Текст книги "Подвойский"

Автор книги: Николай Степанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Однажды кто-то из членов «коммуны» привел на квартиру такого же бедствующего студента, который, кажется, нашел выход. Он договорился в одной церкви о том, что за пятнадцать рублей в неделю будет там со своим хором петь службу.

– Дело лишь в том, – сокрушенно сказал он, – что хора у меня нет, и регентом я никогда не был.

Он предложил членам «коммуны» стать его хором. Тут же сделали спевку. Николай сразу понял, что с таким «хором» дело не пойдет. Он пригласил еще двух бывших семинаристов – с ними, по крайней мере, не надо было все разучивать заново. После трех-четырех спевок решили рискнуть, ибо положение с финансами было безвыходным. Всенощную спели отвратительно. Церковный староста заявил «руководителю», что отказывается от услуг такого «хора». Но тот уговорил старосту подождать до завтра, объяснив, что хористы из разных семинарий, поэтому спеться сразу трудно.

Когда пришли на квартиру, Николай сказал:

– Если завтра будем петь так, как сегодня, нас выгонят. Давайте попробуем спеть так, как пел хор у нас, в черниговской семинарии. Я сейчас на скрипке помогу.

Тренировались до глубокой ночи, потом рано утром.

Обедня сошла благополучно. Николай безоговорочно был признан лидером – «регентом». В последующие дни он пригласил в хор двух мальчиков, ввел женские голоса. Пение «по-черниговски» привело священника и старосту в восторг. Через две педели они изъявили желание, чтобы хор постоянно пел в церкви, и удвоили плату. Но у Николая были другие планы.

– Дело в том, что у нас учеба, а хор студенческий, – сдипломатничал он. – Нам трудно в нужное время быть в церкви. Мы подумаем и решим.

Когда хористы собрались в большой комнате на очередную спевку, Николай вынул из кармана полученные от старосты деньги и бросил их на стол.

– Хватит! Вот ваш заработок! Мне от этих «легких» денег руки вымыть хочется... Розжылась голота коло болота! – в сердцах добавил он. – Я в церковь больше не пойду. Лучше на пристань или на станцию.

Хористы молчали. Николай открыто высказал то, что смущало и их.

– Мы же студенты! Неужели мы все пять лет будем жить на эти деньги? – спросил он.

Хористы согласились, что это невозможно.

– Коля! Отнеси их хозяйке, – попросил Подвойский.

Зверев подчеркнуто осторожно, двумя пальцами взял деньги и, брезгливо отставив руку, отнес их на хозяйскую половину.

– Жалко бросать, так хорошо петь стали, – сказал кто-то.

– А зачем бросать? – воскликнул Николай. – Наоборот... Можно набрать настоящий хор. Место для спевок в лицее есть.

И он рассказал товарищам о том, что задумал создать в лицее большой студенческий хор. Для прикрытия включить в его репертуар украинские и русские народные песни, но основные усилия сосредоточить на разучивании и исполнении революционных, рабочих песен. Помня опыт черниговских демонстраций, Подвойский решил сделать хор пропагандистом идей революции и борьбы.

Усилиями Николая и его друзей-«коммунаров» такой хор был создан. Назвали его «Хор малороссийских студентов». Николай с присущей ему энергией проводил одну спевку за другой, упорно добиваясь нужного звучания песен. Хор стал приобретать популярность. Спевки почти всегда проводились в присутствии лицеистов, приходивших послушать музыку и пение. Чаще других в зале сидел смуглый, с иссиня-черными волосами и цыганскими глазами лицеист Михаил Кедров. Он отлично разбирался в музыке. Ему нравилось пение студенческого хора, он видел, как быстро росла его исполнительская культура. Но больше всего Михаила Кедрова интересовали репертуар хора и личность его руководителя. Дело в том, что в лицее в это время работал подпольный социал-демократический кружок, направляемый членами Ярославской группы «Северного рабочего союза». «Союз» объединял марксистские группы Владимирской, Ярославской и Костромской губерний. Он занимал твердую искровскую позицию и упорно работал в пролетарской гуще. Ярославские марксисты О. А. Варенцова, А. М. Сто-пани и другие заботились и о работе среди молодежи. Проявлением этой заботы было, в частности, создание в лицее социал-демократического кружка. Его возглавлял Михаил Кедров, а другой руководитель, А. П. Доливо-Добровольский, был арестован. ...Вот и сегодня Кедров сидел в зале с одним из кружковцев и с наслаждением слушал пение хора. После исполнения «Марсельезы» в вале раздались аплодисменты. Было, правда, не совсем ясно, чему аплодировали: качеству исполнения, самой «Марсельезе» или дерзости исполнителей. Николай Подвойский повернулся к залу. Лицейская тужурка безупречно облегала его атлетическую фигуру. Он тряхнул русой шевелюрой и картинно отвесил поклон. В его прищуренных глазах было столько уверенности и лукавства и весь он был так хорош, что зал снова зааплодировал – теперь ему.

– Михаил, что это за Добрыня Никитич у нас появился? – спросил кружковец у Кедрова.

– Первокурсник Николай Подвойский. Я уже с ним познакомился. Из черниговских семинаристов. Начитан, независим – палец в рот не клади. Правда, не раскрывается, но чувствую, что надо с ним встретиться и поговорить.

Такая встреча состоялась. Николай сразу согласился стать членом лицейского социал-демократического кружка, хотя иллюзий в отношении его не питал. Он знал, что кружок – не академия, не университет для изучения резв

волюционной теории. В нем можно лишь сверить результаты самостоятельной учебы, обменяться мнениями. Но ему было интересно, как занимается кружок в высшем учебном заведении, он хотел примериться: годится ли он сам для работы со студентами. Однако главной причиной его безоговорочного согласия было то, что он рассчитывал через этот кружок кратчайшим путем, не теряя времени, выйти на ярославских социал-демократов.

...На очередное занятие кружка, которое проводилось в выпрошенной под каким-то благовидным предлогом аудитории, Николай пришел чуть пораньше и скромно сел в углу. Быстро собрались лицеисты – живые, задиристые, шумные. Михаил Кедров представил его. Особого интереса он не вызвал – новичок, да еще первокурсник! После недлинного и не очень вразумительного реферата сразу разгорелся спор. Замелькали, замельтешили «декларации» народников, «легальных марксистов», «экономистов». Николай невольно сравнивал уровень лицеистов с черниговскими семинаристами и учащимися, занимавшимися в его кружке. Такие же горячие, но в теории чувствуют себя свободнее – сыплют терминами и цитатами. Михаил Кедров одобрительно улыбался, лишь иногда осаживал спорщиков, чтобы не мешали друг другу. Николай для пробы подбросил в костер дискуссии несколько «полешек». Стали путаться. Он понял, что в смысле углубления знаний кружок ему мало что даст. Чтобы это понял и Михаил Кедров, Николай включился в спор, толково разъяснил ошибки некоторых лицеистов, да еще и по памяти сослался на «Капитал» Маркса и первый номер «Искры».

После занятия Кедров отвел Николая в сторону.

– Молодец! Слушай, откуда у тебя такой багаж?

Николай засмеялся и сказал, что более четырех лет изучает марксизм и два года вел такой же кружок в Чернигове.

Цыганские глаза Кедрова радостно заблестели.

– Вот здорово! Я сегодня же расскажу о тебе нашим!

На следующий день Михаил, долго петляя по городу, вел Николая на конспиративную квартиру. Встретила их подтянутая и очень строгая женщина. Одета она была аскетически просто. Разделенные на прямой пробор волосы были гладко зачесаны назад и стянуты в тугой узел. Николай, взглянув на нее, сразу почувствовал себя как перед экзаменатором. Но это было лишь в первый момент, пока он не услышал ее неожиданно мягкий голос. Она сразу стала хлопотать о чае, попутно расспрашивая Николая о родителях, об Украине, о том, что привело его в Демидовский юридический лицей. Николай незаметно освободился от скованности и стал подробно рассказывать о своей жизни в Чернигове. Лишь позже он узнал, что беседовала с ним опытная революционерка, агент «Искры» Ольга Афанасьевна Баренцева.

– ...Михаил сказал, что вам уже можно поручать самостоятельную пропагандистскую работу. Как относитесь к линии «Искры»? Вы с ней знакомы? Что думаете о рабочих?

– Первый номер еще в Чернигове успел изучить. Я – за «Искру». И работу с рабочими вести готов, только вот... – Николай с сожалением вздохнул, – в Чернигове с рабочими заниматься мне не приходилось. Так что я пока представляю себе их чисто теоретически – как класс. Этого мало. Надо бы посмотреть, как работают, как живут...

– Это существенно. – Ольга Афанасьевна задумалась. – Беда небольшая. Ярославль – не Чернигов. Тут рабочих тысяч пятнадцать. А через год, может, будет все двадцать – фабрики растут как грибы...

О. А. Варенцова на мгновение замолчала.

– ...Посмотреть же своими глазами на жизнь и труд рабочих мы вам поможем. А пока... – Ольга Афанасьевна взглянула на нетерпеливо заерзавшего на стуле Кедрова, – ...пока поручим вам работу в знакомой среде. Вот Миша один у нас в лицее остался. Работайте вместе с ним. В лицее больше семи сотен студентов. Одного кружка там мало. Разворачивайте работу. Не ограничивайтесь одним лицеем, выходите на учащуюся молодежь города.

Распрощались очень тепло. Михаил Кедров и Николай Подвойский были рады такому повороту событий. Николай еще во время разговора понял, что Михаил заранее просил его себе в помощники. Ольга Афанасьевна смотрела далеко вперед. Фактически она поставила задачу, чтобы лицейские социал-демократы организовали и повели за собой учащуюся молодежь города.

«Коммуна» Николая Подвойского дышала на ладан – содержать семикомнатную квартиру было не под силу. Волновало Николая и то, что в «коммуне» он был весь на виду, а это его теперь не устраивало – предстоящая нелегальная работа требовала осторожности. Кедров предложил Николаю снять квартиру и поселиться вместе.

– Только искать я буду сам, – добавил он и хитровато подмигнул Подвойскому.

Вскоре он подыскал на Власьевской улице небольшую, очень чистую квартиру, или пансион, как назвала ее хозяйка. Николай распустил свою «коммуну», собрал вещи и пришел на Власьевскую. Едва войдя в комнату, он остановился от удивления: у стены стоял рояль.

– А это нам зачем? За него небось как за квартиру платить надо?! – спросил он Кедрова.

Михаил пожал плечами, обошел кругом инструмент, с любопытством рассматривая его со всех сторон, и с простецким видом сказал:

– Это же рояль!

Он неумело подергал крышку, открыл ее, но потом вдруг ударил по клавишам и сыграл такую сложную пьесу, что остолбеневший Николай только и смог вымолвить:

– Вот это да!

Кедров расхохотался, довольный розыгрышем.

– Рояль поможет нам жить и работать! Тем более что у тебя скрипка. Репертуар у нас разный, но сыграемся.

За вечерним чаепитием Николай рассказал, как всегда с юмором, несколько эпизодов из своей семинарской жизни, а потом вдруг попросил:

– Миша, ты мою «поповскую» биографию уже знаешь. Расскажи о себе. Нам ведь теперь, как говорится, бок о бок существовать.

– Да, конечно, – с готовностью согласился Кедров, немного помолчал, а потом продолжил: – У меня была несколько другая жизнь. Я из старинного дворянского рода. Рассказывают, что прадед мой влюбился в красавицу цыганку из хора. Выкрал ее и, несмотря на скандал в обществе, женился на ней. С тех пор у всех Кедровых волосы цвета воронова крыла, цыганообразная наружность и склонность к музыке. У меня, кстати, брат скрипач...

Николай узнал, что отец Кедрова – богатый московский домовладелец и щедрый меценат. Михаил имел прекрасных домашних учителей. Гимназию окончил с золотой медалью. В совершенстве знает немецкий и французский языки. После гимназии поступил в консерваторию. Ему прочили блестящее будущее пианиста.

– ...Но перед выпускными экзаменами я был арестован за участие в революционных событиях. Меня исключили из консерватории и выслали из Москвы в Ярославль, – рассказывал Михаил. – Здесь поступил в лицей и сразу включился в работу социал-демократического кружка Александра Митрофановича Стопани. Замечательный человек! Сейчас его здесь нет. Но нам с ним еще придется поработать.

Они просидели и проговорили до полуночи...

Так в 1901 году зародилась дружба между Николаем Ильичом Подвойским и Михаилом Сергеевичем Кедровым. Она продолжалась почти сорок лет. Оба друга до конца прошли по избранному в юности пути. М. С. Кедрову царские власти не дали закончить юридический лицей. Скрываясь от преследований, он уехал в эмиграцию, закончил в Швейцарии университет и получил диплом врача. Затем вернулся в Россию и был в самом пекле Октябрьской революции и гражданской войны. Ему довелось командовать фронтом, возглавлять Особый отдел ВЧК, работать на многих других участках, куда его посылала партия. Несмотря на трудности, связанные с особенностями жизни профессионального революционера, он никогда не бросал музыку. В Швейцарии в редкие дни отдыха В. И. Ленин специально приезжал к М. С. Кедрову, чтобы послушать в его исполнении свои любимые музыкальные произведения...

Николай и Михаил с жаром взялись за пропагандистскую работу в лицее. Николай Подвойский без устали сновал по этажам и аудиториям, легко знакомился, входил в доверительный контакт, а потом подолгу беседовал с теми, кто вызывал его доверие. Лицейский кружок стал быстро расти. Занятия теперь шли в нескольких группах, вели их Михаил Кедров и Николай Подвойский. Иногда удавалось обмануть бдительность вахтеров и провести на занятия кого-нибудь из опытных пропагандистов Ярославской группы «Северного рабочего союза».

Спустя некоторое время Михаила Кедрова приняли в ряды членов РСДРП. Ему все чаще стали давать задания, связанные с фабриками, железной дорогой, поезд-нами в другие города. Работа в лицее постепенно целиком легла на плечи Николая. Он подобрал себе хороших помощников – студентов Зезюлинского и Чистосердова. Через кружковцев и их знакомых Николай вышел на связь с гимназиями, реальными училищами, другими учебными заведениями города. Оказалось, что в некоторых из них уже есть социал-демократические кружки. Их руководители с радостью приняли «шефство» лицеистов. Николай договорился с ними, что по сложным темам занятия будут вести более подготовленные по общественным вопросам студенты лицея.

Николай понимал, что не сегодня, так завтра его включат, как и Михаила, в работу на фабриках и заводах. Надо было изучать жизнь рабочих. И он использовал для этого каждую возможность. Кедров свел его с несколькими членами партии из рабочих – ткачами и железнодорожниками. Николай подолгу говорил с ними. Беседы расширяли его представления о жизни ярославских пролетариев, но он считал, что этого мало, что все надо посмотреть своими глазами.

Одетый в замасленную спецовку, в меру вымазанный мазутом, Николай под видом «новенького» побывал с ра-бочим-партийцем в железнодорожных мастерских депо станции Ярославль. Ходили во вторую смену, когда было поменьше начальства. Николай держался на полшага сзади, носил ящик с инструментом, в разговоры не вмешивался, скромно помалкивал, но как губка впитывал все, что его интересовало. Попутно рассовывали, а то и прямо раздавали листовки «Северного рабочего союза», предусмотрительно прихваченные с собой.

Подвойскому удалось побывать и на ткацкой фабрике Большой Ярославской мануфактуры. Невероятный грохот десятков станков с непривычки оглушил его. Когда он вернулся с фабрики, голова у него, казалось, звенела от тишины. «Если и есть ад, то он здесь», – подумал Николай. В красильне он увидел изможденных рабочих, копошившихся в клубах ядовитого пара у огромных чанов. Ему трудно было поверить, что человек может изо дня в день, годами работать в таких условиях.

...С фабрики вышли вместе со сменой, проходную миновали благополучно. За воротами Николай с облегчением вздохнул. Прошли несколько шагов, и пожилой ткач, знакомивший Николая с фабрикой, кивнул на одинокую скамейку.

– Давай передохнем. Силы-то уже не те.

Ткач скрутил самокрутку. Николай, удрученпый увиденным, молчал.

– Вот так, сынок, работаем... А хозяин платит гроши. Да и те штрафами половинит... Я это к тому говорю, что отстоит красильщик у чана десять часов, а ткач в прядильне или ткацком цехе – все двенадцать или четырнадцать, а тут ты агитировать придешь... Так знай, он никакой словесной мякины не принимает... Ты ему дело говори... Сам книжки читай, чтобы верно было, а к нему с ними не суйся...

Ткач говорил неторопливо, раздумчиво.

– ...Ты ему из его положения путь-дорогу покажи. Он тебе и поверит. Пойдет за тобой... А трепаться начнешь, ничего не выйдет. Ты на грамотность свою дюже не напирай. Рабочему плевать на то, сколько ты книжек прочитал. Они смотрят, что ты понимаешь... за кого стоишь...

Отдохнув, они пошли дальше.

– ...Мне учиться, почитай, не пришлось, – продолжал на ходу размышлять ткач. – А бывало, начнем подымать на стачку, так подчас у меня лучше получалось, чем у грамотных... Потому как рабочее слово – с весом... Надо рабочих учить, кто помоложе, посильней. Без них не справиться... А ты сам-то под рабочего не подделывайся. Все равно за версту видать. Ты за рабочего будь! Он тебе и так поверит...

Каторжный труд ярославских ткачей, зверская эксплуатация их и беспросветная нужда превзошли самые мрачные, почерпнутые из книг представления Николая о жизни рабочих. Он воочию убедился, что у рабочих действительно нет иного выхода, кроме борьбы. Революционные взгляды Николая становились убеждениями, а убеждения звали к действию. Он стал все чаще напрашиваться на дополнительные задания, искал общения с рабочими, по-другому смотрел он теперь и на свои занятия в лицейском кружке. Николай стал гасить и даже пресекать отвлеченное, схоластическое теоретизирование, так свойственное студентам, старался накрепко замкнуть теорию на конкретные события – приводил реальные вопиющие факты из жизни рабочих Ярославля и добивался, чтобы лицеисты ясно, без словесной мишуры объясняли их, доводили объяснения до выводов, формулировали практические задачи. Короче говоря, он фактически стал готовить из кружковцев пропагандистов для рабочей аудитории.

Руководители Ярославской группы «Северного рабочего союза» неоднократно и бесспорно убеждались в преданности Николая делу революции. В 1901 году на конспиративной квартире Николай Подвойский был принят в члены Российской социал-демократической рабочей партии.

...В ту ночь он так и не сомкнул глаз. Чего только не передумал! Перебрал свое прошлое, подвел жиденькие, как ему казалось, итоги своей четырехлетней социал-демократической работы. Эти годы, думал он, были все-таки работой на себя, практические результаты в пользу социал-демократического движения были ничтожны – шесть маевок да десяток подготовленных им кружковцев. Мало, хотя ему было, конечно, трудно. Последние пять лет пролетели как один день, ибо не было в них свободной минуты. Многое не успел, не сделал, не прочитал. Хотел языками заняться, но... так и остался со своей латынью и церковно-славянским, хотя учитель – Миша – рядом. На скрипке играет, но пока остается слухачом-самоучкой, каких на Украине множество... Все мог бы, мог, но нет времени. ...Мысли его вновь и вновь возвращались к собранию. Ему доверили. В него поверили. Он теперь член революционной рабочей партии, стоящей вне закона. Отныне в его жизни будут две стороны. Одна сторона – высвеченная, открытая для всех, «законная», но не главная. Другая – скрытая, противоположная многочисленным законам, которые он теперь сознательно и упорно изучал в лицее, готовясь во всеоружии вести борьбу с обществом, построенным на этих законах. Эта скрытая сторона будет главной в жизни. Он был горд, что принят в члены партии, но одновременно ощущал груз какой-то неведомой прежде общей, неконкретной и в то же время личной ответственности. Николай не сомневался в том, что все сделанное им до сих пор для революции, пока только прелюдия, что настоящая революционная работа начнется теперь, когда он стал членом революционной рабочей партии.

Рассвело. Николай взглянул на лежащие на тумбочке карманные часы и рывком поднялся с койки. Он разбудил Кедрова. Тот вроде проснулся, но тотчас же опять закрыл глаза. Николай растормошил его.

– Вставай, соня! Ранок – панок: що ранком не

зробыш, то вечором не здогоныш, – крестьяне так говорят.

Михаил сел на кровати, мотнул спросонья головой.

– Это крестьяне... А мы вечером да ночью... – Он взглянул на Николая, понял его состояние и добавил: – Я тогда тоже всю ночь не спал...

Через несколько дней Николай собрал кружковцев. Посоветовавшись со слушателями, он распределил их по гимназическим социал-демократическим кружкам.

– Надо переходить от изучения теории к практическим действиям, – наставлял он товарищей. – Что по силам гимназистам? Митинги, бойкот занятий. Поводы для этого найдутся. Надо готовить гимназистов к тому, чтобы по нашему сигналу они могли вместе с нами выйти на маевки, демонстрации... А то и провести общегородской бойкот занятий, то есть ученическую забастовку. Это не на завтра, не на послезавтра. Но формировать такую готовность, настраивать на это надо сегодня.

Подвойский решил, что и лицейский хор пора выводить на публику, а далее решать с помощью хора задачи, связанные с нелегальной партийной работой. Николай составил вполне «благопристойную» программу выступлений хора и получил разрешение на первый официальный концерт. Он состоялся в актовом зале лицея в присутствии лицейского начальства. Успех был так велик, что на следующий день концерт пришлось повторить.

Николай по горячим следам обратился к директору и попечителям лицея со смелым предложением: просить губернатора разрешить хору публичные, в том числе платные, выступления в городе. Он предлагал использовать сборы за концерты для оказания помощи малоимущим студентам, сиротским домам, публичным библиотекам, больницам. Благотворительная деятельность не запрещалась, поэтому прошение было составлено и отправлено генерал-губернатору. Оно долго изучалось городскими и губернскими властями. Поскольку ничего предосудительного в программе обнаружено не было, генерал-губернатор милостиво разрешил хору выступать не только в городе, но и в губернии.

Николай не рассчитывал, что хор сразу привлечет к себе внимание. Поэтому первые концерты давали бесплатно, на открытых площадках. Но не избалованная подобными зрелищами ярославская публика встретила хор восторженно. Малознакомые, очень мелодичные украинские песни вызвали немалый интерес. О хоре заговорил город, сообщила местная газета. Тогда рискнули дать благотворительный концерт «в пользу несостоятельных малороссийских студентов». Плата за вход была минимальная. Публика откликнулась и на этот концерт. Разрешение губернатора выступать в других городах и уездных центрах было очень кстати – наступавшая зима лишала хор возможности использовать открытые площадки. Закрытых же залов было немного, и там хор уже побывал.

События развивались по задуманному Николаем плану. Хористы радовались успеху. Было довольно и начальство – хор способствовал утверждению авторитета лицея. Николай же радовался больше других, потому что была подготовлена почва для реализации главного в его плане. О нем знали пока только руководители Ярославской группы «Северного рабочего союза». Николай предложил им использовать перемещения хора по губернии для связи, транспортировки нелегальной литературы, а хористов из лицейского социал-демократического кружка – для пропагандистской и агитационной работы в уездах. Более того, он считал возможным отчислять часть денег, собранных на благотворительных концертах, в партийную кассу для оказания помощи репрессированным революционерам и их семьям, издания нелегальной литературы, закупки оружия. Его предложения были приняты. Правда, возникло сомнение, согласятся ли хористы отчислять средства, ведь люди в хоре разные.

– «Разных» у нас немного, – заверил Николай. – Мы поработаем с ними... Или избавимся от них. Хор будет работать на партию.

Николай свое обещание выполнил. Вплоть до середины октября 1905 года лицейский «Хор малороссийских студентов» был активным пропагандистом идей партии средствами революционной песни, одним из источников пополнения партийной кассы. Его поездки по Ярославской и соседним (вплоть до Вологды) губерниям использовались и для партийных связей, и для транспортировки нелегальной литературы.

...В конце 1901 года в пансионе на Власьевской произошло событие на первый взгляд малозначительное, но сыгравшее в скором времени большую роль в жизни Михаила Кедрова и Николая Подвойского. К ним подселился Александр Августович Дидрикиль, работавший агрономом губернского земства. Он был лет на семь-восемь старше их, сам в революционной борьбе не участвовал, но придерживался демократических взглядов и помогал, как мог, революционной молодежи. В частности, увидев бедственное положение Николая, который перебивался уроками и случайными заработками, Александр Августович предложил Подвойскому место статистика в земстве. Николай с радостью согласился: статистические сводки дадут богатый материал для революционной пропаганды и агитации. Работа статистиком была удобна и тем, что статистические карточки можно было брать домой и обрабатывать их в любое время, лишь бы к сроку было сделано. У Николая же день забирала учеба в лицее, почти каждый вечер он отдавал партийной работе и хору. Время на заработки он выделял с большим трудом. Теперь же он получил возможность работать над статистическими материалами хоть ночи напролет. Заработок был, правда, небольшой, но постоянный.

Подселение Александра Августовича привело к появлению в пансионе в качестве гостей его многочисленных братьев и сестер. В семье Дидрикилей всего было десять детей. Трое из них – Мария, Ольга и Нина – активно участвовали в революционной борьбе.

Однажды самая младшая из семьи Дидрикилей – Нина – получила от А. М. Стопани задание, связанное с поездкой д Пермь. Он посоветовал ей сначала получить инструкции у Николая Подвойского. Она пришла в пансион, постучала в дворь и, получив разрешение, вошла. Перед ней в расшитой рубахе, чуть прислонившись к столу, стоял Николай Подвойский. Девушка без робости и с некоторым любопытством посмотрела на Николая, не отрывая взгляда, прикрыла за собой дверь и, помедлив, сказала пароль. Николай ответил, но ответил машинально. Он был поражен, увидев перед собой эту высокую, стройную девушку – совсем юное существо с льняными волосами и большущими сипими глазами. Николай не мог оторвать взгляд от ее синих глаз. «Как роднпкп», – мелькнула мысль.

– Вы товарищ Подвойский?

– Да, да, конечно, Николай Подвойский, – засуетился он. – Давайте знакомиться.

– А я Нина Дидрикиль, – сказала девушка, подавая ему руку.

Николай ощутил в руках ее сухую, крепкую ладонь. Кажется, впервые в жизни он так растерялся. Стал искать стул, кинулся за ним в соседнюю комнату, хотя в своей у стола стояло два стула.

Так встретились первый раз украинский парубок Микола Подвойский и латышка Нина Дидрикиль, встретились, чтобы сразу расстаться. Но, находясь вдали друг от друга, они не забывали об этой встрече и думали о новой. И она состоялась, несмотря на все сложности жизни подпольщиков.

Нина и ее сестры нечасто, но бывали в пансионе. Ведь здесь, у Кедрова и Подвойского, под видом музыкальных вечеринок проводились нелегальные собрания и конспиративные встречи. Впрочем, многие из них действительно заканчивались музыкой. Великолепная игра Михаила на рояле доставляла участникам огромное наслаждение, снимала усталость и напряжение. Тем более что играл Миша не просто мастерски, а с особым чувством и вдохновением. (Лишь позже он признался, что играл в те вечера для скромно сидевшей в уголке Лели – Ольги Дидрикиль.) Его сменял Николай. Он задушевно, с легкой грустью заводил украинские песни: «Взяв бы я бандуру», «Ой, нэ свиты мисяченьку» и другие. В эти минуты он, может быть, вспоминал родную Черниговщину, отцовский дом, детство. Но Николай обычно только начинал с широких и раздольных песен. От них он переходил к шуточным, а заканчивал, как и требовала его живая натура, задорными, залихватскими песнями вроде «У сусида хата била» или «Ой пид вышнэю».

Эти встречи для двух друзей стали желанными. Они их ждали. Вскоре Михаил Кедров и Ольга Дидрикиль стали мужем и женой. Николая же, когда он видел Нину, брала какая-то оторопь. Весельчак и балагур, он вдруг терялся, смущенно и некстати улыбался. У него словно отнимался язык, голова становилась пустой и какой-то бесполезной. Он только слышал, как «бухает» его сердце. А она, словно любуясь его смущением, спокойно, ласково смотрела на него своими синими глазами. Было в этом взгляде что-то гипнотическое. У Николая каждый раз возникало ощущение, будто он непроизвольно погружается в эти глаза-родники и не может из них выбраться...

Весной 1902 года в законспирированную партийную организацию Ярославля под видом представителя заграничного партийного центра внедрился агент охранки Меньшиков. В ночь на 23 апреля были арестованы Ольга Афанасьевна Варенцова, Николай Михайлович Трегубов, Евгений Федорович Дюбук, Леон Егорович Петров – те, кто руководил организацией. Была арестована и Ольга Кедрова. Все они сразу же были отправлены в Таганскую тюрьму в Москву. Незадолго до этого был взят, правда по другому поводу, Михаил Кедров.

Николай пребывал в тревоге. Обостренное чувство близкой опасности привело его в состояние туго взведенной пружины. Не зная устали, шагал он по городу, обходя известные ему конспиративные квартиры – надо было выяснить, кто уцелел, кому удалось избежать ареста. Но почти всюду, еще на подходе к квартире, он не обнаруживал условного знака, что можно войти. Адресов запасных явочных квартир у него не было. Их знала только О. А. Варенцова и еще кто-то, живший в другом городе. Кто он, как на него выйти, знали опять-таки Ольга Афанасьевна и еще один-два человека, Николаю неизвестные. Он оказался как в вакууме – кругом пустота. Свое дело он знал и мог продолжать работу в лицее самостоятельно, дожидаясь восстановления партийной организации оставшимися на свободе партийцами. Но в таком же вакууме были и многие другие его товарищи!

Николай вернулся к себе на Власьевскую. Там он неожиданно застал Михаила Кедрова. Оказалось, что его выпустили из «предварилки», лишив права выезда из города. Николай обрисовал ему обстановку. Кедров выслушал и сказал:

– Моя Оля знает, как выйти на хранителя адресов и паролей. Но ты же говоришь, что всех увезли в Таганку... Свидания с подследственными запрещены. Только в крайнем случае – самому близкому родственнику, да и то по особому разрешению.

– Нина! – вдруг горячо зашептал Николай, будто опасаясь, что его подслушают. – Она же родная сестра Ольги. Надо ее послать в Москву. Пусть добьется свидания и попробует выведать, как выйти на этого человека! Они с Ольгой понимают друг друга с полуслова и вообще без слов!