Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 80 страниц)

Слова Рыжей не были голым вымыслом, в них была доля истины, как во всякой клевете, но этой истине был придан иной смысл. Действительно, Груня сказала ту фразу, которую Таиса передала Илье, но в передаче был отрезан конец ее: после «не так моя жизнь устроится» Груня добавила: «чай, как выйду за Ильюшу моего, так мне придется не узоры шелковые выводить, а щи да кашу варить – вот этому бы учиться надо».

На Илью этот разговор с Таисой подействовал самым удручающим образом. Он не помнил себя от гнева и ревности. Когда вечером он свиделся с Груней, он обошелся с нею так грубо, как никогда прежде, и она ушла от него в слезах.

Илья понял, что, если так пойдет дальше, то выйдет Бог знает что. Надо было положить конец мукам. Он решил не медлить более со сватовством и, выбрав минуту, когда боярин будет в духе, попросить у него дозволения взять за себя Аграфену. Без того ему нельзя было жениться. Он не был крепостным – тогда крепостного права еще не существовало – он был в кабале у боярина, т. е. обязался быть его рабом, пока не уплатит занятой у боярина суммы, а нужной суммы, быть может, очень малой, каких-нибудь трех – пяти рублей, взять было неоткуда, и кабала превращалась в полное господство одного над другим.

X. Строптивый холоп и крутой боярин

У Степана Степановича были свои доморощенные портные и сапожники, поэтому новый кафтан и новые сафьянные чоботы для Марка Даниловича скоро поспели. Материя и камни для украшения, разумеется, были куплены, как было условлено, у дядюшки за очень и очень кругленькую сумму.

– Ну, вот, теперь хоть есть все-таки в чем тебе на люди показаться. И, чай, теперь можно и в Москву съездить?

– Что ж, поедем! – охотно согласился Марк.

Ему хотелось посмотреть на этот родной и вместе чужой город, виденный им во сне и незнакомый наяву.

У Степана Степановича был в Москве свой дом.

– Я, знаешь, не живу в нем теперь потому, – объяснял он племяннику, – что в вотчине много спокойнее. Знаешь, царь у нас крутенек; часто будешь показываться – того и гляди в опалу попадешь; так лучше подальше от греха.

С племянником он решил остановиться в своем доме. За день до их отъезда был отправлен в Москву ключник Иван Дмитрич с несколькими холопами, чтоб все там подготовить к приезду.

День отъезда в Москву выпал ясный и теплый.

– Ишь, денек-то какой! Солнце-то, солнце! Благодать! – говорил Марку Даниловичу Степан Степанович, спускаясь с ним с крыльца к поджидавшим их саням. Боярин, по-видимо– му, был в очень хорошем расположении духа.

Как всегда бывало при отъездах, у крыльца стояла целая толпа холопов – их согнали прощаться с господином, словно он уезжал за тридевять земель и Бог знает на какой долгий срок. Впереди всех стоял Илья Лихой. Он был бледен и, видимо, волновался. Свою шапку, которую он держал в руках, он смял чуть не в блин.

Анфиса Захаровна вышла провожать мужа. Катя выглядывала из сеней. За нею теснились холопки с Феклой Федотовной во главе. В числе их были и Аграфена, и Та– исья.

Груня едва взглянула на толпу холопов, сейчас же заметила Илью, заметила и его взволнованный вид. Сердце ее екнуло. Предчувствие подсказало ей, что Лихой что-то задумал, и это «что-то», как она могла догадаться, было не чем иным, как просьбой о дозволении жениться на ней, на Груне. Девушка испытывала что-то вроде страха; она изменилась в лице и украдкой перекрестилась.

– Ты смотри, Степан, вези с оглядкой. Знаешь, дороги теперь какие, упаси Бог вывалишь, – кричала Анфиса Захаровна кучеру.

– Да что ты, мать! Дети малые мы, что ли? Мы и сами Степку, коли что не доглядит, взъерошим во как! – со смехом сказал Степан Степанович и добавил, обращаясь к Марку: – Ну, лезь в сани, племяш!

– Боярин! Степан Степанович! Заставь Бога за тебя вечно молить! – раздался голос из толпы холопов.

Кречет-Буйтуров обернулся к ним.

– Надо кому что?

Илья вышел и повалился в ноги своему господину.

– Что тебе? – спросил боярин.

– Батюшка-боярин! Дозволь пожениться!

– Пожениться? Что ж ты это разом надумал, что ли, что не вовремя просишь? Видишь, еду, некогда мне… На ком же ты жениться хочешь?

– На Аграфене.

– На Аграфене? Приглянулась девка?

– И-и! Куда как!

– Ишь ты! Даже куда как, хе-хе! Ну, женись, что же, дозволяю. Детей больше разводите – мне выгодней, хе-хе-хе!

Илья ударил лбом в землю.

– Благодарствую, батюшка-боярин! – вскричал он радостным голосом.

– Женись, женись, коли охота пришла! – говорил, уже усевшись в сари, Степан Степанович, а потом добавил – Это которая же Аграфена? У нас их три.

– В дому у тебя служит.

– Что-то не помню.

– Служила прежде на дворе, а намедни ты сам ее на работу в дом назначил.

– А, вот которая! – протянул боярин и насупил брови. – Ну, на этой тебе жениться нельзя! – неожиданно отрезал он.

В первую минуту Илья остолбенел, потом пробормотал:

– Почему же?

– Не пара она тебе.

– Смилуйся, господин! – взмолился холоп.

– Нельзя, нельзя! Ну, что тут толковать! Прощай, жена, прощай, Катя. Трогай, Степан!

Илья уцепился за сани.

– Боярин! смилуйся, Бога ради!

– Нельзя, нельзя!

Холоп не отставал и бежал за санями. Степан Степанович грозно нахмурился.

– Пошел прочь! Нельзя, говорю, и шабаш! Ну? Прочь! – крикнул он, замахиваясь на Илью.

– Боярин! Смилуйся! Люба она мне…

Он не договорил – боярский кулак больно ударил его в лицо.

– Побей, побей! Только ее мне отдай! – вопил Илья.

– Одурел ты совсем, холоп. Ну, Степан, подстегни коней.

Кони дернули. Сани стали выезжать за ворота.

Илья вдруг озверел.

– Бога ты не боишься, боярин! Сердца в тебе нет человеческого! Волк ты, а не человек! Хуже волка – прелюбодей нечестивый! – неистово закричал он.

– А! Ты так! Стой, Степан! – грозно крикнул Кречет– Буйтуров, выскочил из саней и кинулся к холопу.

– Не подходи – убью! – прорычал тот и так грозно сверкнул глазами, что Степан Степанович круто повернул назад.

– Гей! Люди! Взять его! Бить его на конюшне, пока душа в нем держится! – с пеной у рта прохрипел он.

– Забей, забей до смерти! – Это лучше будет, окаянный! Волк! Блудник! – кричал Илья.

Несколько холопов кинулись на него. Через минуту он уже лежал связанным на снегу.

Марк Данилович, молча смотревший на происходившую перед ним сцену, не выдержал, когда несчастного холопа потащили к конюшне.

– Дядя! Бога ради, прости его! – сказал он.

– Нет, как можно! – запротестовал Степан Степанович.

– Ну, для меня… Сделай милость!

– Не мели пустяков! Его надо выпороть. Этакий озорной холопишка!

В добрых глазах Марка засветился огонек.

– Если ты его не простишь, то ты мне – не дядя, а я тебе – не племянник, – отчеканил Марк Данилович.

Дядя довольно свирепо посмотрел на него, потом погладил свою бороду, словно раздумывая, выгодно или невыгодно ссориться с племянником, крикнул холопам: «Отпустить!» – и, не глядя на Марка, быстро уселся в сани. За ним сел снова и племянник.

– Ну, трогай живее, что ли? – крикнул кучеру боярин так гневно, что тот с перепугу принялся нахлестывать лошадей.

Кони рванули. Сани круто повернули за ворота.

XI. Царь Иван Грозный на пороге смерти

Яркое солнце не может проникнуть сквозь плотные занавесы окон. В комнате полутьма. Смутно рисуется большая, широкая и высокая кровать с резными золочеными ножками, с бочками из слоновой кости и черного дерева. Над кроватью полог темный, бархатный, с вышитыми золотом двуглавыми орлами. Тяжелые золотые кисти свесились с полога и висят недвижно, не качнутся – в комнате нет ни малейшего движения воздуха. За пологом еще темней.

На белом шелку подушки виднеется желтое лицо с впалыми закрытыми глазами. Жидкие, длинные усы окружают плотно сжатые тонкие губы, падая к подбородку, с которого спускается на грудь сильно тронутая сединой поредевшая борода. Косматые нависшие брови сдвинуты над крючковатым длинным носом. Теплое одеяло отброшено и не закрывает длинного тощего тела.

Неслышно приотворилась дверь. Трое мужчин вошли в комнату и приблизились к постели.

– Царь спит, – сказал один из них, тихонько приподняв полог.

– Пусть взглянет лекарь. БогДан! Посторонись-ка, – заметил другой.

Третий мужчина, иноземец, судя по его одежде, отстранил Богдана и наклонился над царем.

Через минуту он выпрямился.

– Ну, что, Якоб? – спросили бояре.

– Шшш..! – замахал тот и шепотом сказал ломаным языком: – плех…

– Надежи нет? – спросил первый, Богдан Яковлевич Бельский.

– Дышейт плех… Сил плех… День ри аль пять по– жиль… – опять шепотом ответил доктор-англичанин, Роберт Якоби.

Бояре покачали головами.

Больной царь пошевельнулся.

– Борис! – слабо проговорил он.

– Я здесь, царь-государь, – ответил второй боярин, Борис Федорович Годунов, и сделал знак врачу уйти.

– Отдерни полог – тьма! Света хочу, тьма и в могиле будет, – сказал царь Иван Васильевич.

Борис Годунов исполнил приказ царя.

Грозный различил в полутьме недвижную фигуру Бельского.

– Кто это? Кто? – воскликнул Грозный, и в его голосе послышался страх.

– Это – Бельский.

– А! Богданушка. А я думал – тень… Чудиться теперь мне стало часто разное… Жизнь былая да люди разные проходят передо мною…

– Это, царь, наваждение от лукавого, – заметил Бельский.

– Сегодня мне снился мой Иванушка, – продолжал Грозный. – Звал он меня к себе… Умру я скоро… Скоро умру? А? Борис? Богдан? Что вы молчите? Где другие бояре? Почему вы одни здесь? Извести меня хотите? А? Придушить? Думаете, слаб, недужен… Нет! Я здоров опять! Вишь, я сел!

Царь, действительно, под действием внезапного возбуждения найгел силы приподняться.

– Помилуй, царь-батюшка! Смеем ли мы замыслить тебя извести? – робко пробормотал Богдан Яковлевич.

– И зачем ты толкуешь о смерти и болезни? Ты здрав, слава Богу, так чуть прихворнул было. Господь даст тебе еще многие лета, – промолвил Годунов.

– Да, да! Ты говоришь правду, Борисушка. Нет, нет, прости, я сгоряча сболтнул, будто вы извести меня хотите, оба вы – мои верные слуги… Я еще долго буду жить назло ворогам. Я такой крепкий, сильный. У меня много ворогов. У! Тьма! Везде они, везде! Проклятые!.. Борис! Богдан! Ко мне! Ко мне! – вдруг неистово закричал он.

– Что с тобой, государь? – кинулись те к царю.

Иоанн Васильевич судорожно ухватился за их руки.

Лицо его было искажено, в глазах выражался ужас. Он трясся всем телом.

– Там! Там! – шептал он, смотря в темный угол опочивальни.

– Господь с тобой! Тут никого нет, – сказал Бельский.

– Шшш!.. Услышат… «Они» не вид… Увидели! Ты кто? Ты кто? Воротынский? А? Умру? Врешь! Не смей, холоп! Посох мой! Посох! Света!

Борис Годунов бросился к окну и почти сорвал занавес. Целый сноп солнечных лучей ворвался в опочивальню.

– Уф! – с облегчением вздохнул Грозный. – Ушли… Дайте ферязь.

– Ты хочешь встать, царь? Лекаря запрещали, – промолвил Богдан Яковлевич.

– Молчи, раб! Я хочу стать здоровым… Я здоров. Ферязь мне и посох!

Царь встал, но покачнулся и едва не упал. Бояре его поддержали. На него надели ферязь, дали посох, посадили в кресло на колесах.

– Я здоров, но еще слаб… Это ничего, это пройдет… Борис! Волхвы на какой день предсказали мне смерть [21]?

– Не помню, государь, – пробормотал Годунов.

– Не помнишь? Это хорошо, что не помнишь – холоп не должен заботиться о смерти своего владыки. Они мне сказали, что я умру восемнадцатого марта. Они солгали – их подговорили бояре, чтобы тешиться моим страхом. А я не боюсь. Не боюсь, не боюсь! – кричал он, с яростью ударяя острым посохом об пол. – Пусть только минет восемнадцатый день. Увезите меня отсюда!

Годунов и Бельский вывезли царя на кресле в смежную комнату. Там толпилось довольно много бояр, окольничих и иных дворцовых чинов.

Все поклонились до земли.

Царь окинул собравшихся суровым взглядом.

– Что собрались? Смерти моей ждете? Ан, с Божьей помощью, мне полегчало. Скоро совсем окрепну и тогда изведу крамолу на Русской земле. Везите!

– Куда прикажешь, государь?

– Туда, где собраны мои сокровища. Намедни я обещал аглицкому немцу Горсею показать свои камни самоцветные, да хворь помешала. Теперь покажу. Везите меня и его пошлите ко мне.

В довольно обширную палату лились потоки солнечного света. Лучи упали на яхонты, изумруды, алмазы и дробились тысячами разноцветных искр. В этой палате было что посмотреть! Не говоря о множестве братин золотых и серебряных, таких же чаш, ковшей, кубков, с хитрой чеканкой и разных форм, то в виде какой-нибудь причудливой птицы, то в виде единорога, льва или какого-нибудь мифического зверя, блюд таких размеров и тяжести, что их с трудом могли поднять двое сильных людей, здесь находились драгоценные камни, редкие по величине и игре.

– Посмотри-ка, – говорил Грозный Горсею, бритому англичанину, стоявшему вместе с толмачом подле царя. – Посмотри-ка на этот камешек. Найди у кого такой! Грань-то какова, а игра, а цвет! Ишь, что кровь, и в искрах вей!

Грозный вертел перед собой рубин, величиной с крупный орех. Он поставил его под солнечный луч, и камень брызнул тысячью кровавых искр.

Горсей ахал и покачивал головой. На губах царя играла довольная улыбка, в тусклых серых глазах светился огонек. Странно было видеть такую улыбку на лице, на которое смерть, казалось, уже наложила свою печать.

И так царь брал камень за камнем и вертел дрожащими от слабости пальцами, подносил к глазам, любовался искрометным сверканием.

Уходящий из мира тешился мирскими игрушками.

Вдруг царь покачнулся. Алмаз, который он в это время держал в руке, выпал и покатился по полу, брызжа тысячью радужных искр.

– Душно! Жжет! – крикнул Грозный и схватился за ворот сорочки.

Страдальческое выражение сменило недавнюю улыбку, глаза потухли, на желтоватое лицо лег серый налет. Борис Годунов и Богдан Бельский поспешно отвезли царя обратно в опочивальню. Прибежали спальники, ближние бояре. Иоанна Васильевича раздели, уложили в постель. Холодный пот выступил на его лбу, тело извивалось в судорогах.

– Царь помирает! – пронеслось между боярами.

Пришел духовник, послали за царевичем Федором.

Но опасения были напрасны: Грозный еще не умирал. Это был только припадок.

– Жжет меня! Огонь внутри! Грехи жгут, грехи… Грешник я окаянный, отвергнутый Бoгом. О Боже! Сжалься Ты, сжалься надо мной, окаянным! Бояре добрые! Дети мои! Молитесь, да поможет мне Господь, да умилосердится надо мною! – говорил царь среди страданий.

Все находившиеся в опочивальне бояре и царевич Федор опустились на колени. Священник надел эпитрахиль, и через минуту в тихой комнате раздались слова молений «об исцелении царя недужного».

– Молитесь, жарче молитесь, дети! – говорил царь и сам вслух читал молитвы.

Постепенно судороги прекратились. Когда окончился молебен, Грозный тихо лежал на спине, смотря перед собою неподвижным взглядом.

Царский духовник шепнул что-то Бельскому. Тот кивнул головой и, неслышно ступая, тихо подошел к ложу Ивана Васильевича.

Грозный, казалось, не заметил его.

– Царь! – тихо промолвил Богдан Яковлевич.

Царь не шевельнулся.

– Царь! – повторил он громче.

Грозный вздрогнул и обернулся. На его лице выразилась непривычная нежность.

– Иванушка! Сын милый! Вот и ты, тебя я ждал.

– Царь! – в смущении пробормотал боярин.

Грозный в ужасе откинулся на подушку.

– Это не Иван! Кто ты? Кто? – крикнул он неистово.

– Я – Бельский, Богдан, слуга твой верный.

– Ах, это – ты, Богдашка! Я тебя не узнал, мне показалось… Стар становлюсь, глаза плоше стали… Послушай, где Ваня?

– Он умер… Что поделаешь! Божья воля.

– Умер? Да… Как же я его видел? – бормотал царь и вдруг сурово спросил: – Тебе что?

– Исцеленье царь от Господа приходит…

– Ну?

– Может, тебе бы полегчало, если б ты причастился Святых Тайн.

– Так! Стало быть, по-твоему, я помираю? Чего ты меня хоронишь, крамольник? Надоел я вам, боярам?

– Вон! Все вон! – прохрипел Грозный.

Бояре, толкаясь, бросились к дверям.

Еще не успели все выйти, как Борис Годунов доложил:

– Царь! Царевна Ирина Федоровна пожаловала проведать тебя. Прикажешь войти ей?

– Ириша пришла? Зови, зови ее! – ласково сказал Иван Васильевич.

Царевна Ирина Федоровна, сестра Бориса Годунова, жена царевича Федора, была красивая молодая женщина. Годуновская порода сказывалась в ней в больших черных глазах, в высоком росте, в стройности и крепости телосложения. Она вошла в царскую опочивальню со слезами на глазах.

– Царь, батюшка мой! Что это ты разнедужился, родной? – с волнением проговорила она, опустившись на колени перед постелью свекра.

– По грехам моим Бог мне немочь послал.

– Легче ль тебе, родимый?

– Легче, легче, Ириша. Так было плохо малость недавно, а только теперь все прошло. Денька через три встану совсем.

– Дай Бог. А я уж так печалюсь, так печалюсь! Все Богу молюсь, чтоб тебе полегчало.

– Добрая ты моя.

Грозный взял ее руку.

– Батюшка! Руки-то у тебя, что огонь! – воскликнула Ирина.

– Это хворь кидает. Это ничего.

– Я скучала, тебя не видя. Сегодня думала – дай пойду навещу царя моего батюшку.

– Спасибо, спасибо тебе, родная!

Он все крепче сжимал ее руку.

Царевна помолчала. Царь пристально смотрел на нее. Тусклые глаза его оживились.

– Ну, что твой Федор?

– Федор Иоаннович здрав, слава Богу!

– Обидел Бог меня сыном, – тяжело вздохнув, промолвил Грозный.

– Он добрый и Бога любит.

– Был бы и недобр, да поумней, лучше б было!

Царевна смущенно молчала, а царь продолжал:

– Встань-ка, Иринушка!

Царевна поднялась с колен.

– Обними да поцелуй меня! – проговорил царь, но вдруг эта просьба сменилась страдальческим воплем: – Ко мне! Жжет! Душит!

Когда бояре вбежали, Грозный бился в сильнейшем припадке.

XII. У Бориса Федоровича

На другой день после приезда в Москву Степан Степанович и Марк Данилович поехали в объезд по боярам. Прежде всех они посетили Бориса Федоровича Годунова.

– Он, брат, штука! Ему надобно почет оказать, – объяснил племяннику Кречет-Буйтуров.

Время для посещений они выбрали обеденное, полагая, что в эту пору дня верней застанут хозяина дома. Бориса Федоровича, однако, они не застали.

– У государя он. Скоро, полагать надо, прибудет, – сказал им холоп.

Они решили подождать. В ожидании они рассматривали обстановку светлицы, в которой находились.

– Глянь, в поставцах добра-то, добра-то экая сила, – говорил племяннику Степан Степанович.

Но Марк на это не обратил внимание. В убранстве светлицы было много такого, чего не встречалось в других боярских домах. Конечно, здесь, как и везде, была хитро и пестро расписана печь, были лавки по стенам, покрытые дорогими полавошниками, дубовые столы и скамьи, но имелись и вещи, несомненно, заморской работы: точеные кресла из какого-то неизвестного северянам дерева, литое серебряное изображение трехъярусной галеры, золотая башенка тонкой работы; с потолка спускалась на серебряных цепях какая-то диковинная птица с распущенными крыльями, служившая люстрой.

– Выдумщик Борис Федорович, – заметил, улыбаясь, дядюшка, посмотрев на птицу. Его улыбка как будто говорила: «Парень – не дурак, а такими глупостями занимается!»

Ждать им пришлось недолго: не прошло получаса, как Годунов приехал.

– Уж ты прости нас, что мы этак приехали незваные. Сам знаю, что не в пору гость – хуже татарина, да уж очень хотелось мне показать тебе своего племянника, – сказал Степан Степанович, облобызавшись с Борисом Федоровичем.

– И не стыдно прощения просить? В кои-то веки заглянул… Это – племянник твой? Красавец молодец!

И Борис впился в лицо Марка своими черными проницательными глазами. В свою очередь, и молодой человек не спускал с него глаз. Перед ним стоял высокий плечистый стройный богатырь-мужчина во цвете лет – Годунову было в ту пору около тридцати – с несколько бледным, красивым лицом, выразительными глазами и умным высоким лбом.

– Моего брата, Данилы, сын… Чай, помнишь Данилу?

– Чуть помню. Видел раз как-то давно. Я еще тогда невелик был.

– Да уж с той поры, как его в полон забрали, много годов на второй десяток набежит. Вишь, Марк-то теперь какой, а тогда был младенцем махоньким.

– Что я раньше тебя не встречал, Марк Данилович?

– Меня на Руси не было.

– И я-то его не более седмицы, как впервые увидел, – заметил Степан Степанович и пояснил: – он в полону был с отцом.

– Вот как! – удивленно воскликнул Борис и опять окинул пытливым взглядом Марка. – Однако что ж я вас только разговорами кормлю. Пора за обед.

– Дома только что пообедали, – соврал дядя.

– И слушать не хочу! Пообедаете у меня, – сказал Годунов и хлопнул в ладоши.

Вбежал холоп.

– Снаряжайте-ка обед, – приказал Борис Федорович, потом обернулся к гостям: – Только не взыщите – обед у меня незатейливый.

«Незатейливый» обед оказался, однако, довольно обильным.

Во время обеда Степан Степановйч несколько захмелел, и язык его очень развязался.

– Царь, сказывают, вельми разнедужился? – спросил он.

– Не так, чтобы очень… – уклончиво ответил хозяин.

– Толкуй! Знаем мы! Помрет царь – ты в великую честь попадешь. Еще б! Федор – шурин тебе.

– Пустое все это, – промолвил Борис Федорович и нахмурился.

– Нет, не пустое! Кому же и быть в чести, как не тебе? Да так и следует, потому что ведь ты – голова. Шуйские, Мстиславские, сам Бельский перед тобой – тьфу!

– Полно тебе!

– Нет, не полно, потому – правду говорю. И я за тебя, Борис Федорович, и в огонь, и в воду. Коли что, Шуйским, паршивцам, глотку перерву!

– Ты из каких же мест прибыл? – спросил Марка Годунов.

– Нет, ты постой… – хотел его перебить Кречёт-Буйту– ров.

– Я из Венеции, – поспешил ответить Марк, чтобы не дать возможности дяде заговорить.

– Знаю, знаю! Слышал о таком граде – на воде весь.

– Да, – сказал Марк Данилович, с удивлением взглянув на хозяина: он не ожидал встретить таких познаний; до сих пор, кому он на Руси ни говорил о Венеции, он встречал в ответе удивленный взгляд да вопросы:

«Где ж такой град есть? Чай, на краю света, в поганой земле?»

– Да, на воде, – повторил он и начал описывать город, свое детство.

Борис Федорович его внимательно слушал. Его взгляд был серьезен, и на лице его лежала глубокая дума.

– Ты – мастер говорить. И хвала тебе великая, что не забыл ты Руси-матушки и речи родной, – промолвил Годунов, когда молодой человек замолчал.

– А все-таки он обасурманился! – неожиданно вскричал Степан Степанович, полудремавший во время речи племянника.

– Как так?

– А так? Перво-наперво, не спит после обеда… Нешто это дело? Какой же он православный христианин, коли так? Об этом и в писании сказано…

– Ничего такого там нет, – сказал Борис.

– Есть, есть… Как сейчас помню, отец Матвей говорил. Вот только из какого места не помню. А вторая ересь его – бани не любит.

– Экий грех! Нехорошо, нехорошо! – покачал головой Годунов, а глаза его смеялись.

– Истопил баньку это я как надобно и пошел с ним. Дал ему веник в руки, а он что и делать с ним – не знает… Научил я его. Махнул он это себя разика два и бросил. Что ж? – спрашиваю. А он мне: – «Большая нужда, говорит, сечь себя самого!» Так ведь не попарился! Плеснул на себя водой разка два да и выпрыгнул из бани. И третья ересь есть…

– Ну?! И третья?

– Да… Пристал ко мне, почему я грамоте холопов своих не обучаю! Да я и сам неграмотен, говорю. Он и руками развел. «Может ли быть?» – говорит. А я ему говорю: Дурья ты голова! Да на что боярам грамота? На то попы есть да дьяки с подьячими. Поди в приказ – что хошь тебе настрочат. А смердам и подавно грамоты не надо: выучи его грамоте, так он и нос задерет и господина слушаться перестанет. Им грамота – каша березовая на конюшне… Правду я сказал али нет?

– Правду, правду, – поддакнул Борис Федорович и слегка усмехнулся, поймав удивленный взгляд Марка Даниловича.

– Ну, вестимо же, правду, всякий скажет. Вот, чай, натворил бы он дел, кабы отцовская вотчинка еще цела была!

– А куда ж делась вотчина? – быстро спросил Годунов.

– Как Данило пропал, так вотчину под государя взяли.

– Вернуть бы надо.

– Как вернешь? Особливо его отец у царя в опале был.

Степан Степанович зевнул во весь рот.

– Сон морит. Пойдем-ка, Марк, спать домой.

– Посиди, Степан Степанович.

– Нет моченьки, так спать охота. Поднимайся-ка, племяш.

Он встал. За ним поднялись и племянник с хозяином.

– Коли не хочешь посидеть, так Бог с тобой. За угощение убогое не осуди!

– Вот на! Наелся до отвала да осудить. Эх, Маркушка! И соснем же мы сейчас!

– Ты ведь, дядя, отсюда, кажись, хотел к Шуйским со мною ехать?

Дядя бросил на него свирепый взгляд.

– И откуда к тебе в голову взбрело этакое глупство! – вскричал он с досадой. – Чтоб я к Шуйским, к этим паршивцам, поехал?! Ни в жисть! Ну, спасибо за хлеб, за соль, прощай, хозяин!

– Ты, Марк Данилович, нешто тоже спать хочешь? – попрощавшись со Степаном Степановичем, спросил Годунов.

– Нет. До сей поры не привык ко сну послеобеденному.

– Так чего ж ты-то уходишь? Посиди, потолкуем.

– Ведь и тебе отдохнуть надо, Борис Федорович.

– Успею еще. Коли не хочешь сидеть, – отправляйся-ка, Степан Степанович, без племянничка, – шутливо сказал старшему Кречет-Буйтурову Борис.

– Что ж! Мы и одни дорогу знаем, мимо своего дома не проедем. Ты, Марк, только не загащивайся долго.

– Как раз, как тебе проснуться, поспеет.

– Так ладно будет. А и сосну же я сейчас! Ух! Прощай, Борис Федорович!

XIII. Продолжение предыдущей главы

Годунов проводил Степана Степановича до крыльца и вернулся в светлицу.

Взглянув на него, Марк Данилович подивился той перемене, какая совершилась с Борисом Федоровичем: на лице его не было и следа недавнего веселого и благодушного настроения. Оно было серьезно, почти угрюмо. Казалось, Годунов сразу постарел на несколько лет. Он заговорил, и его речь звучала желчно.

– Что, я чай, тебе после Венеции да стран заморских наша Русь лесом показалась? Да лес и есть, лес она дремучий, темный, и живут в нем нелюди…

– Меня тянуло на родину, Борис Федорович, и, какая ни есть она, люблю я ее.

– Кто ж ее не любит! Потому и сердце болит, что любишь. Кабы не любить! Скажи, положа руку на сердце, зачем вернулся ты сюда?

– Служить хочу земле родной.

– Биться против ляхов, крымцев?

– Зачем? Разве только и службы?

– Тьму разгонять хочешь?

– Это велел мне мой учитель.

– Эх, молодец, молодец! Не знаешь ты, за что берешься! – сказал Годунов и, встав со скамьи, в волнении заходил по комнате. – Слышал, что сейчас дядюшка твой говорил?

– Не все ведь, чай, так думают, как он.

– Нет, все, все! Ты видел, я ему поддакнул. А не поддакни я, знаешь, что вышло бы? Завтра бы вся Москва кричала, что боярин Борис Федорович Годунов в ересь впал. С волками жить, по-волчьи выть! Тяжебную долю ты себе избираешь!..

Марк пожал плечами.

– Что делать!

– Погубят «они» тебя… Умеешь ты говорить льстивые речи?

– Нет.

– Умеешь улыбаться, когда в душе у тебя гнев лютый?

– Нет.

– Умеешь ли другом прикидываться и сыпать клеветы черные?

– Нет, нет, – отвечал удивленный Марк, но не понимая, к чему клонит речь Годунов.

– Тогда тебе не сладить с ними, а они тебя обойдут. Здесь волк и лис зайцем глядят, ворог – другом милым. На себе все познал я. Думаешь, меня не травили? Травили и травят. Их зависть берет: Бориска у царя в милости, как же это так! Ну, и клевещут, и травят. А почему мне не быть в милости? Хуже я их? Я не уступлю им, не уступлю! Они меня травят, и я их буду травить. О! Я сумею. Рано ль, поздно ль, придавлю пятой змея шипучего. Я многого хочу, Марк Данилович, многое и могу.

Годунов волновался. На бледноватом лице его выступили красные пятна, черные глаза сверкали. Марк с удивлением смотрел на него.

Борис Федорович несколько раз молча прошелся по комнате, потом заговорил тише:

– Ты дивишься моим речам. Я впервые тебя вижу, и вдруг этакое… А знаешь, почему все это? Накипело на сердце, хочется душу отвести с новым человеком. Ты не похож на здешних – ты видел свет, потому и распознал и нашу тьму. Я света не видел, но чую, что вокруг меня тьма, и не меньше твоего эту тьму ненавижу. Знаешь, сдается мне, что мы с тобой друзьями станем.

– Рад быть другом тебе, Борис Федорович, – промолвил

Марк Данилович и сказал правду, этот красивый, умный боярин был ему очень симпатичен.

– Вот что: я устрою, что тебе царь вернет отцовскую вотчину. Служи тогда родной земле, как задумал. Через денек я тебя к царю введу… Он тебя пожалует, я уже сумею устроить.

Марк благодарил.

– Будет благодарствовать, поблагодаришь после, когда все устроится… Расскажи-ка мне теперь о странах заморских, о жизни тамошней. Чай, за обедом-то не все пересказал, найдется еще кое-что.

Степан Степанович уже давно очнулся от своего сна, когда Марк вернулся домой от Бориса Федоровича.

Дядя встретил его не очень ласково.

– Ты чего это языка за зубами держать не умеешь? Что тебя дернуло при Борисе Федоровиче сказать, что мы к Шуйским сбираемся? Голова тоже!.. Ты кафтана не скидывай – я сейчас соберусь, да и едем к Шуйским, – добавил он.

XIV. Мечты и думы, расчеты и планы

Комната была освещена одною свечою, вставленною в резной деревянный подсвечник. Нагар был большой, пламя то вспыхивало, то замирало, и лица двух сидевших у стола собеседников то ярко освещались, то скрывались в полутьме.

Один из собеседников был небольшого роста сутулый мужчина с редкой бороденкой, с морщинистым лицом, с маленькими хитрыми, беспрестанно мигающими глазами, обведенными красными воспаленными, лишенными ресниц веками; другой был высокий и плечистый, с самодовольно-глупым лицом. Первый был князь Василий Иванович Шуйский, ставший, много лет спустя, московским царем, низложенный впоследствии боярами и окончивший дни в польском плену, второй – был его родной брат, Дмитрий Иванович, тот самый, жена которого, дочь Малюты Скуратова, отравила, как говорят, юного знаменитого полководца князя Скопина-Шуйского.

Беседа велась тихо.

– Так царь, говоришь, плох?

– Плох, плох совсем… Я у лекаря выпытал: говорит, не сегодня-завтра помрет, – отвечал Василий Иванович.

– Так… Теперь Бориска [22] и Богдашка [23] силу заберут.

– Да уж и забрали!

– Ну, пока-то…

– То-то и пока-то. Мы, Шуйские, вечно в дурнях сидим да глазами хлопаем. Все говорят, что Борис да Богдан от царя ни на шаг не отходят.

– А ну, и пускай. Помрет царь Иван, нешто они только всей думой будут заправлять? Али не слыхал, что в советники царевичу Федору назначены Юрьев да Мстиславский, да и наш дядя князь Иван Петрович… Чай, не больно-то дадут им верховодить!

– Слушать тошно такие глупые речи! Да Годунов с Бельским всех отошьют, дурень ты этакий! Дай только срок. Али забыл, что Борис будет царев шурин?

– Не забыл.

– То-то, не забыл. Он с Бельским, помяни мое слово, съест нас, Шуйских.

– Авось, подавится.

– Авось да небось – плохие, брат, кони!

– Гм… Да коли ничего не поделать.

– Как ничего не поделать? Разделить надо друзей-приятелей.

– Поди раздели, коли они друг за дружку горой! Скажи что про Бельского – Годунов немедля заступится, скажи про Бориса – Бельский сейчас на дыбы.