Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 80 страниц)

– Пошли, Господи, мне смерть поскорей!

IX. За море

Борис Федорович Годунов был немало изумлен, когда ему однажды ранним утром доложили о приходе окольничего Марка Даниловича. Он велел его немедля звать.

– Здоров, а что?

– Да уж больно ты что-то с лица спал и побелел.

– Не от нездоровья это… – с тяжелым вздохом промолвил Марк Данилович, а потом добавил: – я к тебе с просьбой, Борис Федорович.

– С какою?

– Дозволь уехать. Опять за море.

– Да что это ты вздумал! А как же свадьба?

– Свадьбе не бывать! – печально ответил Марк.

Годунов даже привскочил от удивления.

– Да что ты говоришь? Как не бывать?

– Так, не бывать.

– Разлюбил невесту, что ль?

– Пуще прежнего люблю.

– Кажись, ты меня морочить хочешь. Сам горевал прежде, что сватовства не приняли, а теперь на!

– Изменилось все ныне.

– Да что случилось?

– Борис Федорович! Будь отцом родным! Не спрашивай, не терзай сердца моего! Одно скажу, нельзя мне теперь жениться на Татьяне Васильевне – совесть зазрит. Ах, кабы ты знал, Борис Федорович, что на душе у меня делается! И не знаю, что со мной такое сделалось – чары какие-то обуяли!.. Теперь жениться мне на Тане – свершить грех великий.

– Ничего понять не могу! – пожав плечами, сказал Годунов.

– Прикажешь все сказать, я должен буду сказать все, но только лучше не приказывай.

– Бог с тобой! Не хочешь говорить – не неволю. Так уехать хочешь за море? Надолго?

– Не знаю… Может, и навсегда.

– Ну уж это не дело! Как ла свою родину не вернуться? Жаль, жаль, что уезжаешь! Остался бы!

– Нет, Борис Федорович, не могу – останусь здесь, изведусь.

– Эх, Марк Данилович! Чудной ты человек! Бог с тобой, поезжай, коли такая охота!

– Спасибо, Борис Федорович.

– Зайдешь еще проститься?

– Я ведь живо махну. Лучше уж сегодня и распрощаемся.

Когда Годунов прощался с Марком, на глазах приятеля блестели слезы.

– Эх, Марк Данилович, не того, признаться, я ожидал от тебя! – промолвил он.

– Что делать! Не я виноват, судьба всему виной, – ответил молодой окольничий.

От правителя Кречет-Буйтуров зашел к Топорку.

Тихон Степанович, по-прежнему веселый и добродушный, радушно встретил его. Разговор между ним и Марком несколько напомнил недавнюю беседу Кречет-Буйтурова с правителем. Подобно Годунову, Топорок очень удивился отъезду Марка Даниловича, пустился расспрашивать, почему приятель раздумал жениться. Отвечал ему Кречет-Буйтуров почти так же, как и Борису Федоровичу. Когда расспросы кончились, он сказал:

– Хочу я тебя попросить кое о чем.

– Рад сделать, коли смогу.

– Жаль вотчину оставить без хозяйского глаза. Там я завел и то, и другое, все это без меня порушится. Просить хочу, не присмотришь ли за вотчинкой? Владей ею, как своей… Коли не вернусь через десяток лет, бери ее совсем себе.

– Ой, как же это так!

– Да что ж? Не вернулся я, стало быть, вотчина мне не надобна. А на тебя я положиться могу, что ты заведенных порядков не нарушишь.

– Ну, вестимо! Как ты завел, так все и оставлю.

– Вот этого-то мне больше всего и охота. Возьмешься – спасибо тебе скажу большое.

– Мне тебе надо спасибо сказать – этакий доходище ты мне в руки даешь!

Таким образом приятели сговорились.

Через четверть часа после разговора с Топорком Марк Данилович стучался в одну из келий Чудова монастыря. Когда дверь отворилась, его встретил сильно поседелый старик– монах с худощавым, спокойным лицом.

– А, Марк! Навестить пришел? Спасибо! – промолвил старик.

– Проститься пришел, дядюшка, – ответил тот.

Старик этот был не кто иной, как боярин Степан Степанович Кречет-Буйтуров, превратившийся в инока Савватия, забывший былые, прежде им столь любимые, мирские удовольствия и заботы и нашедший в тихой обители покой для сроей потрясенной горем души.

Александра Андреевича Турбинина, который жил в материнском доме, со времени погибели Кати, настоящим затворником. Оставаясь в миру, он жил монахом; горе превратило цветущего юношу в старца. Целью жизни и утехой его было добро во всех видах. Его имя на много верст в окружности произносилось с благоговением. После тяжких бед и Степан Степанович и Александр Андреевич нашли свое счастье, нашли не там, где искали.

Найдет ли его Марк Данилович?

Он отправлялся на его поиски.

Был серенький день, когда Кречет-Буйтуров, в сопровождении Топорка и толпы крестьян, выезжал из своей усадьбы, отправляясь в далекий путь. Он выезжал с тяжелым чувством и грустно поглядывал вокруг себя: придется ли еще раз все это увидеть?

Многие из крестьян, провожавших его, плакали; Тихон Степанович был взволнован; у самого Марка Даниловича блестели на глазах слезы.

Проводив боярина верст на пять от усадьбы, провожавшие распрощались р ним. Кречет-Буйтуров, теперь уже надолго, остался один. Потянулось долгое, утомительйое путешествие, полное всякого рода опасностей. Прошло немало времени до той поры, когда Марку Даниловичу пришлось сменить коня на корабль. Только спустя почти год после того, как он покинул Русь, Марк с корабельной палубы мог различить в синей дали очертания Венеции.

X. Два шепота

Знойный день. В воздухе тишь такая, что занавеси на окнах терема не шелохнутся. Чья-то рука приподняла одну из них, и в окне показалось миловидное, румяное личико с плутоватыми, темными глазками. Солнце бьет в глаза, белая ручка заслонила их от солнца.

Что видно из окна терема? Широкая полоса полей темно-зеленых, где сплошь закрыла их травяная поросль, светлых, переливчатых, где струится начинающая колоситься озимая рожь, полоса полей – бледно-розоватых, где цветет гречиха, за ними, в синеватой дали, лес стоит темной стеной. Серая при солнце узкая дорога выбегает из него и змеей вьется по полям до самой усадьбы боярина Луки Филипповича Стрешнева и дальше до деревни, виднеющейся на холме.

Столб пыли взвивается на дороге – скачет всадник. Почему вдруг вспыхнуло лицо смотревшей из окна жены Луки Филипповича, боярыни Анны Григорьевны? Почему она чуть слышно шепчет:

– Родной мой! Соколик!

А Тихон Степанович – этот всадник был он – похлестывает коня и сам глаз не спускает с терема. У него зоркие очи – он видит Анну Григорьевну. Конь чуть не пластом стелется по земле, а боярину тихим кажется его бег, и, что цепом, молотит он нагайкой по бокам коня. Близко уж… Сорвал Тихон Степанович со своей головы шапку и машет ею и говорит что-то про себя. А что? Быть бы беде, если б услышал его боярин Стрешнев!

– Сейчас, Аннушка! Сейчас, люба моя! – вот что шепчет он.

XI. Смерть старца

Венеция утопала в лучах горячего южного солнца. Капли, падавшие с весел гондольера, везшего Марка к жилищу Карлоса, сверкали алмазными искрами.

Вот и каменное крыльцо, побуревшее от времени, и дверь в нише.

С замиранием сердца взбежал молодой человек по каменным ступеням. Чуть скрипнув, повернулась дверь. Полутемно. Глаза Марка неясно различают несколько человеческих фигур. Вон постель под пологом… Стол отодвинут, и Карлоса нет на обычном месте.

Скоро глаза Кречет-Буйтурова осваиваются с полумраком. Он различает удивленное лицо Бригитты, видит Беппо, Джованни.

– Марк!

– Я!

– Господи! Вот чудо! Обнимемся…

– Где дядя?

– Тсс?.. – шепчет Бригитта и прикладывает палец ко рту.

– Ты пришел вовремя, Марк, – говорит Беппо, успевший обняться и расцеловаться с приятелем. – Дедушка Карлос… Моя жена делает тебе знаки, подойди к ней – она что– то хочет сказать.

– Бригитта – твоя жена?

– Ну, да.

– Сдержала, значит, обещание… Я рад, дружище!

Марк крепко жмет руку приятелю и спешит к Бригитте.

– Посмотри – он, кажется, в забытьи, – говорит она.

– Мой учитель, мой отец! Что с ним? – спрашивает боярин, вглядываясь в худощавое, такое же белое, как подушка, лицо Карлоса. Глаза закрыты, грудь слабо вздымается. Старец похож на труп.

– Соберись с силами, друг! – промолвил Джованни.

– Он очень болен?

– Да… Умирает.

– О Господи!

Умирающий пошевелился, открыл глаза.

– Марк! Дитя мое! – слабо прошептал он.

– Отец! – сказал Марк, целуя его морщинистую руку. – Я тебе принес здоровье, учитель.

– Нет, сын мой. Я долго жил, тело требует отдыха… Конец мой очень близко… Уже я чувствую, что смертельный холод разливается в моих жилах… Земля идет в землю, дух – к Великому Духу.

– Нет, нет, отец! Ты будешь жить!

– Буду жить еще несколько мгновений… Мало времени – надо спешить успеть поговорить с тобой…

Волнение придало бодрости старцу. Даже Беппо с женой и Джованни, видевшие, как угасали силы Карлоса, в эту минуту усомнились, что его конец близок.

– Что привело тебя сюда, сын мой? На твоем лице я вижу следы страдания…

– Я искал тихой пристани, отец!

– Бедное дитя мое! Родина не дала тебе того, чего ты искал?

– Нет, учитель! Не родина виновата – я сам вина всех бед своих.

– Виновато мятежное сердце человеческое… Ох!

Старец, приподнявший было голову, откинулся на подушку и закрыл глаза. Лицо его вдруг осунулось еще больше

прежнего. Грудь начала усиленно подниматься, дыхание стало хриплым.

– Умирает! – пробежал шепот.

Марк впился глазами в лицо умирающего. Царила глубокая тишина – тишина смерти. Ее холодное дыхание, казалось, пронеслось над присутствующими. У всех сердце билось неровно, холодная дрожь пробегала по коже. Прошло несколько минут, но они стоили часов. Старец приподнял веки. Губы его шевелились. Шепот был так слаб, что его едва можно было уловить.

– Тьма, – шептал умирающий, – тьма вокруг… А вдали свет… О, как он ярок! Лучи его проникают мне в душу. Теперь нет тьмы, теперь свет… Грядущее ясно… Тайна жизни открылась… Марк! Мой ученик, мой сын! Я иду из тьмы в свет… Скоро этот свет обоймет и тебя… божественный, всепроникающий… Не здесь блеснет теб§ небесный свет – далеко, на твоей родине… Покидая мир, ты будешь счастлив: воплотившийся ангел божий сойдет к твоему изголовью, кинет божественный луч в твою скорбную душу… Скоро!..

Он смолк.

– Что это? Пророчество? – с суеверным страхом прошептал Беппо.

Лица Бригитты и Джованни были мертвенно бледны. По лицу Марка струились слезы.

Карлос сильно вздрогнул все телом. Веки смежились. Нижняя челюсть бессильно отвисла. Глубокий вздох вырвался из груди…

– Помер!. – разом промолвили все.

Кречет-Буйтуров приник ухом к груди Карлоса: сердце

не билось.

– Один во всем мире! Совсем один! – шептал он, целуя холодеющее лицо покойника.

XII. Разочарование

– Один, совсем один! – говоря так, Марк не ошибся. Друзья с ним были приветливы, но прежних сердечных отношений не было. Они старались быть с ним, как встарь, откровенными, веселыми, но в речах их сквозили какие-то недомолвки… Они любили Марка издалека, помня его прежнего – веселого малого, когда же перед ними предстал он таким, каким стал в последнее время, они почувствовали, что с этим грустным, задумчивым мужчиною их не связывают былые дружеские узы. Никаких общих интересов между ними не было. Он еще искал счастья – они уже нашли: Беппо – в приветливой улыбке Бригитты, в ясных глазенках своего малютки-сына; Джованни – в мирном житье– бытье со своею молодою женою – он женился за два месяца до возвращения Кречет-Буйтурова в Венецию. Своим приездом Марк внес словно какую-то холодную струю в их существование. Побывал молодой боярин у Джованни, побывал и у Беппо. Джованни все время рассказывал, как он познакомился со своей Маргаритой – так звали его жену – обнимал да целовал свою «женку». Марк слушал его с грустным лицом и думал, отчего Бог отказал ему в таком счастье.

У Беппо – Бригитта заставляла Марка любоваться своим сынишкой, подробно разъясняя, как у маленького Беппино прорезались зубки, как неожиданно для отца с матерью он начал ходить…

Марк слушал ее с печальной улыбкой. Как не похожи были эти речи на те, которые он когда-то слышал от Бригитты, как не похожа была и сама эта начинающая полнеть женщина на прежнюю стройную девушку. Беппо вставлял свои фразы в разговор жены, шутил, но. все это выходило как-то натянуто, а глаза его часто странно останавливались на оживленном лице Бригитты, и морщинка перерезала его смуглый лоб: он ревновал жену к «другу», как он еще звал Марка по старой памяти.

Чужд, подобно былым друзьям, стал Марку и этот город с его каналами и роскошными палаццо. Он уже привык к простору полей своей родины, его давили громады дворцов. Кроме того, он не чувствовал себя в безопасности – зоркие глаза служителей инквизиторов легко могли заметить беглого «еретика», и тогда он пропал. Он не боялся смерти, пожалуй, желал ее, но умереть ему хотелось на родной земле.

Однажды Беппо, вернувшись домой, сказал жене:

– Ну, проводили нашего приятеля.

– Пошли Бог ему путь добрый! – сказала Бригитта. – Что ж подавать, что ль, ужин?

– Да, подавай… Постой, одно слово: ты не скучаешь по Марку?

– Что же мне скучать? У меня муж, сын…Нет, не скучаю.

Через несколько минут они уже сидели за столом. Беппо был очень весел, Бригитта тоже. Они говорили много, но о Марке не было упомянуто ни слова.

А в это время Кречет-Буйтуров стоял на палубе корабля и смотрел на уходящую вдаль, озаренную последним отблеском заката Венецию. Никакой грусти он не чувствовал. Он сознавал, что покинул навсегда чужой ему город.

XIII. Кошечка

Лука Филиппович Стрешнев вернулся из Москвы мрачнее тучи. Молча отобедал он, молча поднялся из-за стола. Анна Григорьевна диву давалась – она еще ни разу не видела мужа таким сумрачным.

– Лука Филиппович, али ты осерчал на свою жену, что слова с нею не хочешь молвить? – сказала она, ласкаясь к мужу. Маленькая, худенькая, гибкая, она напоминала хорошенькую кошечку и казалась еще меньше в сравнении со своим мужем, богатырем-стариком, крепким, как столетний

дуб.

Лицо Луки Филипповича сразу прояснилось.

– Ласточка моя! Да за что мне на тебя сердиться?

– Может, что сделала али вымолвила не по нраву?.. Коли так, прости меня, глупую!

– Полно тебе!.. Ишь, и слезки в глазах… Ай-ай! и совсем-то ты еще девочка, а не бабенка замужняя… Ну, можно ль так! Ах, ты, золоташка! – говорил Стрешнев, целуя жену. – Вот, все мне говорили, – продолжал он, – смотри, Лука Филиппович, не дело ты это затеял жениться на старости лет на молоденькой – беду себе готовишь. Вот те и беду! Чай, и молодых мужей так не любят, как меня женка. Ведь любишь?

– Ну, вестимо ж люблю! Как спрашивать не грех, – ответила боярыня и обняла старика, и прижалась розовой щечкой к его морщинистой щеке.

Она не лгала – по-своему он любила мужа, что не мешало ей с легким сердцем изменять ему. Он был стар и сед, а тот, Тихон Степанович, был такой молодой, веселый… Соблазн велик. Первый шаг был труден, а раз он совершился – жалеть было поздно, надо было пользоваться тем, что куплено грехом. И она не жалела, и пользовалась, и не считала себя хуже других. Муж в ней души не чаял, и она вертела им, как хотела, Тихон Степанович обожал – чего она могла еще желать? Она была довольна и счастлива. Правда, где-то там, в глубине души, шевелился иногда беспокойный червячок опасенья: а что, если узнает муж? Но она спешила успокаивать себя: как ему узнать? Кто из слуг знает, тот надежен и закуплен – им же прибыльнее, коли боярин ничего знать не будет… Не проведать ему!

Беспокойство пробуждалось в ней тогда, когда она видела мужа сумрачным. Поэтому она всегда старалась выведать причину его дурного расположения духа. Сегодня она не йа шутку встревожилась, увидя Луку Филипповича что-то слишком угрюмым и, как показалось ей, холодным с нею. Поласкавшись достаточно с мужем, боярыня промолвила:

– Ай, да и хитер же ты, муженек милый!

– Я? С чего взяла?

– Да как же! Стал ласкать, целовать – глаза мне отвел.

– Вот на!

– Я его спрашивала, почему он со мной словцом не перекинулся, а он молчок.

– Глупышка! Да как же я скажу с чего, коли просто ненароком вышло?

– А с чего грустен так?

– Невзгода пришла на старости лет.

– Какая?

– Подниматься надо со своего родного гнезда, ехать в чужие места.

– Да что ты!

– В опалу впал, с чего – не знаю. Борис Федорович на меня озлобился что-то, и царь прогневался. Приказывают мне из Москвы в Углич отъехать.

– В Углич! Ах, Боже мой!

– Да… Якобы к царевичу Дмитрию для оберегания.

– Ах, Боже мой! Боже мой! – бормотала Анна Григорьевна. Она до того взволновалась, что побледнела.

– Трудненько будет привыкать на новых местах.

– И скоро тронуться надо?

– Да, седьмицы через две… К вешнему Миколе там быть приказано.

– Батюшки! Пока сберемся, пока доедем…

– Выходит, что нам всего несколько дней в родном доме провести придется… Ох, грехи, грехи! Пойду сосну, что ли, напоследок. И ты прилегла бы…

– Нет, мне не до сна.

– Ты не больно к сердцу принимай!

– Как не принимать этакое!

– Что делать! Авось, и там жить будем не хуже.

Он поцеловал жену и вышел из комнаты.

– Марфуша! – крикнула боярыня холопку, едва муж вышел.

Молодая, шустрая бабенка прибежала на зов.

– Что прикажешь?

– Беги сейчас к Тихону Степановичу… Смотри только, чтоб кто не заприметил.

– Не впервой, боярыня!

– Скажи, чтоб он немедля шел сюда – жду его: о деле важном потолковать надо. Да чтоб не входил в дом, потому Лука Филиппович здесь – не забудь сего примолвить – а подъезжал бы напрямик к саду, к той стороне, что на поле выходит… Я уж поджидать буду. Упомнишь! А коли спросит кто, куда бежишь?

– Скажу, в деревню боярыня отпустила кума повидать.

– Ну ладно, иди с Богом!

Через несколько минут Марфуша степенно выходила из ворот. Правда, когда она отошла от усадьбы на сотню-Другую сажень, степенность ее покинула и она принялась так шагать, что только сверкали ее босые пятки, но никто этого не заметил.

XIV. Конец разговора

На деревьях сада еще только начинают проглядывать ярко-зеленые листочки; кусты кажутся осыпанными снегом от белого пуха распускающихся почек. Они еще не стоят плотною зеленою стеной, за которою можно сокрыться от любопытного глаза. Не скрыть безлистным ветвям боярыни Стрешневой с Тихоном Степановичем, которые вот уже добрый час прохаживаются и о чем-то жарко толкуют на далекой от дома садовой дорожке.

Марфуша бежит по саду.

– Анна Григорьевна! Лука Филиппович проснулся, тебя спрашивает, – кричит она.

– Ах, сейчас! – досадливо отмахивается боярыня. – Так и порешим, соколик?

– А вестимо ж, неужли расставаться? Брошу все и в Углич следом за тобой махну.

– Удастся ли устроить? Отец пустит ли тебя?

– Устроим! Будь покойна – в Угличе буду не позже тебя.

– Ах, ты, родной мой! Ах, ты, голубчик! – обнимет и целует Тихона Степановича боярыня.

– Анна Григорьевна! Да иди же ты, Бога ради! – просит холопка.

– Иду, иду, неотвязная! – отвечает Стрешнева, вырываясь из объятий «своего голубчика», и спешит, оглядываясь на бегу и кивая Тихону Степановичу, вся раскрасневшаяся от поцелуев, к своему седовласому мужу.

XV. Кое-какие рассуждения и выводы

По Москве стали ходить недобрые слухи. Поговаривали, что правитель хочет извести царевича Димитрия, чтобы по смерти Федора, который куда как слаб здоровьем, сесть на стол московский. Годунов знал, откуда идут эти слухи, что это – выдумка Шуйских, пущенная в народ, чтобы заставить легковерный люд смотреть иными глазами на правителя, чем раньше смотрел, чтобы в то же время пошатнуть доверие царя к Борису. Какие мысли, какие опасения возбуждали эти слухи? Как всякая клевета, они возбуждали гнев прежде всего, а потом… потом он подумал, что было бы, если б, действительно, так или иначе, царевич покончил свои дни? Создалась такая картина, что у Бориса Федоровича дух захватило: стоя уже у трона, ему тогда стоило бы сделать шаг, и он очутился бы на троне. Он такой перспективы у многих бы закружилась голова. Враги Годунова были умны и били метко: на месте Бориса они, не задумываясь, убрали бы преграду с пути. Но правитель был не похож на других – у него был светлый разум, способный обуздывать волю, смирять порывы сердца. Голова у него не закружилась. Он все хладнокровно обдумал и взвесил. Его остановил не ужас преступления – ради достижения великой цели, он, быть может, не побоялся бы употребить всякие средства: он все же был одним из величайших честолюбцев – его остановила нелепость такого поступка. Царь еще жил; правда, не отличался здоровьем, но нередко хилые люди переживают здоровяков. В случае погибели Димитрия и смерти Федора, кто мог сказать наверняка, что в цари изберут именно его, Бориса Годунова, потомка татарина Четы? Будь на его месте какой-нибудь князь Шуйский или иной родовитый боярин, тому можно было б этого ожидать почти с уверенностью, но шапка Мономаха, надетая на голову татарского отпрыска – казалась чем-то невозможным. Наконец, кто поручится, что у Федора и Ирины не будет детей? Родится сын – и убиение Димитрия явится бесцельным злодеянием. Не лучше ль избрать другой путь, более медленный, более верный? – пользуясь влиянием на слабохарактерного царя, внушать ему, что вступление после него на царство Димитрия будет бедствием для Руси, так как сын Грозного, по всему видно, унаследовал жестокие наклонности отвд. Постепенно Федор сдастся, если не потому, что убедится в справедливости доводов, так в силу того, что ему надоест вся эта «докука». Димитрий будет отрешен от наследования престола. Его можно заключить в какой-нибудь монастырь под надежную охрану и действовать дальше. Можно ли престол оставлять без наследника? Царь по своей воле должен избрать себе преемника. Помазанник Божий не может ошибиться – он изберет достойнейшего из своих слуг и назначит его наследником по себе. Если сомнительно, что народ выбрал бы Годунова царем, зато не может быть ни малейшего сомнения, что царь изберет себе в преемники не иного кого, как своего шурина. Раз состоялось бы назначение, можно было бы вступить на престол, даже не дожидаясь кончины Федора: он так тяготится мирскими делами, так любит тишину храма и звуки молений – уговорить его сокрыться от мира в какую– нибудь тихую иноческую обитель стоило бы не Бог знает какого труда.

Этот путь более верный, и престол, достигнутый этим путем, не будет шатким. Правда, должны были встретиться немалые препятствия, но он, Борис, привыкший к борьбе, сумел бы их победить.

Такой план выработался у Бориса Федоровича, и в силу этого плана ему не только не приходилось посягать на жизнь царевича, но даже, наоборбт, охранять ее. Бог знает, только ли ради одного желания повредить правителю распускают Шуйские и иные враги эти слухи? Быть может, у них цели обширнее: не хотят ли они для своей личной пользы покончить с царевичем и, свалив вину на голову Бориса и заняв его место, перешагнуть на незанятый престол?

Необходимо было приставить к царевичу для охраны надежного «дядьку». Ему следовало избрать из простых людей – избави Бог поставить боярина: он мог спеться с Шуйскими и натворить таких дел, что беда. Но кого взять? Годунов искал. Окольничий Андрей Лупп-Клешнин представил ему дьяка Ми– хайлу Битяговского. Это был очень некрасивый, грубый человек, могущий служить рабским исполнителем чужой воли. Он показался подходящим Годунову в «дядьки» царевичу. Его грубость – Михайло был груб даже с самим Борисом Федоровичем – могла служить доказательством, что он не поцеремонится с теми, кто вздумает сунуться его учить, живо отвадит резким словом, а то и ударом кулака, и сделает так, как ему надо. В помощники ему были даны – его сын Данило и Василий Качалов, человек тоже неродовитый. Всем им был отдан строжайший приказ: не спускать с глаз своих царевича.

XVI. Удача Топорка

Тихон Степанович хорошо был знаком с Данилой Битяговским. Правда, знакомство это было уличное – некогда они вместе дрались на кулачных боях – но все-таки прочное. Сведав о том, что Данило едет с отцом в Углич к царевичу. Топорок впопыхах прискакал к нему.

– Данилко! Заставь за себя Бога молить.

– А что такое?

– Упроси батьку своего, чтоб он и меня взял с собой, вроде как подручным.

– С чего это вздумал?

– Надо мне в Угличе беспременно побывать, а так отец меня, знаю, не пустит, придется тайком бежать, что не больно охота: у меня денег нет, отец не даст – чем в Угличе жить?

– Гм… Батька мой, пожалуй, не согласится.

– А ты попроси.

– Попроси! Поди, уломай его! Он, что конь нравный, упрется и ни с места.

– Эх, беда! А ты все ж попытай!

– Попытать можно. После обеда он, как дернет чарку-другую, добрей становится, так я вот в эту пору. А ты вечерком забеги.

Вечером Данило встретил Топорка словами:

– Ну, брат! Кидай шапку вверх!

– А что? Согласился? – радостно спросил Тихон Степанович.

– То есть, без слова. Больно уж по нраву пришлось, что ты – боярин.

– Как так?

– А так – пусть, говорит, у меня бояре под началом служат.

– Кичливый у тебя батька. Ай, да и спасибо же тебе! Пойду теперь моего уламывать.

– А как не уломаешь?

– Уломаю! – с уверенностью ответил Топорок.

И, действительно, он уломал отца. Теперь помех к отъезду в Углич не было. Одно заставляло его призадуматься: как кинуть доверенную ему Марком вотчину да еще в такую пору, когда начинаются посевы. Об этом он раздумывал всю дорогу от Москвы до усадьбы. Какова же была его радость, когда холоп при въезде доложил ему:

– Боярин приехал.

– Какой боярин?

– Да Марк Данилович.

Тихон Степанович не верил своим ушам. Но пришлось поверить, когда он увидал самого Кречет-Буйтурова, вышедшего на крыльцо. Он так и повис у Марка на шее.

– Радехонек же я! Не чаял я тебя и видеть. Вовремя явился, выручил!

– И я рад. А как выручил?

– Да теперь волен я ехать… В Углич мне надо, да твоя вотчина руки мне связывала. Радехонек я!

– А я, глупый, подумал, что ты мне обрадовался, а ты вот чему! – с улыбкой промолвил Марк.

– Ну, и тебе, вестимо. А пуще всего этому.

– Так, так! – тихо проговорил Марк Данилович и тяжело вздохнул: еще в одном друге пришлось ему разочароваться.

XVII. Роковое открытие

Лука Филиппович заспался. Уже давно майское солнце било лучами в окна его опочивальни, уже давно боярыня Анна Григорьевна успела подняться в постели, помолиться Богу и испить сбитню, уже несколько раз седая голова холопа Семена просовывалась в дверь – не проснулся ли, дескать, боярин – а Лука Филиппович все продолжал лежать, свернувшись калачиком, и сладко похрапывал.

Холоп Семен начинал уже не на шутку тревожиться таким отступлением своего господина от обычного порядка, наконец из боярской спальни послышалось желанное:

– Семенушка! Эх, заспался я сегодня! – говорил Стрешнев, позевывая и крестя рот. – Дивное дело! Никогда такого не бывало… А и сон же я сегодня чудной видел. Понимаешь, будто жена моя ведьма… с хвостом, это, и с ноготками железными, ха-ха! Все оттого, должно, что на новых местах спать приходится. А на самом деле я не больно по Москве скучаю, куда меньше, чем думал. Углич – град хороший, тихий. Не хуже нам туг жить будет, чем в Москве… Так ли говорю, Семен? Чтой-то ты сегодня угрюмишься?

Между боярином и холопом существовали почти приятельские отношения. И холоп, и боярин равно любили делиться своими думами друг с другом.

Что Семен был сегодня не в духе, это было заметно и по сумрачному выражению лица его, и по молчаливости, с какою он помогал господину одеваться. В ответ на вопрос Луки Филипповича махнул рукой и ворчливо ответил:

– С чего и веселым-то быть? Куда ни глянешь – грехи одни.

– Все мы в грехах, что говорить!

А особливо то за сердце берет, что ходит грех под личиной праведной. Намедни тут я слыхал… Али, может, тебе, боярин, холопа слушать не любо?

– Послушаем, послушаем. Рассказывай!

– Намедни тут я слышал, – продолжал Семен, смахивая пушинки, приставшие к одежде, которую сейчас надлежало подать боярину, – такую побывальщину. Жил-был не то купец богатый, а, верней, боярин один, старый уж… Ну, и приглянись ему одна девица красная, сирота круглая. Он не долго раздумывал и взял ее за себя. Живут, это, они – муж старый с женой молодой – год-другой припеваючи. Она его ласкает-милует, он на нее не надышится. А был у него холоп старый, верный. Ну, кое-что и заприметил он за молодой боярынькой. И вот, так же, как словно и мы с тобой теперь, завел он беседу да и выложил все: так и так, мол, женка твоя балуется. Только ты из дому либо спать завалишься – глядь, идет к ней молодчик черноусый. Боярин, вестимо, сперва на дыбы, чуть холопа не побил, а тот и говорит: «верь– не верь, а только я тебе их вместе, коли хочешь, покажу».

Семен неожиданно примолк. Лука Филиппович, с лица которого давно сбежало веселое выражение, тяжело дышал.

– Ну, а потом? – угрюмо спросил он.

– Вестимо, холопья правда вышла: накрыли молодую жену с полюбовником. Вот такие дела бывают на свете. С чего тут веселым быть? Везде грех один. Сбитенек сюда подать прикажешь?

– Постой! Скажи ты мне вот что, – медленно молвил Лука Филиппович, – неспроста ты мне эту побывалыцинку рассказал?

Семен вдруг побледнел и кинулся в ноги боярину.

Хоть серчай на меня, хоть нет – балуется боярыня Анна Григорьевна! – Сказал он.

– С кем? – упавшим голосом спросил Лука Филиппович.

– С Тихоном Степановичем. Сдается мне, для того он теперь и в Углич прибыл, чтоб с нею не расстаться.

Стрешнев схватился руками за голову и несколько минут простоял так; потом прошелся по спальне.

– Может, тебе показалось?

Семен отрицательно покачал головой.

– Давно я начал примечать, что неладное что-то завелось. Больно часто стал Тихон Степанович подле усадьбы похаживать и все в ту пору, когда ты либо почиваешь, либо тебя дома нет. И потом эта Марфа…

– Какая Марфа?

– Когда?

– Вчера. Сам своими ушами слышал, как Анна Григорьевна наказывала ей: «Скажи Тихону, чтоб, завтря в послеобеденную пору пришел, знаешь, туда, к огороду… Ждать буду… Скажи, тоскуется мне страсть, что он вчера и сегодня не был»

– Семен! Да знаешь ли ты, знаешь ли ты, – задыхаясь крикнул боярин, тряся холопа за плечи, – что ты меня в гроб укладываешь?

Тот беспомощно развел руками.

– Видит Бог, боярин, не хотел тебя я огорчать – затаю, дескать, про себя, а только не смог я… Потому сердце в груди повернулось, как подумал я, что они за твоей спиной будут целоваться-миловаться и над тобой посмеиваться.

– Я тебя не виню – ты правду сказал… – заговорил Лука Филиппович, зашагав по спальне. – спасибо тебе… Ох! Спасибо! Послушай, ты, может, ослышался?

Он рад был ухватиться и за соломинку.

– Нет, боярин.

– Я знаю, ты изрядно туг на уши… Ты ослышался, ослышался! Быть этого не может!

– Да нет же… Гм… Не знаю, может, конечно… – бормотал Семен.

– Ага! И сам говоришь! То-то! Не может быть, чтоб Аннушка… Ах, Боже мой, Боже!

Бедный Лука Филиппович просто терял голову.

– Ты зря не убивайся, боярин. Может, я и впрямь ослышался. Вот обождем до после обеда: не увидим их на огороде, ну, стало быть, и горевать нечего…

– Да, да!.. Конечно… Да и не увидим наверно… Обождем, обождем… Пойти сбитенька испить…

И Стрешнев поспешно вышел из спальни. Он старался пересилить себя, старался заглушить призрачной надеждой того червяка, который грыз ему сердце.