Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 80 страниц)

Отсутствие Марго не помешало молодым быть веселыми. Совесть не упрекала Бригитту, что она пошла против воли матери, так как исполнить ее желание значило поступить безнравственно. А Беппо был так счастлив, что забыл бы про неудовольствие и десяти Марго.

Пировать было немного тесно, несмотря на то_г что Беппо, ради торжественного случая, попросил соседа уступить ему свою квартиру, с которою его комната соединялась дверью. Однако пирующие мало обращали внимания на тесноту, и, наверное, в раззолоченных, обширных жокоях какого-нибудь герцогского палаццо никогда не бывало такого веселого пира. Дешевое вино лилось рекой. Разговоры не прекращались, шутки, остроты, забавные рассказы сыпались со всех сторон.

Вдруг в самый разгар пира раздался неистовый стук в дверь. Едва ее отворили, в комнату вбежала старуха Марго, а за ней сосед Маттео. На толстухе, что называется, лица не было.

– Беда случилась! – завопила она, стуча остатками своих зубов.

– Что такое? – посыпались расспросы.

Старуха торопилась рассказать, но говорила так бессвязно, что никто ничего не понял. Прошло немало времени, пока дело выяснилось благодаря пояснениям Маттео.

Оказалось следующее. Выгнав Каттини, Марго постепенно успокоилась и решила простить дочь и поехать на пир к молодым. Она оделась, как подобает случаю, но, когда хотела выйти, дверь не отворялась. Казалось, она была чем-то приперта снаружи. Только после долгих усилий Марго удалось приотворить дверь настолько, чтобы кое-как выбраться из комнаты. Каково же было ее удивление и ужас, когда она, выбравшись наружу, увидела, что дверь мешало отворять не иное что, как труп Каттини: кабатчик нашел над дверью ка– кой-то крючок и повесился, сделав петлю из своего кушака.

Марго побежала к Маттео, которого и попросила отвезти себя к «молодым».

– Что же, он там и до сих пор висит? – спросил Джованни.

– Верно, нет: сын Маттео поехал дать знать брату Джузеппе.

– Ну, тогда о чем же и толковать? – сказал Беппо. – Собаке и собачья смерть!

– Это его Бог покарал за Марка, – тихо промолвила Бригитта.

При упоминании о Марке Марго опустила глаза.

– Ну, Бригитта, – сказала она, – я прощаю и благословляю тебя… и тебя, Беппо. Будьте счастливы, дети! – и затем она добавила тихо: – Прости и ты меня, дочка!

Бригитта со слезами радости обняла мать.

Так был заключен мир. После этого пир пошел еще веселее.

А в то время, когда эти события происходили в Венеции, Марко был уже далеко от нее, спеша к своей далекой, холодной и незнакомой, но дорогой ему родине.

Часть вторая

I. В церковь, но не молиться

Мартовское солнце хоть еще и не очень жарко, а все же горячее зимнего, и от лучей его заметно подтаивает, буреет, оседает и выпускает из-под себя мутные ручейки порыхлевший снег.

Уже началась порядочная распутица – в 1584 году после весеннего перелома зима круто повернула на лето, и в несколько дней московские улицы стали неузнаваемы. Где еще недавно шла гладкая, как бархатная ткань, дорога, окаймленная по сторонам высокими сугробами, там теперь тянулась бурая лента какой-то серой «жижи» из снега и воды. Москвичи и оглянуться толком-то не успели, а сугробы словно слизало и на их месте появились противные лужи.

– Бе-е-да! – покачивая головой, ворчал какой-нибудь сивый дед-старожил, пересекая, семеня шажками, дорогу и утопая в «жиже» по самую щиколотку.

– Кабы за зиму снега было поменьше, то, видать, иное было бы, – замечает со знанием дела какой-нибудь парень, молотя ногами противное месиво…

Немногим легче было верховым ездокам, это испытал на себе одинокий всадник, едущий утром по– одной из улиц Москвы, ведущей за город. Узкая улица, сжатая с боков заборами боярских дворов, казалась непроезжей, до того ее залило весеннею «жижей», и конь, несмотря на понукание, плелся тихим труском, а то и просто шагом, часто оступался, попадая копытом в наполненную талым снегом выбоину, скользил, когда улица спускалась под гору. Конь был не из особенно породистых, но грудастый, с крепкой шеей и сильными ногами, такой, про которого можно было сказать: «Добрый конек».

Всадник был под стать коню. Он не мог назваться красавцем, но эпитет «доброго молодца» был к нему вполне применим. У него был свежий, здоровый цвет лица, и это искупало некоторую неправильность в чертах лица; серые глаза небольшие и косо прорезанные, как у монгола, смотрели так добродушно-приветливо, что заставляли забывать неправильность их строения. По-видимому, рн был невысок ростом. Кафтан суконный, подбитый каким-то темным мехом, не мешал видеть стройность его сложения, и ширина плеч еще более выигрывала от сравнения с тонким, гибким станом, перетянутым красным кушаком, к которому была прицеплена сабля в бархатных с серебряными украшениями ножнах и из-за которого грозно выглядывали рукоятки двух «пистолей» – предохраняя ездока, едущего за город: времена были нынче тревожные и нельзя было особенно ручаться за свою жизнь…

Из-за поворота выступили небольшая вспотевшая, вся вытянувшаяся от натуги лошаденка, тянувшая розвальни с какой-то кладью, и рядом с нею шагавший седой мужичонка, немилосердно нахлестывавший притомившегося коня.

Молодой всадник вгляделся и крикнул:

– Фомич! Никак ты?!

– А я ж самый и есть, Лександр Андреич, – ответил седой мужичонка, затыкая за пояс свой кнут.

– Ты как сюда попал?

– За тобой Меланья, Кирилловна послала.

– Вот на! Что я – дите малое, что ли? – с легким неудовольствием промолвил Александр Андреевич.

– Как ты вчера из города не приехал, матушка твоя забеспокоилась. Ночью же меня и послала: «Поезжай, говорит, Фомич, узнай, что с ним там стряслось. Мало ль какой грех случиться может!» Ну, я и поехал.

– А везешь-то что?

– А это, чтоб дарма в город не ехать, Меланья Кирилловна муку к купцу одному свезти приказала. Уж и намучился же я! Не везет коняга, да и шабаш! До Москвы еще кое-как, а здесь просто беда!

– Как же так тебя одного и с поклажей ночью отправили? Ведь лихих людей по дорогам вдосталь.

– И-и, касатик! Что мне сделают!

– Как что? Коня и кладь отнять могли да и с тобой порешить.

– Коня это точно… А меня борода седая, что броня, защитит – на сивого, чай, у душегуба и рука не поднимется. Ну, да Бог пронес! А ты, Лександр Андреич, уже сделай милость: поезжай скорей в вотчину, успокой матушку.

– Да, видишь, еду. Только я сперва еще в церковь.

– В какую же? По пути, кажись, нет.

– В сельцо Степановку.

– С чего ж ты будешь верст десять крюку делать?

– Так… надобно мне, – ответил Александр Андреевич и улыбнулся. – Ну, поезжай с Богом!

– Прощай, Лександр Андреевич, – прошамкал старик и вновь принялся нахлестывать лошаденку. – Ну-ну, ирод! Ну, окаянный, чтоб тебя разорвало.

Александр Андреевич, успев уже отъехать на несколько сажен, придержал коня и крикнул Фомичу:

– Коли отдохнуть хочешь, заезжай во двор к Тихону Степановичу. Я у него и ночевал, да уехал рано, с ним не повидавшись: он спал еще. Так ты поклон от меня еще передай!

– Ладно! Беспременно заеду. Ну-ну, животина! Ну-ну, ирод!

И старик зашлепал по тонкой жиже.

Тронул коня и Александр Андреевич.

Улица поднялась в гору; дорога стала получше, Серый припустил легкой рысью. Утреннее солнце золотило купола Кремлевских соборов, но над городом еще лежал тенистый налет и в нем тонули зубчатые стены, боярские хоромы с резными стрельчатыми теремами, деревья садов, широко раскидывавшие свои безлистные ветви, словно руки, простертые, чтобы больше захватить весенней теплоты, чтобы дотянуться до ясного солнца. Где-то зазвонили к заутрене или к ранней обедне, звук отозвался в другой церкви, в третьей, и скоро переливчатый звон разлился над Москвой из всех ее «сорока сороков» церквей и соборов. Город просыпался. Чаще и чаще слышались полузаглушенные колокольным звоном «людская молва и конский топот». Скрипели ворота дворов, и из них выползала либо таптана [7] едущего в церковь многосемейного боярина, либо болок [8], либо просто сани, возница истово крестился на все четыре стороны, встряхивал возжжами да покрикивал на коней: «Эй, вы, милые!» Мелькали конные фигуры боярина и его челядинцев, чинно проезжал соборный протопоп, из-под камилавки или скуфейки которого выглядывали две жиденькие косицы, плелся холоп, впервые попавший в Москву и с разинутым ртом смотревший на каменные палаты, на церкви, чуть не касающиеся неба своими золочеными маковками, и другие дива…

Александр Андреевич без устали погонял коня. Колокольный звон, разлившийся по городу, напоминал ему, что время уходит. Добраться до окончания обедни до церкви в селе Степановка было для молодого человека чуть ли не вопросом жизни и смерти. Он горел от нетерпения. Однако, как он ни гнал коня, когда пришлось ему выбраться из стен Москвы и простор полей раскинулся перед ним, солнечные лучи обливали уже не только главы московских соборов, но спустились ниже на верхи теремов, на вершины дерев. Теперь дорога шла глаже, и Серый сам наддал.

Турбинин – так было прозвище молодого боярина – вглядывался вдаль. Поля тянулись во все стороны, впереди темнел лес. До него было еще очень далеко, но уже сердце Александра Андреевича начинало наполняться особенным, томительно-приятным чувством: он знал, что, проехав этот лес и взобравшись на холм, он увидит ряды изб села Андреевского и колокольню деревянной церкви. Еще верста потом – и… и он будет стоять на паперти, поджидая приезда таптаны боярина Степана Степановича Кречет-Буйтурова.

И, когда она подвалит к церкви и холопы помогут выйти из нее сановитому боярину, который, увидев Турбинина, кивнет ему головою и вытащит тучную боярыню, задыхавшуюся под тяжестью шубы, тогда выпорхнет – именно выпорхнет, как пташка! – миловидная, белая, с переливчатым румянцем, боярышня и посмотрит на него лучистым, теплым взглядом и, вся вспыхнув, смущенно кивнет в ответ на его низкий поклон. Она пройдет за отцом и матерью в ту часть церкви, где разостлан коврик для семьи боярина Кречет-Буйтурова. Он встанет там, в сторонке, и будет подмечать на себе порою брошенный мельком взгляд голубых глаз, будет следить, как она наклоняет головку, как ее маленькая белая ручка творит торопливо крестное знамение.

Александр Андреевич почти выпустил поводья из рук. Он смотрел, как вырастает, становится менее темным, приближается лес, и думы – счастливые молодые думы – неслись, сменяя одна другую, и улыбка играла на лице боярина Турбинина и неровно поднималась его широкая грудь.

II. Тоже не молиться

Лучи утреннего солнца ударили по вершинам вековых елей и сосен в лесу, и темная хвоя их, уже выдержавшая зимнюю стужу и метели, словно посветлела, и легкий пар, едва глазу заметный, потянулся от их веток – это таял морозный налет, кинутый на них утренником. Опустились ниже лучи, облили светом тесовую крышу боярского дома, заиграли на слюде окон и ворвались сквозь их переборку в девичью спальню, сверкнули на золотой кисти постельного полога, и один шаловливый луч ухитрился пробиться и за него и лег светлым, теплым пятном прямо на лицо боярышни. Шевельнулась боярышня, но глаз не открывала, только чуть повернула головку. Это уже не сон крепкий, без сновидений, это – скорей дрема, полная грез.

Сладкая дрема, сладкие грезы! Грезится боярышне знакомое лицо… Серые очи ласкают ее взглядом и нежат… Ей словно жутко немножко, а между тем какая-то сладкая истома на сердце, и то замрет оно, то забьется, заколотится…

Кровь прилила ей к лицу и стучит в виски, а глаза сами ищут встречи с его глазами. И вдруг совсем-совсем близко к ней очутились его очи, и она не в силах отвести от них своих. Жгут, жгут!.. Его жаркое дыхание она чувствует на своей щеке.

– Милая! Голубка! – слыйшт она прерывистый шепот.

И вдруг губы его ожгли поцелуем ее щеку. Ее голова – как в огне. Что за смута на душе у нее! Тут и стыд, и радость. Сердце, кажется, из груди выпрыгнет.

Чья-то рука отдернула полог. Солнечный свет так й обдал всю боярышню.

– Катька! Вставай! – прозвучал хрипловатый голос. – Вставай, вставай! Ишь, заспалась!

Невысокая тучная женщина наклонилась к молодой девушке и тормошит ее за плечо. Боярышня слышит, но ей лень шевельнуться, лень открыть глаза. Остатки грез еще не сбежали.

– Да вставай же! – уже с сердцем говорит будившая. – Надо же в церковь собираться. Этак и к обедне не поспеем.

Эти слова произвели удивительное действие на боярышню. Она сразу очнулась-и села на постели.

– Заспалась я, матушка. Вон уже солнце как светит. Давно встать пора бы!..

– Одевайся живей да пей сбитню и Богу молись. Потом и к обедне надо снаряжаться.

– Да, да, сейчас, Феклуша! – крикнула боярышня.

Худощавая, морщинистая старуха в красном повойнике на голове вошла в комнату.

– Заспалась маленько, дитятко? – прошамкала она.

– Да, да… Чуть обедню не проспала. Вот был бы грех! – сказала Катя.

– Богомольная ты у меня, – с умилением проговорила ее мать.

– Твоя правда, матушка-боярыня Анфиса Захаровна. На редкость богомольная: как служба в церкви, так она мне все уши прожужжит: «Феклуша да Феклуша, уговори матушку мою в храм ехать. Великая ей будет за это милость от Господа!»

На Катю эти похвалы производили странное действие. Лицо ее было краснее кумача, глаза беспокойно бегали, избегая встречи со взглядом матери или старухи няньки.

– Ишь, пылает! – усмехнулась боярыня.

– Известно, кто скромен, тот и похвалы стыдится, – заметила нянька.

От этих слов боярышня еще больше разгорелась, чуть слезы на глазах не выступили.

– Феклуша! Помоги мне одеваться, – пробормотала она, чтобы скрыть свое сл$угцение, и думала про себя: «Гадкая я, нехорошая! Всех обманываю… Вовсе я не богомольная, и не из-за богомольства люблю в церковь ездить: очи „его“ манят туда, а не молитва».

На другой половине дома боярин Степан Степанович Кречет-Буйтуров сидел за питьем горячего утреннего сбитня. Высокий, плечистый, с чуть приметною проседью в длинной темной бороде, лопатой падавшей на грудь, он казался гораздо моложе своих лет – ему уже было далеко за пятьдесят. У него был орлиный нос, холодные серые глаза, чувственные губы. Глубокая, никогда не расходившаяся складка между густыми, нависшими на глаза, бровями клала суровый оттенок на его лицо. Тонкие, неподвижные ноздри указывали на страстность натуры.

В это утро боярин был довольно хмур. Лениво потягивая сбитень, он морщил свои косматые брови. Ему вспоминался сон, виденный сегодня ночью. Ему снилось, будто он не боярин Кречет-Буйтуров, а волк, настоящий дикий серый волк, и как будто он подбирается к молодой овечке, беленькой, чистенькой, пасшейся среди поля без всякой опаски. И он подобрался к ней и схватил ее острыми зубами, да вдруг, откуда ни возьмись, явился какой-то человек, не то пастух, не то так, простой прохожий, да как вытянет палкой по боку, как схватит его за шею. – «Врешь, – говорит, – не отдам я тебе овечки!» И отнял добычу у волка да еще и бока ему помял. Больше всего боярина досадовало, что ему пришлось явиться в образе волка.

– Я – и вдруг серым волком! Экая глупость! – с досадой бормотал он. – И сон дурашный! Вчера много меда выпил пред спаньем, вот и приснилось.

В дверь просунулась седая голова.

– Что, Ванька?

– А я хочу твою милость спросить, – сказал Ванька, старый ключник боярина, входя в палату, – в санях поедешь в церковь либо в таптане?

– Погода, кажись, ничего.

– Весенний день, одно слово!

– Тогда в санях, только ковриком новым прикрой.

Холоп взялся за ручку двери.

– А сосед-то, Дмитрий Иванович…

– Что? – спросил боярин.

– Шубу себе новую сшил парчовую.

– Это на весну-то глядя! Ха-ха-ха!

– Хе-хе! – подобострастно хихикнул ключник. – Уж наша дворня и то со смеху чуть животы не надорвала.

– Как не смеяться! Это, вишь, он передо мной выказаться хочет. Сегодня в церковь беспременно в новой шубе придет.

– Беспременно!

– Заприметил, знать, что я намедни с усмешкой на его шубенку поглядел.

– С тобой тягаться хочет. Экий дурень!

– А что ж, почему ему не потягиваться? – ухмыляясь промолвил Степан Степанович.

Ключник схватился за бока и закатился деланым смехом.

– Ой-ой, не смеши, боярин! «Почему ему не тягаться!» Да у него и именья всего, что полушка с алтыном! Ха-ха!

– Как, как? Полушка с алтыном?

– Так и есть, боярин!

Степан Степанович расхохотался в свою очередь.

– А ему сегодня нос утру! Приготовь-ка ты мне мой новый тегиляй [9]; в церковь поеду – надену.

– Это алтабасный [10]?

– Да… приду в храм и нарочно шубу распахну, – жарко, дескать. Пусть моим тегиляем любуется! Ха-ха!

– Как бы с зависти языка не откусил! Хе-хе!

– Пожалуй, что. Однако, солнце уж высоконько. Сбираться пора. Поди и бабам скажи, чтоб они сбирались.

Хмурость Степана Степановича совсем прошла, и он, по уходу Ваньки, долго еще ухмылялся себе в усы и бормотал:

– А я ему нос утру!

В свою очередь Ванька, долговязый старик, с желтым морщинистым лицом, с хитрыми исподлобья смотревшими глазами, выйдя от боярина, ухмылялся во весь рот.

«Ведь вот и не дурак Степан Степанович, а какими глупостями тешится. Спесь заела! Видно, все бояре на один покрой», – думал он.

– Что, Иван Митрич, каков сегодня боярин? Сердит? – спросил ключника молодой парень из дворовых, приставленный к дверям в сенях для доклада о приезжих.

– Был хмур что туча, а теперь что солнышко весел.

– И как это ты, Иван Митрич, сумеешь завсегда боярина развеселить, диву даться можно!

– Не надо дурнем быть самому, а из боярина дурня делать, вот и все уменье, – ухмыляясь пробормотал ключник.

Через час у крыльца боярского дома уже гнула шеи и позвякивала бубенцами тройка добрых коней, запряженная в пестро раскрашенные и прикрытые узорным ковром сани. Скоро из саней выплыла Анфиса Захаровна и, поддерживаемая под руки ключницей Феклой с одной стороны и какой– то холопкой с другой, кряхтя, уселась в сани. Следом за ней вспрыгнула в них боярышня Екатерина Степановна.

Боярин замешкался на крыльце, отдавая какие-то приказания Ивану Дмитриевичу. Тот только кланялся в ответ и приговаривал:

– Слушаю! Сделаем, как твоей милости угодно.

Степан Степанович двинулся было к саням, запахивая шубу, из-под которой алтабасный тегиляй так и блеснул серебром, и остановился.

– Ванька! Кто это? – указал он ключнику на проходившую через дверь девушку-холопку.

– А это ж – Аграфена, дочь Петра-кабального, что помер на Рождестве.

– Да неужели она? Ишь, вытянулась да красоткой какой стала! А я помнил ее девчонкой махонькой. Как я ее не заприметил? – промолвил боярин и крикнул: – Эй, девица! Подь-ка сюда!

Стройная чернобровая и белолицая девушка робко подошла к боярину и, отвесив низкий поклон, смущенно уставилась на боярина черными, как две коринки, глазами.

– Тебя Аграфеной звать?

– Да, – тихо ответила она.

Потом, потрепав девушку по щеке и промолвив с плотоядной усмешкой: «Красотка, красотка!», – боярин сел в сани и крикнул:

– С Богом!

В воротах он еще раз обернулся и, посмотрев на Аграфену, пробормотал:

– Ладная девка!

Анфиса Захаровна только глубоко вздохнула, услышав замечание мужа.

III. Заподозренная

В то время, когда Степан Степанович, подозвав Аграфену, беседовал с нею, в глубине двора стоял высокий молодой парень и угрюмо смотрел на эту сцену.

– Груня! – крикнул он, едва боярские сани выехали за ворота.

Та подошла.

– Что, Илья?

– О чем он с тобой говорил?

– На работы в доме назначил.

– Та-ак, – протянул Илья. – А по щеке чего хлопал?

– Красотка, говорит. Ну, и похлопал.

– Ишь ты! Не знаем без него, что красотка! – в голосе парня слышалась ревнивая нотка. – Ты, Груняша, его ласкам не верь.

– Еще б верить!

– Сдается мне, что он тебя неспроста работать в доме назначил.

– Кто его знает! Смотрел на меня так чудно.

– То-то смотрел! Подлезать он к тебе будет, вот что. Так ты, смотри, ухо держи востро.

– Как не держать! Дура я, что ли?

209

– Дура не дура, а только он ходок по бабьей части. Так тебя опутает, что и сама не заметишь.

– Не бойся, не сдамся! Али ты не люб мне, что ли, красавчик мой!

Груня положила руки на плечо Ильи и ласково смотрела ему в глаза.

– Эх, Грунька! Пока не поженюсь на тебе – спокою иметь не буду: и день, и ночь дума одна, как бы кто тебя у меня не отнял!..

– Али не веришь мне, соколик? – с упреком промолвила девушка.

– Тебе ль не верить! Верю, а так вот сам не знаю с чего, точно беды на нас с тобой жду. Сейчас вот, хочешь – верь, хочешь – не верь, как увидел я, что с тобой боярин ласково разговаривает, так у меня сердце и захолонуло.

– Полно, милый, что за страхи! – с улыбкой проговорила Аграфена.

– Грунька! Да скоро ль ты придешь? Али мне тебя тут до ночи дожидаться? – с сердцем крикнул молодой холопке ключник.

– Сейчас, Иван Митрич, сейчас! – отозвалась она, не трогаясь с места. – Вечером где свидимся? – торопливо спросила она у Ильи.

– Приди в сад, знаешь, к дубку, где летом видались.

– Ладно! Только стемнеет, урвусь, прибегу.

С этими словами девушка повернулась, чтобы удалиться.

– Груня! – остановил ее Илья, – Я думаю не мешкая у боярина просить дозволенная нам повенчаться. Спокойнее будет.

– Спокойнее, вестимо. Что ж, попытай! А только вдруг не позволит?

– Никто, как Бог!

– Попытайся, родной! До вечера!

И она быстро отошла от него.

Илья с невеселым лицом смотрел ей вслед.

«С чего это на сердце у меня словно камень?» – подумал он.

Ключник Иван Дмитриевич повел Аграфену к ключнице Фекле.

– Вот, Фекла Федотовна, тебе новая работница… Боярин прислал, – сказал он старухе.

Аграфена низко поклонилась ключнице.

– С чего ж это он тебя, Грунька, со двора да сюда вдруг вздумал? – спросила Фекла.

– Так, – отрывисто промолвила старуха и сжала губы.

– Боярин изволил ее еще и по щеке потрепать, – хихикнув, сказал Иван Дмитриевич и подмигнул ключнице.

– А, вот что! – протянула та и сурово взглянула на Гру– ню. – Ты, может быть, и рада?

– Чего же радоваться? Здесь ли работать, там ли – не все равно?

– Гм… Может, и не все равно. Что же ты умеешь делать? Вышивать знаешь?

– Нет… Так маленько, а только не скажу, чтобы знала.

– К чему ж мне тебя приспособить? Посажу хоть нитки сучить. Пойдем в девичью!

Идя следом за Феклой, Груня дивилась, почему это старуха вдруг словно не та с ней стала: говорит так, будто сердита на нее за что-нибудь.

– Вот вам новая товарка, девоньки. Потеснитесь, дайте– ка ей места в уголку! – промолвила ключница, войдя с Аграфеной в большую, светлую комнату, в которой работали – шили, вышивали с десяток девушек. Все они были знакомы Груне.

– Что это ты, Груняша, со двора, – ведь ты в птичницах, кажись, была? – да вдруг сюда попала? – спросила одна из них.

– Боярин прислал, – ответила за нее Фекла.

– А! – многозначительно протянула спрашивавшая и насмешливо улыбнулась.

Остальные переглянулись между собой.

Фекла Федотовна посадила Груню на лавку, показала, что и как надо работать, и вышла.

Аграфена принялась за дело, но оно не спорилось. Ее смущали эти несколько пар глаз, не то с насмешкой, не то с любопытством устремленных на нее.

«Чего они на меня все уставились?» – думала девушка и чувствовала, что кровь приливает к ее щекам.

В то время, когда она с Феклой подходила к дверям девичьей, оттуда несся громкий говор, теперь же царила тишина. Все словно воды в рот набрали, разве изредка перешепнется одна с другой, ухмыльнутся да и опять замолкнут.

Смущение Груни росло. Работа совсем перестала идти на лад.

– Сделай милость, покажи, как нужно, – робко обратилась она к сидевшей рядом с нею девушке.

Соседка нехотя показала.

– Брось, Грунька! Тебе разве этому учиться нужно? – заметила сидевшая против Аграфены рябая рыжая девка.

Груня вопросительно уставилась на нее.

– Тебе надо учиться целоваться жарче, обниматься крепче. Али тебя уж Ильюшка этому понаучил вдосталь?

Кругом послышался смех. Лицо Груни залилось яркой краской, теперь уже краской гнева.

– Тебе-то что до меня и до Ильи? – вскричала она.

– Вестимо, мне что! Целуйся хошь с ним, хошь с боярином!..

– Рябая корова! – выругалась Аграфена.

– Ишь, ты! «Такая» да еще и ругается, – воскликнула задетая за живое девка.

В это время вошла Фекла и присела среди девушек. Все притихли.

– У меня, Фекла Федотовна, дело на лад не идет, – обратилась к ней Груня.

Старуха отмахнулась равнодушно.

– А ну, как идет! – сказала она и тут же заметила рыжей неприятельнице – Таисья! Чего это ты узлов насажала? Нешто так вышивают!

Аграфена низко опустила голову. Горькое чувство незаслуженной обиды наполняло ее сердце.

– А житье боярским полюбовницам, – спустя некоторое время промолвила как будто вскользь рыжая Таисия.

– Не житье, а масленница! Ешь, пей на серебре, всего вволю, и работишки никакой, – поддержала ее какая-то другая холопка и хихикнула.

– Да! Ноне все любят легкий хлеб! Чести своей ради сладкого житья не жалеют, греха не боятся, – сурово заметила Фекла, кинув взгляд на Аграфену.

Та уловила этот взгляд. Горькое чувство разрослось, переполнило сердце. Она выронила из рук работу, прикрыла лицо руками и зарыдала.

– Что с нею? – всполошилась Фекла Федотовна.

– Стыд пронял, вестимо, ну, и заревела! – сказала Таисия.

– Ты бы хоть, Таиса, придержала язык, не тебе людей корить, на себя бы посмотрела! – строго проговорила ключница, знавшая, что «рыжая Таська», как звала дворня рябую девку, сама далеко не безгрешна.

Таисия надулась. Старуха подошла к Груне. Слезы девушки помирили Феклу с ней.

– Господь с тобой, не плачь, дитятко! – промолвила ключница, ласково гладя черноволосую головку плачущей девушки.

Груня отняла руки от лица.

– За что, за что все на меня напали? – заговорила она сквозь слезы. – Что я им сделала? В полюбовницы боярские я хочу идти, что ли? Посадил меня сюда боярин – его воля… Чем я виновата? А в полюбовницы к нему по доброй воле ни в жизнь не пойду, разве свяжут меня да силою возьмут, а так ни-ни! За что ж корят меня и насмехаются!

– Утри слезы, девица! Никто тебя теперь не станет корить. А ведь раньше кто же знал. Думали, позарилась девка на сладкое житье. Много ведь таких, по другим и о тебе подумали. Подумали, а теперь не думают. Правда ведь, девоньки?

– Не думаем, вестимо, не думаем! – хором ответили девушки; только Таисия промолчала.

– Ну, вот видишь. Что ж плакать? А за прежнее прости и их, и меня, старую. Утри слезки-то, утри!

Долго еще утешала девушку старушка. Постепенно высыхали слезы у Груни, и на душе становилось светло, и лица ее сотоварок-работниц теперь казались ей милыми и добрыми, а улыбка участливой. Да и не только так казалось Груне, так было и на самом деле. Эти простые девушки вовсе не были злыми, и теперь, когда Аграфена, так сказать, открыла перед ними свою душу, они вполне сознали себя виноватыми перед нею и не стыдились просить прощения.

– Ну, что, прошла ли твоя кручина? – спросила Фекла Федотовна, с улыбкой глядя на лицо Груни.

– Прошла, совсем прошла, – смущенно улыбаясь, ответила та.

– Ну, и ладно! Теперь мы и поработаем. Давеча спрашивала ты меня… Я тебе сейчас покажу, дело на лад и пойдет. А вы, девицы, песню бы спели…

– Отчего же не спеть? Споем! Запевай-ка, Наташа!

Наташа-запевала не заставила себя долго просить, и скоро веселая песня огласила комнату.

У всех были оживленные и довольные лица. Одна только Таисия не принимала участия в общем оживлении и сидела, угрюмо насупившись. Ее злобно-мелкая натуршдка не могла успокоиться, и она уже обдумывала месть, гнусную, тайную, на какую только и была способна.

Есть люди, верней – существа, имеющие наружное сходство с людьми, как будто созданные для того, чтобы сеять зло. Такова была и Таиса. Их много, очень много таких Таис; они были и есть во всех странах, они существовали во все времена, как всегда и везде существуют паразиты и гады. Присмотритесь, читатель, к своим знакомым, и вы, наверно, найдете среди них хоть одну такую Таисию. Бойтесь ее, как огня! Она всегда глупа – тем она опасней, она всегда полнейшая бездарность – тем верней вы ее можете не заметить. У ней страшное оружие – клевета, ее броня – лицемерие. Она разрушает самое прочное счастье, она заставляет разыгрывать кровавые драмы. Она всевидяща и даже более того – видит то, чего нет. Ничем вы не спасетесь от нее: осыпьте ее благодеяниями, одарите ее всеми благами мира – все равно: она будет принимать ваше добро, но по-прежнему будет злословить за вашей спиной. За каждый кусок хлеба, съеденный ею в вашем доме, она заплатит'вам клеветой, за каждое доброе дело, ей сделанное, очернит вас чернее ночи. Не думайте вступать с нею в открытую борьбу: вы погибнете, она будет торжествовать. Всмотритесь в лицо такой «Таи– сии», когда она говорит с вами: на губах ее улыбка, а глаза так и впиваются в вас – инквизиторские глаза! Они способны увидеть, кажется, ваши внутренности. Бегите от такой «Таисии»! Но как трудно от нее убежать! Она, как муха, влетит в окно, если дверь заперта, зажужжит, завьется вокруг вас и вонзит свое ядовитое жало. Она – ужасное существо. С таким-то «ужасным существом» приходилось вступить в борьбу бедной честной и чистой Груне.

IV. За обедней и после нее

Обедня затянулась: старичок священник любил служить не торопясь и без пропусков. Маленькая церковь была полна народа. Это все были окрестные вотчинки со своими чадами и домочадцами. Простого люда было мало видно: день был будний, и смердам и иной «меньшой братии» было не до молитвы.

В храме было жарко и душно, и боярин Степан Степанович имел полное основание распахнуть свою шубу и показать свой блестящий тегиляй. Кречет-Буйтуров стоял на обычном месте, на коврике, подле правого клироса. Голова его была гордо закинута, и он свысока поглядывал на стоявших невдалеке знакомых соседей-вотчинников. Он даже крестился как-то особенно, точно, творя крестное знамение, оказывал милость Богу.

Стоявшая рядом с ним Анфиса Захаровна молилась усердно, отбивала земные поклоны так, что становилось страшно за ее лоб, а крестясь, перекидывалась туловищем сперва несколько назад, а потом кланялась низко-низко, причем крест творила такого размера, что, перенося руку со лба, опускала ее не на грудь, а, скорее, на живот.

Катюша молилась неровно. Она то крестилась часто-часто мелкими крестиками, то забывалась, и Анфисе Захаровне не раз приходилось подталкивать ее в бок, чтобы напомнить, что нужно перекреститься.

Девушке было не до молитвы. Она чувствовала на себе горячий взгляд тех глаз, которые ей сегодня грезились в дреме, и смущалась под ним. А Александр Андреевич Турби– нин, как нарочно, не отрывал своего взгляда от ее лица. Он заметил ее смущение, подметил уже не один кинутый вскользь на него ее робко-виноватый взгляд, и сердце его трепетало от радости: он понимал, что все это – добрые признаки.

Был еще один человек, который, что называется, «ел глазами» миловидную боярышню, только – увы! – она и не замечала его взгляда. Это был тот самый Иван Дмитриевич, который сшил себе новую шубу и перед которым Степан Степанович хотел похвастать новым тегиляем!