Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 80 страниц)

– Наперед, чем дело вершить, надо с умом собраться. Надобно полегоньку да помаленьку все обделать и сперва с одним покончить, а уж после и за другого приняться.

– Н-да! Легко сказать!

– Надо так устроить, чтобы заступаться им друг за дружку нельзя было… Вот хотя б пустить в народ молву что Бельский выделывает.

– А что же?

Глаза Василия Ивановича хитро блеснули и забегали.

– Царя он изводит зельем! – вымолвил он тише прежнего и наклоняясь к брату.

– Сдается мне, что это – вранье одно.

– А нам что? Пусть вранье, а только, если народ об этом узнает, Бельскому непоздоровится. Помрет царь Иван, скажем: царя Ивана извел, Федора тоже извести хочет, бояр погубить, а на царство посадить Бориску.

– Гм… Да… Народ забурлит.

– Дело, стало быть, я сказал?

– Дело, дело! И впрямь надо пустить молву. Только как бы половчей?

– Хитрость невелика – шепни одному-другому… Хотя бы Ляпуновым-рязанцам да Кикиным – живой рукой поднимут народ. Бельскому не сносить головы, а без него и Годунов не тот станет. Потом мы и до него доберемся.

– Умная ты голова, Васька! Мне б никогда такой штуки не надумать! – вскричал Дмитрий Иванович.

– Надо мозгами шевелить поболее, вот что, тогда чего не надумаешь, – ответил Василий Иванович и ухмыльнулся.

Дом боярина Бориса Федоровича Годунова тих и темен. Только в спальне самого хозяина мигает свеча, и сам он бодрствует. Ему жарко, и грудь тяжело дышит. Он распахнул сорочку на груди и ходит по спальне тяжелыми, неровными шагами.

Быть борьбе! – это он твердо знает. Кто победит? Врагов много, очень много… А он один! Да он и не хочет иметь помощников. Беды и счастье не хочет ни с кем делить. Думают, Богдан Бельский – его друг… Ему это только смешно! Если бы Бельский пал, это только развязало бы ему руки. Наружно, конечно, надо выказывать дружбу. Лицемерят все, лицемерит и он… Нет, нет! Не надо друзей таких, как Бельский! Неужели он, Борис Годунов, не осилит врагов! Осилит! Осилит!

Руки боярина сжимаются в кулаки, глаза сверкают. Страшную мощь чувствует он в себе.

А осилит, потом что?

И он даже жмурится от той картины, которая рисуется в его воображении.

– Царский венец видим на твоей голове! – вспоминаются ему слова астрологов.

Это пустяки – предсказанию нельзя верить… Но эти же волхвы предсказали смерть Грозному… Завтра восемнадцатое марта. Свершится ли предсказанное? Тогда исполнится и то, что ему предсказано. Стать царем – это что-то невозможное! Но если это будет, о! Он сумеет быть хорошим государем. Он знает это… Он знает, что все бояре, вместе взятые, не стоят его мизинца. Мелкие хитрецы – они ничтожны. Все, все!.. Разве еще Шуйский Василий. Тот умен, хитер. Это – могучий враг.

– Но и ему меня не осилить! – вслух произнес Борис Федорович и гордо закинул свою умную, красивую голову.

Марку Даниловичу не спалось. Он до сих пор еще не мог разобраться в впечатлениях протекшего дня. В его положении совершилась громадная перемена: еще вчера никому не известный «заморский выходец», сегодня он стал окольничим и вотчинником. Борис' Федорович сдержал свое слово: представил его царю. Марк отчетливо помнит сцену этого представления «пред царя». Он помнит, что был как в тумане, когда его вели по дворцу через палаты, хитро расписанные красками, покрытые позолотою, и все ждал увидеть царя. Он знал, что царь болен, что его введут к нему в опочивальню, и, значит, государь явится ему не в полном своем царственном блеске, но все-таки он ждал увидеть что-то великое, невиданное. И вдруг ему указали на изможденного старика, с желтым лицом, с впалыми тусклыми глазами, и шепнули:

– Что ж ты! Бей челом, это же – царь!

И он ударил лбом об пол.

Цо вот Грозный заговорил, глянул на него своими тусклыми, вдруг ожившими глазами, и куда делся желтолицый старик! – перед Марком был царь – это чувствовалось в каждом слове, в каждом движении.

Царь долго говорил с ним, вспоминал об его отце, о том времени, когда Грозный вместе с Курбским, Данилой Кречет-Буйтуровым и другими боярами ходил с войском брать Казань, о тягостях походных, о ратных подвигах…

– Тогда еще Настя [24] жива была… Много годов прошло с той поры, – добавил царь, и выражение тихой грусти легло на его лицо.

Потом царь приказал рассказывать молодому Кречет– Буйтурову об его житье-бытье за морем и в середине рассказа вдруг насупился, поглядел исподлобья на Марка.

– Ты в ересь не впал?

– Нет, царь-государь, не впал, – ответил Марк Данилович, и сам слышал, что его голос дрожит, и мураши озноба бегут по спине: так подействовал на него взгляд «печального старца».

– Ну, говори, говори! – промолвил царь, расправляя брови.

Царь ли был в духе, понравился ли ему молодой Кречет– Буйтуров и его рассказ о «заморье», или так уж сумел устроить Борис Федорович, но Грозный не только не вспомнил, что Данило Кречет-Буйтуров был у него в опале, но даже пожаловал Марка Даниловича окольничим и даровал ему обратно отцовскую вотчину, о чем дьяку Щелкалову приказал немедля написать бумагу.

Степан Степанович, сведав о царской милости племяннику, поморщился.

– Гм… Кречет-Буйтуровы николи в окольничих [25] не бывали… Напрасно принял… – сказал он.

Узнав же о возвращении отцовской вотчины, дядюшка совсем стал хмурым.

– Бок о бок с моей… Крестьян у меня переманивать будешь, – проворчал он.

«Новая жизнь начинается только теперь, – думал Марк, ворочаясь с боку на бок на своей постели. – До сих пор я словно еще только собирался жить, теперь пойдет настоящая жизнь… Почему мне словно жутко? Дядя Карлос! Учитель! Свершу ли то, что ты велел мне свершить?»

Марк положительно не мог спать. Он встал с постели и прошелся по комнате. Его шаги гулко раздавались по тихому дому. Лампады светились перед образами тусклым, недвижным пламенем.

Жуткое чувство не прошло, а усилилось. Он оглянул комнату, и она показалась ему неприветливой и неуютной.

– Словно темница, – подвернулось у него сравнение. И он вдруг почувствовал себя чужим в этом московском дядином доме, одиноким. Перед ним встала комната-келья Карлоса, с ее огромным столом, заваленным рукописями, со скудной обстановкой, и его потянуло туда, к учителю. Этот учитель казался ему более родным, чем дядя: родство духа было сильней родства крови.

– Мне бы радоваться – родная земля меня ласково приняла, а я тоскую… Почему?

– Потому что ты боишься борьбы, – ответил ему внутренний голос.

Ответ этот был так неожидан, что Марк вздрогнул: ему показалось, что это прозвучало не в его душе, а пришло извне. Казалось, это сказал Карлос. Марк даже невольно оглядел комнату. В ней никого не было, и все оставалось по-прежнему.

– Я не боюсь…

– Нет, боишься. Ты хотел служить родной земле и падаешь духом на первых же порах. Что испугало тебя? Тьма, царящая на Руси?

– Ах, не знаю, что со мной! Мне жутко…

– Укрепись духом! Враг силен, но не бойся его; свет всегда побеждает тьму. Служи свету!

– Я готов… Но я так одинок!

– Стыдись! Одинок только тот, кто никого не любит. У тебя горячее сердце; полюби…

– Кого любить?

– Всех, кто достоин любви. Люби всех несчастных, всех погибающих во зле или во тьме. Тогда у тебя будут сотни друзей.

– И все-таки я буду одинок. Меня будут любить, но мне не с кем будет поделиться своей думой заветной, своею радостью, своим горем. «Они» – все эти несчастные, погибавшие, все эти темные, бедные люди, которым явлю я свет, не поймут меня потому, что их свет будет слишком мал в сравнении с моим…

– Найди себе подругу, чистую душою и сердцем, любимую тобой и тебя любящую – она поймет тебя.

– Где найти такую?

– Ищи и найдешь. Да она существует ближе, чем ты думаешь.

– Кто, кто она? – почти вскричал Марк. – О, скажи!

И вдруг он вскочил как ужаленный. Волосы дыбом поднялись на его голове. Он спрашивал, отвечал… Кому? Кто был здесь?

Все было тихо, слышно было, как потрескивали лампады, где-то за печкой трещал сверчок.

Теперь эта тишина казалась боярину живой, он чувствовал, что словно какой-то незримый «некто» носился по комнате. Казалось, он слышал веяние его крыльев.

Между тем страх Марка прошел. Кто мог быть, если не Карлос, дорогой учитель?

«Разве расстояния разделяют людей? И вдали друг от друга мы все-таки будем вместе», – вспомнились ему слова учителя.

– Он, он пришел наставить меня, подкрепить… – прошептал Марк.

Он перестал чувствовать себя одиноким, окончательно прошло и ощущение жуткости. Он прошелся по комнате и остановился у окна. Ночь была лунная. Вдали виднелся Кремль с его церквами, с кружевом стен, внизу вилась узкая улица, вся в темных и светлых пятнах от теней строений, от освещенных луною свободных пространств…

«Тишь и мир! – подумал он. – Всегда бы так было! – И тут же ответил себе: – Это была бы смерть: жизнь – движение, борьба, но не сон».

– Хорошо жить! – прошептал он.

– Хорошо жить! – откликнулось в его душе, и он почувствовал жажду жизни, деятельности, движения, борьбы. Ему казалось, что нет таких бед житейских, из которых он не вышел бы победителем, нет таких испытаний, перед которыми он упал бы духом.

«Кто же это будет моей подругой? Знаю я ее или еще надо узнать?» – подумал он.

И вдруг в его воображении пронеслось миловидное, тонкое, задумчивое личико с глубокими грустными глазами.

– Таня! Падчерица боярыни Доброй! – узнал Марк.

XV. Не всякая грусть грустным кончается

Пока Степан Степанович жил у себя в усадьбе, его семья, во главе с ним самим, ежедневно ездила в церковь, не разбирая ни буден, ни праздников.

С его отъездом стало не то. На другой же день по его отбытии Анфиса Захаровна заявила дочери, что в церковь они не поедут.

– Не рука нам без самого-то… Как одним бабам…

– Ну, матушка, ничего! – просительно протянула Катя.

– Нет, нет! Да и что за праздник сегодня?

– А в воскресенье поедем?

– Там видно будет.

На том разговор и покончился, но боярышня почему-то была уверена, что в воскресенье непременно поедут, а стало быть – при этой мысли щеки ее румянились – она повидает «его», Сашу Турбинина, как привыкла она называть про себя молодого боярина.

В субботу она и спать легла с тою мыслью, что завтра едут в церковь. Поутру она проснулась раньше обыкновенного и тотчас же поднялась.

– Матушка! Я сбираться буду.

– Куда еще?

– А к обедне.

– Не поедем мы.

– Как же так?

– А так же.

– Да ведь сегодня день воскресный?

– Ну, что ж! Дома помолимся. Вернется отец, тогда будем ездить!

– Ах, матушка! Да как же это? Поедем, родная!

– А ну тебя! Сказано, не поедем.

Катя поникла головою: толстая Анфиса Захаровна умела быть упорной.

С боярышней творилось что-то странное. Того чувства, которое она испытывала, она сама никак не могла понять. Что за тоска такая, что за томление? Прежде ничего подобного не бывало. Ей нравилось встречать взгляд Александра Андреевича, такой ласковый, особенный какой-то, нравилось иногда бросить ему короткое словцо, слегка улыбнуться. Это занимало ее, это было отзвуком былых детских игр с Сашей. Они ведь почти вместе росли. Покойный отец Турбинина был очень дружен со Степаном Степановичем, часто приезжал к нему и брал с собою сына.

Катя-девочка пользовалась куда большей свободой, чем Катя-боярышня. Ей не надо было по целым дням сидеть в терему и прятаться от незнакомых гостей. Целыми днями она была на воздухе, и старый сад и прилегавшее к усадьбе поле оглашались ее веселыми криками. Никто не препятствовал играть ей и Саше. И каких только игр они не придумывали! Катя была резвой девочкой и ни в чем не отставала от своего товарища. Это было хорошее время.

После все кругом изменилось. Отец Александра Андреевича что-то не поладил с Кречет-Буйтуровым, перестал ездить к нему, и целых пять лет Кате и Саше не пришлось свидеться. Встретились они только после смерти старого Тур– бинина, который на смертном одре помирился со Степаном Степановичем. Но это была уже не прежняя встреча: Катя превратилась в девицу, Саша – в парня. Ей едва позволили перекинуться с ним несколькими словами и прогнали в горницу: долго беседовать было б зазорно.

С этих пор и видеться приходилось только в церкви за обедней.

Теперь же и эти свидания прекратились. В первый же раз, как Кате не пришлось поехать в церковь, она почувствовала непонятную тяжесть на сердце. Все ей дома было не мило, и работа, за которую ее усадила Анфиса Захаровна, не спорилась. Почему-то ей беспрестанно вспоминался Саша. Начнет она думать о чем-нибудь таком, что никакого отношения к Саше не имеет, а в конце концов свернет на думу о нем. День тянулся вяло и скучно. А назавтра тоже, послезавтра' опять. Только, как дело стало подходить ближе к воскресенью – у ней на сердце становилось легче. В ночь с субботы на воскресенье она спала плохо и во сне видела Александра Андреевича. Полученный поутру от матери отказ ехать в церковь показался ей тяжким ударом. Она чуть не заплакала. Анфиса Захаровна еще долго ворчала что-то, но Катя ее не слушала. Она отошла к окошку и села там. Раза два Фекла Федотовна, проходя, посмотрела на нее. Девушка и на старую няньку не обратила внимания.

– Что, дитятко, пригорюнилось? – спросила старуха.

– Так… Тоскуется что-то, Федотовна!

– Верно, оттого, что матушка к обедне не повезла?

– Вестимо, в четырех-то стенах, чай, надоело сидеть.

– Эх, девонька! Потерпи, что делать! На, выпей-ка сби– теньку.

– Не хочу я.

– Э! Полно, глупенькая! Нешто можно на мать родную серчать? Грех! Выпей-ка – сбитенек горячий…

– Да я на матушку не сержусь. Чем виновата, что тоску– гтся? – проговорила Катя, хлебнула глоток-другой и отставила кружку.

– С чего это с тобой? Никогда прежде такого не бывало, – пробормотала Федотовна.

Слезы сдавили горло Кати. Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Федотовна даже испугалась.

– Да что это, дитятко! Господь с тобой! Ну, полно, полно, перестань! Уж коли тебе так грустно, хочешь, боярыню попрошу, чтоб тебя в сад погулять пустила?

– Пожалуй, – пробормотала девушка.

Как раз подошла и Анфиса Захаровна.

– Чего это она ревет?

– Печалится, что к обедне не поехали.

– Глупости одни! Дурит девка от безделья.

– Ну, матушка-боярыня, ведь и вестимо ей скучно. Пустила б ты ее хоть в сад погулять.

– Какое же теперь гулянье в саду? Грязно в нем, и снег еще не весь сошел…

– Погодка уж больно хороша.

– Да хочет, пусть идет. Только телогрею беличью пусть наденет… Слышь, Катерина? Да и на голову платок потеплей надень!

Сад боярина Кречет-Буйтурова был, без сомненья, остатком того леса, который некогда рос вокруг Москвы. Великаны-клены и двухобхватные ели и сосны, наверно, не были уже молодыми деревьями и в ту пору, когда Тохтамыш делал набег на Москву. В летнюю пору этот полулес-полусад был чудно хорош, но в это время года, в марте месяце, гулять в саду не могло быть очень приятным. Обнаженные деревья казались сумрачными, и с ветвей их, что слезы, скатывалась капля за каплей; дорожки были не все расчищены, и во многих местах лежали сугробы снега, а там, где прошла метла и лопата, нога вязла в жидкой грязи.

Катерина Степановна вышла в сад только потому, что дома было уже чересчур тоскливо. Она выбрала дорожку посуше, тянувшуюся вдоль изгороди, и пошла по ней печальная и задумчивая.

Быть может, первый раз в жизни она почувствовала себя несчастной и посетовала на грустную девичью долю! Не зная, чем заглушить тоску, боярышня запела простую печальную песенку. Сперва вполголоса, она постепенно пела все громче и громче, и скоро ее звонкий голосок разнесся по всему саду. Боярышне казалось, что песня сложена про нее саму. Она пела про девицу, тоскующую по милому дружку, и образ «милого дружка» мелькал перед ней в виде Саши Турбинина.

«Не лебедушку-то в клетку посадили, – говорилось в песне. – В клетку крепкую с затворами-замками – посадили девицу младую в тесну горенку, во терем стрельчатый. Ох, ты, терем-теремок ли высокий, с резьбою красной, хитросделанной! Что темница ты для девицы, что темница для красавицы. Али нет у бедной думушек о молодчике-красавчике, али нет у красной сердца во груди в высокой девичьей? День и ночь оно колотится, день-деньской тоскует девица, а настанет ночка темная, еще пуще затоскуется, слезы горькие из глаз сыпятся на подушку на пуховую. Как заломит она рученьки, ручки, руки свои белые, как застонет горько-жалобно: – Ай, да где же ты, соколик мой, ай, да где же ты, любимый молодец! Аль не знаешь ты, не ведаешь про тоску мою, про долю грустную? Аль тебе я опостылела, приглянулася иная молодица? Как настанет утро, утро ясное, отворю окошечко во терем, крикну ветру перелетному, крикну я голубке сизенькой, быстрокрылой крикну ласточке: – Ой ли, ветер, ветер перелетный! Побеги-лети до друга милого, побеги-лети, скажи ему, что с тоски моя изныла душенька! Ой ли, ты, касатка с голубкою! Понеситеся на крылышках в ту сторонку, в ту сторонушку, где лютый живет дружочек мой! Проворкуйте, прощебечите ему, что роняю слезы горькие, жду да жду, когда же милый мой порастворит двери горенки, за белые руки возьмет меня, поцелует жарко в уста алые, поведет к моей родимой матушке и к родимому батюшке, скажет им с поклоном низеньким: – „Вы снимайте-ка иконы с красного угла, благословите-ка святым благословеньем родительским вашу дочку на житье со мной: полюбилась мне она, приглянулася, за себя хочу ее в жены взять“»…

– Ай, Катерина Степановна! Да как же ты поешь ладно! – раздался возглас.

Возглас слышался откуда-то сверху. Боярышня остановилась как вкопанная и искала глазами того, кто крикнул. Неподалеку от себя она увидела выставившуюся из-за садовой изгороди голову Александра Андреевича.

– А ведь я, боярышня, к тебе перепрыгну! – промолвил Турбинин, улыбающийся, красный от волнения, и через минуту он уже стоял перед Катей.

XVI. Чем заменилась тоска

В первую минуту боярышня так была поражена неожиданным появлением Турбинина, что не могла вымолвить ни слова. Щеки ее пылали, кровь стучала в висках.

– Александр Андреевич! Вот не чаяла видеть, – наконец нашла она силы сказать.

– А нешто чаял я здесь очутиться? И в мыслях не держал. Случай такой выдался… Погуляем, Катя… то бишь, Катерина Степановна… Ведь как это вышло, – продолжал молодой боярин, идя рядом с Катей по дорожке. – Приезжаю я в церковь день – нет Кречет-Буйтуровых, приезжаю и другой, и третий – все нет и нет. Что за притча! Ну, думаю, в воскресенье-то, наверное, прибудут молиться. Ан, и в воскресенье нет. Я и подумать что не знал. Дай-ка съезжу в усадебку к ним, узнаю, что там такое стряслось. Подъезжаю и слышу: поет в саду девица, и голос показался мне похожим на твой. Привстал на стременах, заглянул за забор – и глаз оторвать не хочется: вижу, гуляет моя Катю… Катерина Степановна и песенку распевает… Что грустную песню такую, боярышня, петь надумала? Али тосковалось?

И Александр Андреевич так и впился в Катю взглядом. А она опустила глаза. Ей как будто страшно было встретиться с его взглядом.

– Да, тосковалось, – тихо ответила она.

Александр Андреевич словно обрадовался.

– Тосковала? А с чего ж это тоска напала?

Катя молчала.

– Боярышня!

– Ась?

– Серчаешь?

– Я? За что?

– За опросы мои.

– Чего же серчать?

– А что же не отвечаешь? Я вот тоже тосковал и, коли хочешь, скажу почему.

– Скажи!

– С того тосковал, что тебя не видел, – вымолвил Тур– бинин и сам подивился и испугался своей смелости.

– Пустяки говоришь ты, Александр Андреевич, – смущенно пробормотала Екатерина Степановна.

– Какие же пустяки, коли я извелся весь! – воскликнул боярин. – Знаешь, боярышня… э! Полно! Назову так, как зазывал когда-то!.. Катя, коли я дня тебя не вижу, сам не свой становлюсь. Что таиться, заполонила ты мое сердце, точно схватила его руками, вот этими самыми белыми, да и держишь, не пускаешь. Дороже ты мне матери родной теперь стала. Люба ты мне, ласковая моя, голубка, родная!

Кате хотелось и плакать, и смеяться от радости в одно и то же время. Сердце так билось, словно хотело выпрыгнуть из груди.

– А тебе я не люб нисколечко? А? – прерывистым голосом спросил Александр Андреевич и наклонился так близко к боярышне, что у той дух захватывало.

– Ответь же, ответь же, Богом молю!

Катя вдруг подняла глаза, посмотрела на боярина долгим светлым взглядом и ответила:

– Люб!

В то же мгновение руки Турбинина обвили ее, и один, другой, третий, без счету, поцелуй обжег ей щеки.

– Милый! Родной! Пусти! – вырывалась девушка и вырвалась, и побежала из сада, как испуганная козочка. А он бежал за нею и твердил:

– Любишь? Любишь? Приди сюда завтра… Голубка! Ангел!

– Приду! Приду, хороший мой! Только теперь пусти, пусти! – лепетала Катя.

Она не помнила, как добежала до крыльца, миновала сени, поднялась в горницы.

– Чтой-то ты чуть с ног меня не сбила! Экая оглашенная! – воскликнула Анфиса Захаровна, столкнувшись с дочерью в дверях. – Смотри, и телогрея на сторону съехала… Чего ты бежала, словно Мамай за тобой гнался?

– Так… Я… Я испугалась очень… – лепетала Катя.

– Чего еще?

– Мне показался там… Такой страшный… – лгала боярышня.

– Где? Кто? – уже иным тоном спросила боярыня. – Не у конюшен ли?

– Да, да!

– Так это домовой! Ишь, среди дня нечист выползает! Кто думать мог!.. Вечор его тоже видели… А все от того, что козла нет. Говорила ведь Степану Степановичу, а он все по– еле да после. Вот тебе и дождались! Среди дня прохода крещеным нет! – вскипятилась Анфиса Захаровна и пошла наводить справки, не видал ли еще кто-нибудь домового.

А Катя, скинув телогрею, опустилась на скамью и словно замерла, вся полная неведомого сладко-томительного чувства. Былой тоски – как не бывало.

XVII. Le roi est mort, vive le roi![26]

– Завтра казнь волхвам. Слышишь, Борис?

– Слышу, государь.

– Поди и объяви им. Я сегодня бодрее, чем вчера. Лекарь искупаться велел мне в теплой воде. Приготовлено?

– Сейчас будет готово, государь. Смешивают воду, чтоб была какая надобна.

– Скорее! Сегодня мне не терпится в постели лежать. А ты, Борис, чего стоишь? Иди, как приказывал. Потом приди сказать, какую волхвы рожу скорчат, как выслушают весть.

Годунов удалился. Почти тотчас же вслед за его уходом поспела и ванна. «Дохтур-немчин» попробовал рукой температуру воды и проговорил:

– Мошно.

С Грозного бояре сняли белье и бережно перенесли с постели в ванну. Царь нежился в теплой воде, брызгал с веселым смехом в придворных, шутил. По-видимому, его здоровье значительно улучшилось. С этим и поздравили царя бояре, но стоявший тут же «дохтур» скептически улыбался. Около трех часов пробыл царь в ванной, и, когда его вынули и одели, он сказал:

– Мне теперь хоть бы в пляс пуститься и то нипочем!

– Косударь! Не надо много каварить… Спокой нушно, – сказал «дохтур».

– А ну тя, басурманин! Так я тебя и послушаюсь. Иди-ка ты вон и ненадобен ты мне вовсе.

– Твой воля, – пожав плечами, ответил доктор и, отвесив низкий поклон, вышел из комнаты. За дверью он встретился с Годуновым.

– Слышь, дохтур! – шепотом сказал ему тот: – Царю сегодня ведь, кажись, куда лучше?

– Ой, нет, нет! Никакой надежды. Сердце совсем плох… Маленький сердиться – и шабаш.

– Да ну?! Может ли быть?

– Тай Бог, чтоб до завтра прошил, вот что…

– Та-ак, – протянул Борис и, вместо того, чтобы войти в царскую опочивальню, повернул обратно и прошел к царевичу.

– Борисушка! – обрадовался тот. – Что скажешь?

– Ты бы, царевич, пошел к батюшке своему.

– А разве нужно? Больше недужится?

– Нет, ему лучше много. А так, проведать.

– Ладно, ладно! Пойдем.

– Нет, ты уж, будь добр, один иди, а я после приду.

– Хорошо, Борисушка, хорошо!

Когда царевич пришел к отцу, тот, сидя на постели, собирался играть с Бельским в шахматы.

– А, Федор! Проведать пришел? Чай, думал, что я уж ноги протягиваю?

Так неласково встретил сына Иоанн.

– Ну, Богдан, расставляй, – добавил он Бельскому. – У меня белые, мой ход. Эх, как б поладнее начать!

Грозный довольно искусно играл в шахматы, и терять партию ему приходилось очень редко. В последнем обстоятельстве, впрочем, играло немалую роль и то, что обыграть царя часто бывало равносильно добровольному обречению себя на смерть, а таких смельчаков, конечно, не находилось. Однако было опасно и слишком явно уступать Иоанну пальму первенства в игре. Поэтому, чтобы играть с ним, нужно было соблюдать величайшую осторожность. Бельский был мастер на это. Почему-то всегда выходило так, что, несмотря на прекрасную атаку с его стороны, победителем оставался царь.

На этот раз Иоанн начал свою партию очень успешно и хохотал над досадой, деланной, конечно, – Бельского.

В самый разгар игры пришел Годунов.

– А-а! Борис! Ну, что волхвы-то, чай, повесили носы? – спросил Грозный.

Борис Федорович замялся. Он как будто смущенно оглядел толпу бояр, молча стоявших у постели царя, и, смотря в поле, пробурчал:

– Н-да… Малость…

– Бориска! Ты чего бурчишь? Отвечай толком! – прикрикнул на него царь.

Годунов тяжело вздохнул, потом, наклонясь к Иоанну и смотря на него в упор, быстро вымолвил:

– Они сказали: день еще не прошел.

– Так, значит, я…

– Ты должен сегодня умереть.

Кровь ударила в лицо Иоанну.

– Как смеешь! – вскричал он, замахиваясь на Бориса, и вдруг захрипел и упал навзничь.

– Царь кончается! – воскликнул Годунов. – Зовите владыку и попов!

Духовенство почему-то было уже во дворце наготове.

Над бившимся в предсмертных судорогах царем начали совершать, согласно выраженной им при жизни воле, обряд пострижения в иночество. Обряд этот был окончен уже над мертвым. В монашестве его назвали Ионою. Царь помер! эта весть с быстротой молнии разнеслась по Москве.

Народ заволновался, зашумел, заплакал.

Любил ли народ Иоанна?

Да, любил: было «нечто», связывавшее царя с народом– это – ненависть к боярам. Смерть Грозного являлась тяжким ударом. Народу как-то не верилось, что не стало «царя Ивана Васильевича, царя Грозного».

– Извели его, батюшку! – мелькнула мысль у темных людей.

– Извели, извели! – шептали те, кому нужно было. – Извели! Бельский извел!

Глухое брожение начиналось в народе.

Едва прошел слух о смерти Иоанна, во дворец со всех концов Москвы потянулись бояре, окольничьи и других чинов служилые люди. Степан Степанович, имевший какой-то маленький придворный чин, и Марк Данилович также поспешили во дворец.

Марк видел царя Иоанна всего один раз, слышал о нем ужасные вести, но, когда взглянул на длинное, исхудалое, прикрытое монашеской рясой тело царственного покойника, ему стало грустно.

– Упокой, Боже, душу раба Твоего, отпусти ему воль ные и невольные прегрешения! – с глубоким чувством прошептал он, молясь над трупом Иоанна.

В палату то и дело входили бояре, окидывали покойника невнимательным взглядом, преклонялись перед телом почившего и спешили удалиться на поклон ц живому царю.

Молодой Кречет-Буйтуров не спешил. В его развитом, пытливом уме мелькали вопросы, и он тщетно пытался разрешить их. Чья жизнь только что окончилась? Жизнь ли великого мужа или жизнь безумца? Почему в почившем царе великое добро так было смешано с великим злом? Быть может, сильный ум видел вдали цель, незримую другим, и стремился к ней, и отсюда все его ошибки: разве знает ворон, что видит царственный орел с высоты своего подоблачного полета?

– Ну, будет здесь стоять! Пойдем, присягнем да поклонимся царю новому, – шепнул племяннику Степан Степанович.

Они вышли.

Новый царь Федор сидел в кресле, согнув спину, наклонив голову. Бояре присягали, подходили, кланялись ему, поздравляли со вступлением на царство – лицо Федора Иоанновича оставалось безучастным. Голова его заметно тряслась. Юный царь имел болезненно-старческий вид, его белокурую жидкую бороду хотелось принять за седую.

«Не в отца выдался сын! Кажись, не сможет он сделать ни зла, ни добра!» – подумал Марк, кланяясь царю после присяги.

Подле кресла царя стояли несколько бояр. Это были назначенные Иоанном руководители сыну: Бельский, Борис Годунов, Мстиславский, Юрьев, Иван Шуйский.

На этот «пяток» поглядывали чаще, чем на самого царя: все знали, что не от Федора, а от этих бояр будут сыпаться и опалы и милости. Надменнее всех из них казался Бельский: в нем было трудно признать недавнего покорного раба царя Иоанна. Борис Федорович Годунов скромно держался в стороне.

– Смотри-ка, – показал Степан Степанович племяннику на суетившегося маленького роста боярина.

Марк вгляделся и узнал князя Василия Ивановича Шуйского. Василий Иванович переходил от одного боярина к другому, перешептывался, покачивал головой.

– Чего это он?

– Известно, лисит лис, – ответил Степан Степанович.

Чья-то рука легла на плечо старого Кречет-Буйтурова.

Он обернулся.

– Ба! Дмитрий Иваныч! Ты как здесь?

Кириак-Луйп самодовольно улыбнулся.

– Э! Прискакал! Теперь, брат, мы иначе заживем.

– Что так?

– У Ивана-то царя я в опале был, ну, а у Федора иная статья: я и с Бельским в родстве, и Годунову не чужак.

– Вот как! Я не знал.

– Да. Пойду к царю на поклон.

– Слышь, Дмитрий Иваныч, заглядывай-ка ко мне в вотчину-то.

– Загляну, загляну. Дельце у меня есть для тебя.

– Какое?

– Будет время, покалякаем. Торопиться нечего. Прощай пока!

И Кириак-Лупп направился к креслу царя.

– Ишь, выйдет теперь в люди, черт! – завистливо проворчал Степан Степанович, смотря вслед Дмитрию Ивановичу, и подумал: «Напрасно я тогда хвастался перед ним новым тегиляем».

XVIII. Мятеж

Вьется, мечется, теснится в узких улицах, разливается по площадям, шумит и гудит людской поток. Всюду возбужденные красные лица. Руки сжимаются в кулаки и потрясают в воздухе топором, вилами, рогатиной, реже ручницей [27], саблей. Страшна эта толпа, как зверь, сорвавшийся с цепи. Для нее нет преград – она все разрушит, разметет и потопчет в своем неудержимом стремлении. А стремится она к Кремлю. Сотня стрельцов преградила было ей дорогу и была тотчас же смята, уничтожена: великан раздавил пигмея, и нет ему дела, что этот пигмей – его брат родной. Страсть затемняет рассудок; толпа-великан, толпа-зверь жаждет крови.

– За царя мы во! Себя не пожалеем! – орет какой-нибудь лохматый мужичонка, потрясая в воздухе дубиной. Он весь полон воинственного жара и, действительно, не пожалеет себя, как сейчас не пожалел он стрельца, быть может, своего кума, раздробив ему с размаху череп. Да, такой мужичонка страшен в своей ярости. А здесь было около двух десятков тысяч таких «мужичонков»! Идут, кипят живые людские волны. Но вот скала, перед которой бессилен их напор. Эта скала – Кремлевские стены и массивные ворота.

– Царя нам! Царя! К царю-батюшке нам надобно! – гудят крики, и на Фроловские ворота сыпятся сотни могучих ударов.

– Э! Братцы! Чего смотреть! Нешто не видали, что в Китай-городе снаряд [28] даром стоит? Взять его да и разбить ворота! – говорит толпе какой-то парень, по-видимому из детей боярских.

– А то и правда! Чего мы! Гайда, ребята! – слышится в толпе.