Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 80 страниц)

«Еще многажды челом тебе бьет приятель твой старинный Собакин Василий».

Окончив чтение, Данило Андреевич сидел над письменным столом в раздумье. Не особенно по сердцу пришлась ему эта неожиданная просьба, не хотелось ему снова покидать семью и ехать в Москву.

– Вот что, молодец, – обратился князь к гонцу, – ты ступай отдохни малость да подкрепись с дороги, а тем временем над ответом подумаю… Как надо будет – кликну.

Егор поклонился и вышел.

– Спит, чай, жена еще, – проговорил князь по уходу гонца, поднимаясь с лавки. – Марья! Спишь али нет? – окликнул он Марью Васильевну, подходя к двери.

– Ась? – послышался голос боярыни.

– Поднимаешься ты, али еще почивать будешь?

– Да я уж встала. Вот только Богу помолюсь и к тебе выйду. Обожди маленько.

Ждать Даниле Андреевичу пришлось недолго – скоро Марья Васильевна вышла из опочивальни.

– А ведь мне, Марья, надо на днях в Москву ехать! – сказал Данило Андреевич жене, когда она вышла к нему.

– Это зачем? Али, со мной тут живши, по людям соскучился? – улыбаясь, сказала Марья Васильевна.

– Не я соскучился, а люди, должно, по мне соскучились! Сегодня чуть свет гонец приехал.

– Откуда? С Москвы? – тревожно спросила боярыня.

– Нет. Из Новгорода Великого.

– От кого же это?

– От знакомства моего старинного, от торгового человека Василия Степановича Собакина. Загадал он мне загадку! Едет, вишь, он с семьей в наши края, дочь свою на смотрины к царю везет, так просит меня найти в Москве ему пристанище. Вот об этом деле и хотел я с тобой потолковать.

– Да что ж тут особенно раздумывать, – ответила Марья Васильевна. – Ужели в Москве избы не сыскать?

– Да ведь теперь от Москвы-то белокаменной только огарыши одни чернеют заместо домов. Где ж тут найдешь? Уцелел бы хоть ваш темкинский дом, тогда бы туда можно б, а теперь и у нас самих в Москве приюта нет. Вот тут и делай, что хочешь! – с некоторой досадой проговорил Данило Андреевич.

Марья Васильевна допила чашку уже остывшего за время разговора сбитня и задумалась.

– А знаешь, муженек мой родной, что я надумала? – сказала она, помолчав. – Почто нам понапрасну голову-то ломать? Пусть купец твой в нашу вотчину приедет – уж не больно как от Москвы далече, все отселе ближе до нее, чем от Новгорода, а уж опосля мы его в нашей подмосковной Темкинской вотчине устроим. Так, по мне, ладно будет.

– И впрямь! Чего лучше? И мне пока что можно здесь остаться, а не рыскать по Москве зря. Миколка! – крикнул князь затем.

– Что твоей милости? – проговорил тот, выставляя свою голову из-за дверей.

– Кликни-ка ко мне гонца, что с Новгорода приехал. Скажи, боярин, мол, ответ на письмо хочет дать.

Голова Миколки так же быстро скрылась, как и показалась.

Через минуту гонец уже стоял перед боярином.

– Вот что, Егор: письма Василию Степанычу отписывать я не буду, а ты так сам передай, что скажу. Чай, не запамятуешь в дорогё-то? – сказал Данило Андреевич гонцу.

– Чаю, боярин, что, как-никак, а мозгов упомнить сказ твой у меня хватит! – тряхнув кудрями, улыбаясь, ответил Егор.

– Ну и ладно! Так, вишь ты, слухай! Просит меня Василий Степаныч пристанище ему в Москве сыскать. А ты ему скажи, что в Москве теперь домов раз, два и обчелся, пока же снова устроится она – и лето, да и зима минут. Потому пускай он едет прямо сюда, в эту мою вотчину, путь ему ты укажешь, а опосля, как отдохнет с дороги вволю, тогда переведу его я поближе к Москве в вотчину тестя, отколе до Слободы, где царь теперь, рукой подать. Понял, чай, и запомнишь?

– Как не понять! Дело не мудрое… Все от слова до слова перескажу…

– Ну, вот и весь мой сказ. Теперь ступай, хоть гуляй, хоть отдыхай, что хочешь делай – я свое дело справил и кончено! И думушки нет!

– А я, боярин, коли отпустишь, сегодня же вечером, али нет – лучше завтра поутру и в путь тронусь, – сказал посланец.

– Ну, как хочешь! Коли так – не держу, – промолвил Данило Андреевич, слегка дивясь такой торопливости гонца – истинную причину ее ему пришлось узнать позже. – Поклон Василию Степановичу не забудь передать!

– Будь спокоен! Все передам, как сказываешь! Прощенья просим, боярин, и ты, боярыня! Здравы будьте!

– Прощай! Иди с Богом! – отпустил гонца Данило Андреевич.

С этих пор в вотчине стали готовиться к приезду гостей. Однако, пока они прибыли, прошло немало времени – путь из Новгорода был не близок и не легок благодаря плохим дорогам.

– Ай, да ладно, Василий Степанович! Ай да ладно! К самому обеду в раз поспел! Вот что мне любо! – говорил Данило Андреевич, встречая приезжих. – Марья! Марья! Где ты? Подь сюда скореича дорогих гостей встречать! Батюшки! Да неужто это Марфинька! Ишь, ты, время-то! Какая раскрасавица душа-девица стала, а ведь помню вот этакой, – указал Данило Андреевич рукой аршина на полтора от полу, – девочкой бегала, когда я в последний раз в Новегороде был!

– Да, боярин Данило Андреевич, много сменилось с тех пор! Помню я тебя еще пареньком молодым, чуть ус пробивался, а теперь уж мужчина вполне, – ответил ему купец Василий Степанович. Собакин, высокий, плечистый старик, которому длинная седая борода и такие же волосы, сбившиеся надо лбом, придавали вид патриарха.

– Да и ты, брат, постарел изрядно! Да и мудрено ли, коли дочь уж такую вырастил да сына… Чай, сынок-от женат уж? – говорил Данило Андреевич, здороваясь с сыном Василия Степановича, Каллистом.

– Как же, как же! Вот и жена его! Прошу любить да жаловать!

Вошла Марья Васильевна.

– Вот и моя хозяйка. В свой черед, прошу любить да жаловать! Однако, устали, чай, с дороги-то, проголодались? Прошу к столу. Только не взыщите на скудной трапезе…

Так встретил Данило Андреевич прибывших. Он обошелся с ними, как со своими. Отделил для них несколько комнат и предоставил эти покои в полное их распоряжение. Словом, он не стеснял их ни в чем. Впрочем, гостям пришлось прожить в вотчине князя Ногтева недолго. Они торопились поспеть к царскому выбору, а потому Данило Андреевич отвез их сперва в подмосковное поместье Темкиных, а потом переселил их в Слободу, где отыскал для них подходящее пристанище. В этой же Слободе произошел выбор царем себе жены. Судьба решила так, чтобы Марфиньке, дочери Собакина, к ее счастью или несчастью, стать русской царицей.

С переменою судьбы дочери изменилась и судьба ее родственников. Василий Степанович немедленно был возведен царем в звание боярина, а сын его в кравчего.

Посмотрим же, как Василий Степанович, сделавшись важным человеком, отблагодарил Данилу Андреевича за его хлопоты, ласку и радушие;

XI. Вестница горя

Скучно было Марье Васильевне в вотчине, когда она осталась одна после отъезда ее мужа с Собакиным в Слободу. Только и отводила душу, когда какая-нибудь из соседских помещиц погостить заедет. Проведут вдвоем дня два, поболтают, посмеются, а потом и прощай! Опять на годик-другой! И опять Марья Васильевна одна сидит.

Больше же всего ее тоска по мужу крушила. Сама на себя дивилась боярыня, почему в этот раз она больше, чем прежде, по мужу тоскует. Бывало, в «поле» поедет он… Знает Марья Васильевна, что, того и гляди, там либо из пищали в него пальнут, либо саблей зарубят, тоскует она, убивается, а все не так, как ныне. И тоска какая-то иная, словно от предчувствия какого-то недоброго.

Однажды поутру вбежал к ней в горницу сын.

– Матушка! – кричит, – богомолка к нам пришла! К угодникам в Киев пробирается! Старушка старенькая-старенькая такая!

Марья Васильевна обрадовалась.

– Зови ее скорее в дом! – крикнула она сыну и сама спустилась в светелку.

Скоро в комнату вошла маленькая, худощавая, сгорбленная старуха, в лаптях, с котомкой за плечами и дорожным костылем в руке, на который она опиралась при каждом шаге. Лицо ее было покрыто, как маскою, сетью морщин, беззубый рот ввалился, а подбородок далеко выдвинулся вперед. Только глаза, уже давно потерявшие блеск молодости, еще были полны жизни и смотрели приветливым и, вместе проницательным взором.

Войдя в светелку, старуха, опустясь на колени, прошамкала короткую молитву, истово осеняя себя крестным знамением, потом кряхтя, поднялась и, низко поклонившись боярыне, остановилась подле двери.

– Садись сюда, матушка! Устала, чай, с дороги, отдохни… Сейчас и перекусить тебе подадут, – сказала Марья Васильевна.

– Благодарствуй, боярыня! Точно, притомилась я маленько, – ответила старуха, опустившись на лавку и прислонив костыль свой к столу.

– Издалеча идешь?

– От самого от Новагорода. В Киев хочу пробраться, коли Бог приведет… Да уж не знаю, удастся ли: времена ноне такие лихие настали, что Боже упаси!

– Да уж, баушка! Тяжеленько ноне… Перекуси-ка… Вот рыбка, тут грибочки… кваску не хочешь ли?

– Спасибо, спасибо! Кружечку коли дашь, не откажусь, с грибками-от…

Квас был подан, и старуха, очевидно сильно проголодавшаяся, принялась за еду. Марья Васильевна, не желая ей мешать, на время прервала свою беседу.

– Вот я и сыта! Благодарствуй, боярынька! – вскоре произнесла старуха.

– Что ж так ела мало? Только чуть к грибкам притронулась?… Поешь еще! – потчевала ее Марья Васильевна.

– Довольно, родная! И то наелась до отвалу! Чуть не до самого Киева сыта буду! – шутила богомолка.

– Будешь в Киеве, за нас, грешных, помолись.

– Вестимо!.. Об этом не позабуду!

– Ты впервой на богомолье собралась?

– Какое впервой! С сорока лет хожу, с тех самых пор, как ляхи мужа убили… В Киеве раз с десяток была… Теперь в остатний иду: коли Бог поможет, в Ерусалим, ко Гробу Господню пойду…

– Сколько тебе теперь годов, баушка?

– Да вот в Покров без трех годков сотня будет!

– Неужто! Сотня лет! Долгою жизнью Господь тебя наградил!

– Взыскал меня не по грехам моим… Одначе, мне и в путь-дорогу пора, – поднялась богомолки.

– Чего ж ты? Посиди, а то и останься денек-другой… Отдохни.

– Нет, матушка, благодарствуй! Мое дело старое – мешкать нельзя… Того и гляди, помру, до Киева не дойдя… Нет, это не можно! Спасибо тебе, боярынька, за ласку да за угощенье!..

– Не на чем, баушка! И то, почитай, ничего не ела…

– Сытехонька! Тебя как звать?

– Марья.

– А муженька? Его, чай, дома нетути?

– Его Данилой… В Слободе он Александровской теперь…

– Молиться буду за рабов Божьих Данилу и Марию… А чем мне за угощенье тебе воздать? Ты меня не обессудь, старую: хочешь, я тебе скажу, что ждет тебя? Не подумай, что ворожбой бесовской я занимаюсь. Упаси Бог! Нет! Сподобил меня Господь на старости лет по лицам примечать, что впереди будет – злое али доброе.

– Скажи, баушка! Коли это от Бога, так греха нет, – сказала Марья Васильевна, охваченная суеверным чувством.

– Все Бог дает нам, грешным! Он и карает, и милует… Сдается мне, боярыня, что ждет тебя беда через мужа: нагрянет она на него оттуда, откуда и ждать нельзя будет. Ворог есть у него, и тот ворог погубить его захочет. Но Бог все устроит: чист боярин окажется, и беда в радость великую обратится… Надейся на Бога, боярыня! Прощай! Здоровенька будь!

И старуха медленно вышла из комнаты. А Марья Васильевна, взволнованная, шептала:

– Недаром чует сердце мое беду!

XII. Людская благодарность

Данило Андреевич, устроив Василья Степановича в Слободе, остался и сам тут же: его интересовало, какая судьба ожидает Марфиньку, не падет ли на нее царский выбор.

К нему часто заходил Егор Ладный, сиделец и гонец Василия Степановича, снова приехавший вместе с последним в Москву узнать от него, что с Марфинькой, скоро ли наступит день выбора. Приходил он к князю Ногтеву за справками по той причине, что ни у кого другого лучше узнать нельзя было. Впрочем, Собакины' могли бы ему тоже передавать не менее подробно, но с некоторых пор Василий Степанович и Каллист стали очень враждебно относиться к своему сидельцу. Данилу Андреевича такое отношение удивляло. Он несколько раз пытался спрашивать об этом Собакина, но тот только рукой отмахивался от расспросов. Ногтев радушно принимал у себя Егора Ладного, несмотря на разницу положений. Ему нравился этот парень за его кроткий характер.

В тот день, когда уже всем сделалось известным, что Марфа Собакина избрана царем в жены, Егор пришел к Ногтеву.

– Что, слышал, паренек, Марфушка-то чести какой дождалась? – спросил Данило Андреевич Егора.

– Слышал… Как не слышать! – тихо промолвил Ладный.

– Садись, молодец, чего стоишь. Что ты сегодня грустен словно? – сказал Ногтев, глядя на задумчивое и бледное лицо Егора.

– Тоска, боярин! – глухо проговорил Ладный, опускаясь на скамью.

– Тебе ль, вьюноше младому, да тосковать? С чего же это тоска на тебя напала?

– Так… Тяжко, боярин! Не спрашивай… Душа вся изныла! Жизни своей я не рад!

– Господи! Вот дивно! И с чего бы! – воскликнул князь.

В это время вошел слуга.

– Боярин Василий Степаныч, а с ним царский кравчий, Каллист Васильевич, повидать тебя желают, Данило Андреевич. Прикажешь просить?

– Проси, проси! – быстро произнес Данило Андреевич, которого разбирало любопытство посмотреть на вновь испеченного боярина, будущего царского тестя.

Через несколько минут послышались мерные медленные шаги, и в комнату не вошел, а вплыл Василий Степанович Собакин, царский боярин, и следом за ним, не менее торжественно его сын, Каллист, недавно получивший звание кравчего.

Когда Василий Степанович и Каллист вступили в комнату, бледное лицо Егора Ладного стало еще бледнее. Он поднялся с лавки и, не кланяясь, насмешливо посмотрел на вошедших.

– Царскому боярину и будущему тестю государеву челом бьем! – произнес Данило Андреевич, идя навстречу к Собакину.

– Спасибо, голубчик, спасибо! Не забудем тебя, будь спокоен! Шепнем царю при случае – все для тебя сделает по просьбе нашей! – важно проговорил Василий Степанович, протягивая руку Даниле Андреевичу с таким видом, словно делает ему великую честь этим.

Трудно было узнать в этом чванном боярине того купца-патриарха, которого так радушно принял в своей вотчине Ногтев… Всем своим видом новоиспеченный боярин хотел показать, что он важная птица. Голова его была закинута назад и, казалось, потеряла способность наклоняться – можно было подумать, что боярская шея куда менее гибка, чем купеческая.

Тон Собакина, его надменный вид и чуть слышное рукопожатие покоробили Данилу Андреевича, однако он был слишком гостеприимен для того, чтобы показать чем-нибудь свое неудовольствие гостю, и как ни в чем не бывало, поздоровался с Каллистом.

Потом он попросил гостей сесть.

Боярин и кравчий грузно опустились на лавки и развалились на них так, словно сидели у себя дома за вечерним сбитнем.

– Как здоровье Марфы Васильевны? – спросил князь, начиная беседу.

– Марфы Васильевны? – вопросительно вскинул на Данилу Андреевича глаза Василий Степанович. – Какая она теперь тебе Марфа Васильевна! – грубо заметил он потом. – Чай, слышал, что не сегодня-завтра она царицей будет русскою, а стало быть, и твоею… Мог бы иначе как-нибудь, а то на! Марфа Васильевна! Словно знакомую, какую простую.

Данило Андреевич вспыхнул, но опять сдержался, хотя это стоило ему порядочного усилия, и снес обиду, не желая ссоры.

– Как твое здоровье, боярин? – снова спросил Данило Андреевич.

– Слава Богу! Помаленьку здравствуем. Дочь за царя замуж хотим выдать – при таком счастье, коли б и болезнь, какая приключилась, так пересилил бы! – ответил благосклонно будущий царский тесть.

– Ну, а ты как, – Каллист Васильевич? – обратился князь к до сих пор молчавшему брату Марфы Васильевны.

– Здоров, слава Богу, – коротко ответил тот и опять погрузился в прежнее торжественное молчание.

«Что с этими мужиками говорить будешь? Нешто они теперь люди? Идолищи какие-то! Ишь, спесь-то напустили! Слышал я ляхскую пословицу: из хама не будет пана, и точно! Такими же хамами остались, как были и раньше, только спеси прибавилось, теперь их на престол посади да фимиам воскуряй перед ними – и то им нипочем будет!» – с досадою думал Данило Андреевич.

Некоторое время длилось молчание. Данило Андреевич придумывал, о чем бы спросить гостей. Наконец надумал.

– Давно ль царя видел? Как его государево здравие драгоценное? спросил он.

– Кажинный день царя вижу! Кажинный день! Для нас теперь это не диковинка! – хвастливо ответил Василий Степанович. – Ничего, здоров, слава Богу. Сегодня еще со мной весело так говорить изволил. А что, Данило Андреевич, признайся, так по душе, по совести: думал ли ты и в мыслях держать, каких ты особ в своем дому принимал, когда мы к тебе в вотчину из Новгорода приехали? А? Небось, и не думалось, кто такие будут эти гости? – усмехаясь, добавил спесивый старик.

– Нет…, конечно, не думалось, – ответил князь.

– Еще б думаться! А ведь шутка ль – царский тесть и царица будущая, в твоем дому сидели, с тобой за одним столом кушали. Н-да! Тебе, чай, и во сне такой чести не снилось! А я, признаться, уж и тогда на кое-что надеялся, а только, конечно, не болтал зря и держал себя просто, как мое тогдашнее купецкое звание требовало. Я не чванился, и даже, когда ты меня в ту пору изобидел, я даже и виду не показал – снес обиду.

– Помилосердствуй, боярин! Да когда ж я тебя чем-нибудь изобижал? Кажись, как родных, тебя с семьей в своем дому принял, – промолвил изумленный князь.

– В том-то вот и дело, что уж больно как родных! Больно уж просто. Не токмо в первый приезд обеда не приготовил хорошего, каким гостей угощают, а…

– Да помилуй! – прервал князь, начинавший не на шутку раздражаться. – Ведь вы же к самому обеду подъехали, где ж мне было другого обеда взять, окромя того, что был? Я и попросил не осудить меня и откушать, что Бог послал! Да и обед же был вовсе уж не так прост, чтобы…

– Ты наперед дослушай, а не прерывай старых людей – молоденек еще! – в свою очередь перебил Данилу Андреевича Собакин. – Скажу тебе, что, коли б ты хотел гостей уважить, так беспременно сумел бы все устроить, и обед бы живой рукой другой состряпали. Ну, да ладно! Об этом мимо, и не обед меня тогда изобидел больше всего, а невежество твое. Помнишь, чай, сидели мы после обеда за сластями, и разговор вели по душе, а ты вдруг среди беседы поднялся с лавки: «Не погневайся, сказал, Василий Степанович, я соснуть пойду!» Это мне-то, гостю, издалека приехавшему, молвил, да притом старцу седовласому! Вот это меня точно изобидело сильно! У нас так не водится! Н-да! Одначе я, конечно, и глазом не моргнул, виду не показал, что крепко ты меня изобидел. Само собой, ты это в том разуме сделал, что, дескать, купец! Все снести может! Ан, вишь ты! Купец-то в какого боярина оборотился! Почище тебя, пожалуй, будет! И мог бы я тебе зело напакостить, а только я не злопамятен и супротив тебя злобы не питаю… Так-то, батюшка!

Данило Андреевич побагровел от гнева, слыша такую благодарность за свою хлеб-соль. С языка его готово было сорваться гневное слово, но его предупредило неожиданное вмешательство Егора Ладного.

Когда Василий Степанович и Каллиста вошли в комнату, они не заметили или не хотели заметить стоявшего у лавки Егора – они и глазом одним на него не взглянули. Ладный не счел нужным напоминать, о своем присутствии и, молча, вслушивался в разговор. По мере того, как беседа гостей с Ногтевым принимала все более острый характер, Егор начал волноваться. Им овладел гнев при виде того, как отплачивает Собакин князю за его радушное гостеприимство. Он сдерживал себя, но, наконец, не выдержал и заговорил. Егор говорил быстро, горячо. Многое пришлось узнать Даниле Андреевичу из этой речи. Понятна теперь ему стала и тоска Ладного: Марфа Васильевна, как, оказалось, была просватана уже за Егора Ладного, когда честолюбивый старик, услышав о царском указе, пожелал отправить дочь свою к царю на смотрины. Он так и сделал, не тронувшись ни мольбами дочери, ни просьбами Егора, который в свое время оказал немало услуг Василию Степановичу;

Долго говорил Ладный, а Василий Степанович и Каллист сидели, словно онемев. А Егор закончил свою речь:

– Загубил ты дочь свою, загубил и меня… Да я что! Я бобыль! Птица вольная! Сегодня – здесь, завтра – там… Забудусь в чем-нибудь – либо в потехах ратных, либо в молитвах монашеских, а она, болезная, сгорит с тоски, стает, как свеча воску яркого! Не выдержат ее силы женские слабые тяготы великой, и задавит ее кика царская, каменьями самоцветными унизанная!.. Жаль ее, голубку мою, а я что! – тихо докончил Егор Ладный свою речь, и голос его дрогнул, а на реснице повисла слеза.

Тут только опомнился Собакин.

– Вон! – прохрипел он. – Княже! Прикажи вывести холопа буйного! – обратился он к Ногтеву.

Тот не двинулся с места.

– Слышишь, Данило Андреевич? Прикажи вывести его да вспороть на конюшне!

– За что выводить его? Нешто он буянит? Да к тому ж я сам в чужом доме живу и слуги здесь не мои… Да коли б и мои слуги были, прямо скажу, не позвал бы их гнать его: не за что парня гнать – он правду молвил, а коли обижаешься на него, стало быть, это тебе правда глаза колет.

– Вот как! Стало быть, и ты его сторону держишь! Ай да боярин! – злобно проговорил Собакин.

– Да уж не тебе меня боярству учить – ты сам к нему еще и не приобык! – отрезал князь.

– Стой, Данило Андреевич! Не ссорься с ним из-за меня. Он, пожалуй, еще тебе наделает бед – хлеб-то-соль твою, верно, он не больно помнит. Я уйду… И то уж давно сбираюсь; да все хотелось вот на ем сердце сорвать. Теперь меня ничто не держит… Прощай, княже! Не поминай лихом.

– Да куда же ты? – с недоумением спросил Данило Андреевич.

– Куда глаза глядят! Сам еще не знаю… Русь-матушка велика, чай, найду в ней и я себе уголок. А тут мне оставаться не приходится!

– Коли так, иди с Богом! Пошли тебе Господь счастья!

– Быть ли счастью, боярин, быть ли счастью! Об этом и думать не смею. Прощай же, боярин! Здрав будь на многие лета вместе с супругой своей и детушками! Пошли им Бог счастья! А тебе, Василий Степаныч, скажу: больно ты крепко радуешься – смотри, не больно заносись, чтоб слез горьких опосля не проливать!

– Проваливай, проваливай, пока цел! – пробурчал старик.

– Я-то уйду, не только отсюда, а и из мест родимых, а вот ты-то на радость ли себе останешься!

Не прибавив больше ни слова, Егор Ладный повернулся и вышел из комнаты.

Сейчас же после его ухода поднялись с лавок и старик с сыном.

– Спасибо, княже, за прием ласковый! Утешил, утешил старого знакомца, – злобно проговорил Василий Степанович.

– Не на чем, боярин! Что заслужил, то и получил! – равнодушно промолвил Данило Андреевич.

– С холопом заодно на меня напустился! А я думал ему честь оказать, пришел к нему, как добрый, а он на! – продолжал старик.

– Вот то-то и скверно, что ты честь пришел мне оказать! Пришел бы попросту, без чванства да спеси, иная б у нас и беседа была б! – ответил князь.

– Ну, ладно! Лайся, лайся еще поболе! За все тебя отблагодарю, будь покоен! – сказал Василий Степанович, злобно сверкая глазами на Данилу Андреевича.

– Чего от тебя и ждать! Вижу, каков ты человек! – спокойно произнес князь.

– Свидимся ужо! Только рад ли тому будешь! – злобно проговорил старик, готовясь уйти.

С этого времени Данило Андреевич ждал беды. Чтобы не встречаться с Собакиным и не натолкнуться на новую ссору, князь на другой же день уехал в вотчину.

Об Егоре Ладном с этих пор ничего не было слышно. Его не встречали ни в Москве, ни на родине[82].

Слова же Ладного оказались вдвойне пророческими. Не прошло и месяца, как по всей Руси святой разнесся слух, что невеста государева занемогла, что ее испортили. Царь был вне себя от гнева и старался найти виновников болезни своей невесты. В это время едва не скатилась с плахи и голова Данилы Андреевича: так ему отплатил за былое добро его старый приятель Собакин.

XIII. Клевета

Удалился Данило Андреевич от двора шумного, от хитрых и честолюбивых царедворцев, зажил опять в своей вотчине, как до приезда Собакина, тихою, мирною жизнью со своей женой и детьми.

Все, казалось, по-прежнему было: так же, как и прежде, вставал боярин поутру, чуть зорька на небе заиграет, выпивал сбитня, целовал жену и спешил на поле, подернутое беловатой пеленой росы, подбодрять своих работников не понуканьем грозным, а словом ласковым да примером своим: он сам зачастую работал с ними.

Все в вотчине шло по-старому, да не старое было на душе у князя!

Что-то больно часто он украдкой грустно-грустно на жену поглядывал и деток чаще прежнего к груди своей прижимал, целовал их жарче, и словно дымкой какой-то заволакивались очи Данилы Андреевича.

Видела все это Марья Васильевна, тревога закрадывалась в ее сердце, но она до поры до времени не спрашивала мужа, о чем он кручинится, а старалась скрыть зарождавшуюся тревогу.

А в голове Данилы Андреевича бродили невеселые думы. Чуял он, что натворит ему зла Собакин за его же, князеву, хлеб-соль: не таков старик, чтобы забыть обиду!

А и обида-то, обида: правда – в глаза сказанная!

И сжимала тоска сердце Данилы Андреевича! Чуяло оно-вещун беду неминучую!

Не за себя кручинился князь. Не знал он за собой никакой вины ни перед царем, ни перед родиной, а коли б пришлось умереть, безвинно – что ж делать! Знать, так ему на роду написано: венец мученический принять!

Печалился он за свою жену молодую, за своих детушек, что сиротками останутся. «Что жена молодая, мужем покинутая? Словно былинка в поле одинокая, забытая: ее и солнце жжет, и ветер сердитый до земли сгибает – ни ей покрова, ни ей опоры. Плачется былинка, а помощи взять неоткуда! Так и жена. Кто защитит вдову молодую от людских нападок, от невзгод житейских. Никто! Одна ей дорога – в монастырь. А дети, тогда как же? Али бросить их: растите, мол, как цветы полевые, без призору, да без ласки материнской! А самой идти чин ангельский принимать, спасать свою душеньку от огня адского? Нет, нельзя так!

«Ох, дети, дети! Что с вами будет, с сиротками! И подумать – так дрожь по телу мурашками бежит, а каково вам-то будет! Страшно за вас! За души ваши чистые! Душа детская что воск: что хочешь, то и вылепи! Хочешь ангела божьего, безгрешного, хочешь беса хвостатого да рогатого! Да! В какие руки попадет. Так и дети – нежь их, голубь да на путь истины словами ласковыми наставляй – вырастут люди такие, что если б всем быть, как они, так тогда и зла на белом свете не было бы. А начнут с детства раннего колотушками пичкать, бранью да розгами поучать – не жди добра! Вырастет дитя – все обиды да пинки вспомянет и сторицею за них заплатит!

Такого рода думы тревожили Данилу Андреевича, и он худел, бледнел не по дням, а по часам.

Долго крепилась Марья Васильевна – уже промелькнул конец лета, начался листопад, пришла осень глухая с ее темными ночами да дождями, а она все еще не спрашивала мужа, но, наконец, не выдержала и спросила его, о чем он тоскует.

Произошло это в один из хмурых осенних вечеров.

Даниле Андреевичу было тогда особенно тяжко, словно предчувствие близкого и ужасного несчастья сжимало его сердце.

Марья Васильевна долго смотрела, как князь, сумрачный и молчаливый, медленно прохаживался по комнате.

«Бедный! О чем это он так убивается столько времени? И чего не скажет мне про свою кручинушку? Все полегчало бы! Спросить разве?» – думала Марья Васильевна.

Поколебавшись немного, она тихо спросила:

– Родной! Что с тобою? Поведай мне!

Данило Андреевич был застигнут этим вопросом врасплох.

– Со мной? Ничего! – ответил он, избегая взгляда жены.

– Ой, милый! Почто скрываешь от меня, от жены своей? – произнесла она с упреком. – Ведь вижу, что неладное что-то с тобой творится. Родной мой! – продолжала молодая женщина, подходя к мужу и обнимая его. – Не таись! Открой свою душу! Ужели боишься, что тоски твоей я не пойму али не поделю с тобою?

– Нешто я могу таить, али скрывать что-нибудь от тебя? Тебя кручинить без нужды жаль – вот почему тебе о своей тоске да горе горьком не сказываю! – ответил Данило Андреевич, тронутый словами жены.

– Хуже терзаюсь, родной, скорбь твою видючи! Скажи мне все, поведай без утайки, может, и у тебя, и у меня на сердце полегчает!

– Не хотел я смущать тебя до поры до времени, но будь по-твоему – все открою, ничего не потаю, – сказал князь и подробно рассказал жене о своем и Егоркином столкновении с Василием Степановичем Собакиным.

Безмолвно слушала молодая боярыня рассказ мужа и только бледнела от душевной тревоги.

– Не тоскуй, дорогой! Бог милостив! Может, и пронесет Он мимо бурю злую – не ради нас с тобой, грешных, так ради детушек! – проговорила Марья Васильевна, припав лицом к плечу Данилы Андреевича, когда он окончил рассказ. Утешала она мужа, а у самой на сердце, словно камень тяжелый лежал, и сама она плохо верила в свои утешенья.

– Будем на Бога уповать! – коротко ответил жене князь, но предчувствие чего-то грозного, какой-то близкой и неотвратимой опасности не покидало его.

И предчувствие это было пророческим: на другой же день поутру приехал гонец к князю от Иоанна с требованием явиться к царю в Слободу. Гонец был опричником.

Когда Данило Андреевич спросил гонца, не известно ли ему, по какой причине царь вызывает его к себе, опричник, стоявший перед князем, не снимая шапки, надменно ответил:

– Баяли, в измене ты уличен, так царь-батюшка требует тебя к себе.

Опричник усмехнулся.

– И что вы, бояре, за народ! – добавил он, – изменник на изменнике! Был бы я на месте царя – всех бы вас извел в один месяц… А он, наш милостивец, терпелив!

«Пришла погибель!» – думал Данило Андреевич, однако еще пытался успокоить жену, навзрыд рыдавшую, и плачущих детей, понявших, что их тятю постигло какое-то несчастье.

Данило Андреевич сам едва сдерживал слезы. Он чувствовал, что еще немного продолжись расставанье – и ему не совладать с собой. Поэтому он поспешил с отъездом.

Сопровождаемый толпой воющей дворни князь вскочил на коня и сразу тронулся полным карьером.

Конь несся как ветер, унося князя, может быть, навсегда от родимого крова, от жены его и детей. Что ждало князя у царя – об этом Данило Андреевич страшился и думать.

Когда князь приехал в Слободу и готовился предстать перед грозные очи царя, во дворце был торжественный прием какого-то посольства.

Замешавшись в толпу придворных, Данило Андреевич думал расспросить, не произошло ли чего-нибудь в Москве такого, что могло подать повод царю отыскивать изменников, и поэтому, отчасти предугадать, в чем его могли оклеветать перед царем, и приготовиться к защите. Однако привести задуманное намерение в исполнение оказалось не так легко: придворные сторонились от князя, как от зачумленного. Лучшие друзья едва кивали ему головой и спешили поскорее удалиться.

С грустью Данило Андреевич заметил эту перемену.

Он отошел от бояр и стал в стороне.

Однако не все бояре оказались одинаковыми – нашелся один из их числа, который подошел к князю, не боясь сам попасть под опалу вместе с ним.