трусливой и плаксивой. Придется мне снова заняться твоим воспитанием. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Я люблю тебя, – шепотом сказала Марго. – Я думала, что ты уедешь и все пройдет. Но ничего не прошло.

– Да, – сказал он после паузы. – Ничего не прошло.

Во сне он крепко держал ее за руку. Ей хотелось пить, но она боялась встать, чтобы не разбудить его. За окном постепенно затихал Тель-Авив. «Самый веселый израильский город, – сказал Борька. – Город без перерыва». Он был прав, город никак не мог угомониться, но уже можно было расслышать, как за окном вздыхало море. Днем, среди людского шума и гама, среди визга тормозов и гудков нетерпеливых водителей, среди музыки, рвущейся на полную мощь из раскрытых окон, его было не слышно. А ночью – было слышно, тихо-тихо, едва различимо, словно под окнами спало огромное, гигантское животное, ровно и влажно дыша во сне.

Борька забормотал что-то не просыпаясь, потом произнес громко и отчетливо: «I do not agree. Absolutely not» и снова забормотал, быстро и непонятно. Марго осторожно повернулась на бок и подула ему в лицо. Он улыбнулся, не просыпаясь, и бормотать перестал.

«Сотрудник разных служб», – ответил он, когда она спросила, и засмеялся. Марго удивилась: на полках у него стояли книги по химии и биологии, в основном английские, но было несколько и на иврите, и на русском.

– А как же наука? – спросила она.

– В свободное от работы время, – снова засмеялся он и сменил тему.

Она пристроилась поудобнее – кровать была узковата для них двоих – и принялась разглядывать его лицо. При лунном свете оно казалось мягче, спокойнее, моложе. Таким она его помнила. Она вдруг поняла, что больше всего изменилось в нем – взгляд. Тогда, давно, в Корачеве, взгляд был таким открытым и веселым, что ей всегда хотелось улыбаться, когда он на нее смотрел. Теперь он смотрел иначе, не распахивал широко глаза, глядел исподлобья, слегка приспустив густые темные ресницы, словно проверял, стоит ли собеседник его взгляда. Смотрел, словно выглядывал из-за занавески, так что даже ей, так хорошо его знавшей, трудно было понять, что он чувствует и что думает.

На правой мочке у него был довольно заметный шрам.

– Проклятый Дрейк вырвал с мясом мою серьгу, – без улыбки сказал он вечером, заметив ее взгляд. – Но поверьте, миледи, ему тоже изрядно досталось. Мы потопили его галеон.

Раньше, в прежней корачевской жизни, Марго непременно бы подхватила, поинтересовалась бы, кто первым пошел на абордаж или какова была добыча, а теперь не смогла, только вздохнула, глядя в его неулыбающиеся глаза.

– И все-таки, кем ты работаешь? – спросила она за утренним кофе.

– Специальным сотрудником, – сказал он, улыбаясь.

– Это опасно?

Он подумал, подняв брови, почесал нос, сказал:

– В Израиле вообще опасно жить. У нас тут войны то и дело, террористы с ножами бегают.

– Ты меня нарочно пугаешь?

– Нет. Просто хочу объяснить тебе, что опасность бывает разная. Скажем так, бывает страшно, но не очень опасно.

– А как же твой клапан?

– Прооперирован, – коротко ответил он.

– А родители?

– Проинформированы.

После завтрака он ушел на работу, а Марго осталась. Повалялась, попила кофе на крохотном балкончике, полистала книжки, долго, с забытым наслаждением плескалась в ванне. Надо было бы приготовить обед, но было непонятно, придет ли он обедать, она забыла спросить. И продукты местные она понимала плохо, сама для себя обходясь бутербродами и картошкой.

Часам к двум, решив, что Борька не придет, она перекусила тем, что нашла в холодильнике, – баночкой творога и засохшим бубликом. С чашкой чая села за письменный стол, тоже забытая роскошь, открыла ящик в поисках чистого листа. В ящике, на самом верху лежал маленький, в полтетрадки размером, но довольно пухлый альбом. Поколебавшись, она открыла его. Альбом был набит цветными открытками – водопады, горы, альпийские деревушки, берег океана, снова горы, красивый собор. Она вытащила наугад одну открытку – узкая мощеная улица, старинные двухэтажные дома, стоящие плотным рядом. Открытка была пуста, лишь в нижнем левом углу крошечными буквами шла типографская надпись «Aix-en-Provence, Provence-Alpes-Côte d'Azur». Она вытащила вторую, третью – Аргентина, Чили, Франция, снова Аргентина, все без единого слова на обороте.

Убрав альбом в ящик, она вышла на балкон. Писать расхотелось, настроение испортилось. Вчера случился лучший день ее жизни. Но вчера кончилось, праздник кончился, а если еще не кончился, то кончится очень скоро. Два не самых юных человека, проживших двенадцать лет в разлуке после шести лет знакомства, проживших не просто в разных странах – в разных мирах. Разве может у них что-то получиться? Зачем она нужна ему, бывшая писательница, бывшая учительница, бывшая библиотекарша, без гроша в кармане, без особых способностей, без работы и без надежды. Надо собираться и бежать, пока его нет, и благодарить Бога за то, что подарил ей вчера. Так много счастья было вчера, что ей теперь надолго хватит. Она вернулась в комнату, сбросила Борькину рубашку, натянула платье, схватила сумку, запихнула в нее Борькину фотографию, стоявшую на книжной полке – на яхте, в центре веселой компании, сунула ноги в босоножки, присела на секунду на кровать, еще раз осмотреть все вокруг, запомнить, чтобы долго, подробно вспоминать.

Входная дверь раскрылась, вошел Борька, закричал с порога:

– Пиццу принес, ты любишь пиццу?

Увидел Марго, сидящую на кровати с сумкой в обнимку, спросил растерянно:

– Ты чего?

– Ничего, – сказала Марго, спрятав ноги под кровать и пытаясь там, под кроватью, стащить босоножки.

– Какой-то вид у тебя напуганный. Ты голодная, наверно, я не подумал, холодильник пустой. Идем, пицца горячая еще.

Марго встала, положила сумку на пол, пошла на кухню.

– Ешь, – сказал он, придвигая к ней картонную коробку. – Это «Папа Джонс», это вкусно, я специально на Дизенгоф съездил. Я не знал, что ты любишь, взял все: с маслинами, с колбасой, с кукурузой и с двойным сыром. Эй, ты чего?

– Ничего, – утирая слезы кулаком, сказала Марго. – Я просто старая сентиментальная дура.

После ужина Борька велел:

– А теперь собирайся, идем на море.

– У меня купальника нет. Не взяла.

– Какая разница, – сказал он, – все равно скоро стемнеет. Хочешь в трусах купайся, хочешь голышом.

– Я так не могу.

– Ну возьми мою футболку. Все религиозные так купаются, в одежде.

– Почему?

– Чтобы друг друга не соблазнять, – усмехнулся он. – Пошли. Не будешь купаться – просто так на море посидим, на закат посмотрим, я вина еще купил и сыра. Ты любишь бебибел?

– Я не знаю, что это. Ты все время забываешь.

– Да, – смутился он. – Я забыл.

Он ушел в ванную переодеваться, Марго убрала в холодильник остатки пиццы, смахнула крошки со стола. Почему все так просто для него и так сложно для нее? Может быть, потому что они опять неравны, он опять отдает, а она – берет?

На закат они не успели, пришли уже в сумерках, долго сидели на берегу, разглядывая ажурные кружева пены, приносимые волнами прямо к их ногам. Борька пошел купаться, Марго осталась на берегу, наблюдая, как далеко, на горизонте невидимая рука закрашивала оранжевое розовым, поверху белым, голубым, серым, и вот смотреть уже нечего, остались вокруг только силуэты, тени и звуки. Если есть эта всесильная рука, наверно, Марго должна быть ей благодарна. Но благодарности не было, и счастья не было, даже просто радости не было, все улетучилось, и остался только страх перед той силой, что могла развести их с такой же легкостью, с какой столкнула.

Чтобы отогнать ненужные мысли, она встала, пошла вдоль берега, Борькина футболка доходила ей почти до колена, и можно было идти по самой кромке, подставляя голые ноги гладким, влажным языкам моря. Борька выбрался на берег прямо к ее ногам, взял за руку, отвел обратно к стульям, велел:

– Сядь-ка. Сейчас я сделаю одну вещь, которую очень давно хотел сделать.

Марго послушно села на парусиновый складной стульчик, ожидая, что он достанет из сумки шампанское, или бенгальские огни, или хлопушку, или еще что-нибудь яркое, веселое, нелепое. Он и в самом деле полез в сумку, достал оттуда что-то, зажал в кулаке, опустился на колени в песок и спросил:

– Рина Рихтер, она же Маргарита Бородина, возлюбленная души моей, красивейшая из женщин, согласна ли ты стать моей женой? – и протянул ей ладонь. На ладони лежало кольцо с большим, блестящим в лунном свете камнем, в темноте было непонятно, какого он цвета.

– Ты с ума сошел, – сказала Марго, пытаясь встать со стула, но он положил руку ей на колени и удержал. – Ты с ума сошел, мы не виделись двенадцать лет, мы изменились. Так нельзя, через два дня.

– Вот именно, – сказал он. – Мы уже упустили целых двенадцать лет жизни, мы уже провели их врозь. Ты хочешь упустить еще? Для чего?

– Но если не получится, если мы… если за это время…

– У нас с тобой все получится, – перебил он. – Вот увидишь, как прекрасно мы будем жить. И потом, нам надо торопиться, мы должны успеть наделать детей. Огромную кучу детей.

– Какую еще огромную кучу? – испугалась Марго. – Нет, ты точно сошел с ума.

– Начнем с двоих, а там как получится, – сказал он. – Ты согласна?

– Я боюсь, – призналась она. – Мне страшно.

– Мне тоже немножко страшно, – сказал он. – Но я знаю только один способ преодолеть страх. Так ты согласна?

– Где ты взял кольцо? Когда ты успел?

– Ничего не надо было успевать. Это бабушкино. Она не разрешила мне подарить его Галит. Она вообще была против нашей свадьбы, это родители были за. Но ты отвлекаешь меня, нарочно, да? Ты согласна?

Марго наклонилась к нему, обняла за липкую от морской воды и песка шею. И губы у него были в песке, и на зубах хрустел песок, но это было уже все равно, все равно.

III

– Учителем не пойду.

– Почему?

– Не мое это, Бобрик, совсем не мое.

– Тут другие школы.

– Я знаю. Все равно. И потом, что я буду преподавать? Русский и литературу. Здесь?

– Так чем ты собираешься заниматься?

– Например, просто быть, – улыбнулась Марго.

– Кем быть? Моей женой?

– Как вариант.

– Не пойдет, – сказал он. – Нет такой профессии – жена. Даже если бы была, я тебя знаю, ты через два месяца домашней жизни озвереешь, начнешь на прохожих бросаться.

– Дай мне хотя бы эти два месяца, – попросила Марго. – Кончу ульпан, начну думать.

Он смотрел на нее, хмурясь. Когда он хмурился, брови у него соединялись в единую прямую линию, словно рассекавшую лицо на две части – верхнюю, спокойную, сдержанную, с аккуратной прической и высоким крутым лбом мыслителя, и нижнюю, подвижную, хулиганскую, с большими веселыми глазами, с пухлыми губами, с подбородком, который был бы тяжел для узкого тонкого лица, если бы его не разрезала точно посередине игривая ямочка. Уголки глаз у него были немного опущены книзу, а уголки губ слегка подняты кверху, и, когда он молчал, казалось, что он улыбается, как печальный белый клоун.

– Я хочу тебе сказать что-то важное, – начал он, и Марго напряглась. Последний раз она слышала такие слова двенадцать лет назад, когда он сообщил, что уезжает через три недели.

– Знаешь, кто выживает в Израиле, кому здесь хорошо? Тем, кто приехал сюда, а не сбежал оттуда. Израиль – необычная страна, это не о том, где жить, это о том, как жить, понимаешь? Я хочу, чтобы тебе было здесь хорошо. Не только со мной хорошо, не рай в шалаше и все такое. Чтобы тебе самой было здесь хорошо.

– Ты говоришь о стране как о любимой женщине.

– Она и есть моя любимая женщина, в некотором смысле. Только наоборот.

– Как это наоборот?

– Не я ее оплодотворяю, а она меня, – сказал он и засмеялся.

– А кто же тогда я?

– Ты? Часть меня. Жизненно необходимая часть.

– Как же ты обходился без этой жизненно необходимой части?

– Плохо, – грустно сказал он. – Без тебя я жил плохо.

– Стало быть, отдельно от тебя, сама по себе, я не существую? – помолчав, спросила Марго.

– Не заводись, – усмехнулся он, притягивая ее к себе, – я тоже отдельно от тебя не полноценен.

– Ты противоречишь сам себе, – высвобождаясь, сказала Марго. – Если я часть тебя, для чего ты гонишь меня искать работу?

Он долго молчал, потом заговорил быстро, сбивчиво, словно пытаясь поймать ускользающую мысль.

– Мы приехали в феврале, а в сентябре началась война. Судного дня, ты помнишь. И я побежал в Тель Ашомер в военкомат. Потому что Судный день, автобусы не ходят. Они меня не взяли. Я говорю: возьмите кем-нибудь. Поваром, шофером, санитаром, мне все равно, только возьмите. Они говорят: ты нестроевой, куда мы тебя возьмем. Ты ж стрелять не умеешь. Я говорю: я умею, я в тире стрелял. И тогда старик этот, что со мной разговаривал, в форме, но совсем старый, спрашивает меня: ты чего хочешь, помочь или быть героем. Если героем, то это не сюда, а вот если хочешь помочь – вот тут через дорогу больница. Там наверняка сейчас рук не хватает. И я пошел. Полы мыл, в прачечной помогал, носилки с ранеными таскал. И когда пошли раненые, много раненых, и они мальчишки совсем, некоторые даже младше меня были, и уже без ноги, или без руки, или еще хуже. И я подумал: вот для чего они воюют здесь. Это же не в Союзе, не то, что не выпускают. Сел на самолет, улетел куда-нибудь, мир большой, места полно. А они воюют, калечатся, умирают даже. И я спрашивать стал, у меня иврит уже хороший был. И они меня не поняли. Вообще не поняли. Как уехать? Зачем уехать? А кто будет воевать, защищать? Я тогда что-то очень важное понял, если бы не понял, я бы, наверно, тоже уехал, как многие. Из нашей алии многие уехали, в Европу, в Америку. Разочаровались. А я понял и остался. Я тебе объясню сейчас. Вот люди приезжают в Израиль – и хотят в Израиль, вполне могли в Вене в Америку свернуть, не свернули же. И вот они приезжают и думают, что будут жить как раньше, только лучше. Все как раньше, только язык другой, климат другой и вокруг одни евреи. И они будут жить как раньше, начнут работать, вступят в профсоюз, а государство их обустроит, даст им квартиру, путевку, институт, объяснит, что правильно, что неправильно, как надо, как не надо. И все это быстро и хорошо, потому что это же наше, еврейское государство, здесь все должно быть лучше, чем там. И вот такие люди, им здесь труднее всего. Нет, социализма здесь тоже хватает, но, как бы тебе это объяснить… Здесь нет кого-то, здесь мы сами. Хорошее сами, и плохое тоже сами. Никто нам ничего не должен, потому что нет никого, только мы. Это не пустые слова, не пафос, это условие выживания. Людям очень трудно это принять, что государство – это они сами и есть. Люди привыкли, что государство – это такая высшая сила, где-то там, наверху. Главное – чтобы это была хорошая, правильная сила. И пусть она все решает, и во всем виновата тоже она. А тут этого нет. И людям очень трудно это принять. Они не привыкли, что должны все сами.

– Но если кто-то и там привык?

– Таким легче, да. Но есть еще одна штука. Когда очень много «мы», остается очень мало места для «я». Дистанция между людьми очень маленькая. Вот мы только приехали, и брат мой двоюродный пошел в школу, а он такой компанейский парень, общительный, у него тут же друзья появились. И вот они к нам приходят, к нему, и могут запросто холодильник открыть, взять там яблоко или еще что по мелочи. И мама моя поначалу очень возмущалась: ужас, бесцеремонность, отсутствие культуры. Но ведь это те же «мы», только с другой стороны. Этот как коробка конфет, бывают такие, с разными вкусами. Ты не можешь ее открыть в магазине, выбрать только те, что тебе по вкусу, а остальные отложить. Нет, ты покупаешь все сразу, нравится, не нравится, все сразу. И это очень непросто, приходится наизнанку себя выворачивать, приучать себя по-другому видеть. Может быть, для тех, кто приезжает из других стран, это не так, но для тех, кто из Союза, – им с этим очень трудно. Надо переделывать себя, и это больно, и не все хотят. Но тот, кто не хочет, – он, скорее всего, уедет, не сможет здесь жить. А тот, кто переделается, – он не сможет больше жить нигде на свете. Я много где побывал и кое-где даже жил, и есть очень красивые места и достойные люди, но – не мои. А мое – здесь. И если ты хочешь войти в эту жизнь, тебе нельзя сидеть дома, по крайней мере вначале.