Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 80 страниц)

– Мед, а не девка!

После этого наконец он окончательно распрощался со Степаном Степановичем.

XXIX. Сватовство

Высокая, худощавая, несколько неладно скроенная боярыня сидела за питьем утреннего сбитня. Тут же за столом сидел Александр Андреевич Турбинин. Между ним и боярыней было заметно сходство в чертах лица. Молодой боярин как будто несколько волновался. Он то опускал кружку со сбитнем и взглядывал на боярыню, будто собираясь что-то сказать, то опять принимался за сбитень. Наконец он решительно оставил кружку.

– Матушка!

– Что скажешь?

– Давно сбираюсь потолковать с тобой я малость.

– А ты не сбирайся, а толкуй.

– Надумал, вишь, я… Потому, говорят, не подобает быти человеку единому… – тянул Александр Андреевич.

Лицо его матери, Меланьи Кирилловны, стало серьезнее.

– Ну?

– Хочу я себе жену сватать.

– Доброе дело! Не раз уж я тебе говорила об этом, а ты все отлынивал. Невест и не перечтешь тут…

– У меня на примете есть.

– Кто такая?

– Дочка Степана Степановича Кречет-Буйтурова.

– Ну, эта, пожалуй, у тебя мимо носа проедет.

– Это почему?

– Ведом мне нрав Степана Степановича – корыстный старик. Он зятька себе метит побогаче подобрать.

– С отцом в дружбе был, опять же и меня любит, да и уж будто я – такой бедняк? Сдается мне, что он не прочь будет породниться.

– Что попусту толковать? Там видно будет! Вот как придет Феоктиста, так и пошлю ее сватать за тебя Катю…

– Чем ждать ее, лучше б ты сама съездила, матушка.

– Съезжу и я, только наперед надо сваху послать.

Дня через два после этого разговора сидела у Анфисы

Захаровны Кречет-Буйтуровой маленькая худощавая старуха в темном сарафане и синем повойнике на голове. Блеклые глаза ее так и бегали. Говорила она сладким голосом; улыбка, казалось, никогда не покидала ее тонких губ.

– Ты не хлопочи, матушка Анфиса Захаровна. Я ведь так, мимоходом, спроведать забежала. Шла, это, мимо, дай, думаю зайду…

– От хлеба-соли, Феоктистушка, не отказываются, – ответила боярыня, между тем как Фекла уже уставляла стол разными яствами.

– Ты отколь же шла?

– Да к Москве пробираюсь – давно уже чудотворцам московским не кланялась.

– Доброе дело, Феоктистушка, – сказала Анфиса Захаровна, а сама подумала: «Как пить дать свахой пришла… Только от кого?» – В Москве будешь – за нас, грешных, помолись.

– За своих благодетелей да не помолиться!

– Пожалуй за стол, Феоктиста.

– Ох, уж не знаю, как я и есть буду? – сказала сваха, помолившись на иконы и садясь за стол.

– А ты принатужься.

– И то принатужусь.

Она и принатужилась так усердно, что через час половины поданных на стол яств как не бывало.

– Ох, грехи наши тяжкие! До чего я налопалась, – промолвила Феоктиста, отодвигая от себя тарелку.

– А ты б вот этого кусочек еще…

– Нет, уж уволь – в рот не идет.

– Так сбитеньку либо кваску испей.

– Кваску, пожалуй что…

– Сегодня ночевала я у Меланьи Кирилловны. Поклон она тебе прислала, – говорила старуха, прихлебывая квасок.

– Благодарствую. Здорова ли она?

– Здорова, Бога благодаря. Добреющая она боярынька, одно слово – андел!

– Да, она точно что… – ответила Анфиса Захаровна и насторожилась, чуя, что Феоктиста как будто начинает переходить к делу.

– Андел! – повторила сваха. – Вот уж верно можно сказать – будь она кому мачехой либо свекровью – чужого века не заела бы.

– Что говорить, добрая, добрая…

– А нищей-то братии как она помогает. По субботам сени полные наберется нищих-то, и всем – кому грош, кому и два… никого не обидит. Оно точно: у ней и достаточек есть.

– Чай, не велик?

– Ну, не скажи – изрядненький. Покойник так и разделил: половину всего жене, половину сыну… У Александра Андреича столько же достатка выходит, сколько и у матери евонной. Парень – не бедняк… А уж и парень! Золото, а не человек! Окромя ласки да доброго слова, ничего от него и не услышишь. И разумен, и не урод.

– Да, он – парень хороший.

– А где ж Катюша? Здесь все была…

– Ушла она к себе в горенку. Чай, за пяльцы села.

– Соскучилась, знать, с нами-то сидючи. Вестимо, девица молодая, нешто занятно ей наши речи слушать! Время-то как бежит – давно ль малой девочкой Катя была, а теперь уж невеста.

– Точно что, а только мы выдавать не торопимся.

– Чего торопиться! В вековушах не останется.

– Ну, вестимо.

– И лицом она красавица, и прикрута за ней немалая… Ведь не малая?

– Степан Степанович, чай, для дочки не пожалеет.

– Для нее пожалеть – для кого же и не жалеть? Вестимо, Катя не засидится, и зря спешить нечего, а только всё же родительскому сердцу приятней дитё свое поскорей замужем увидать, внучат поласкать.

– Это ты верно, а только народ ноне пошел все такой непутевый. Выдашь этак дочку, да потом, цожалуй, и плакаться придется.

– С разбором надо женихов искать. А только много есть и добрых парней, не все уж гуляки да сорви-головы. Вон хотя бы Александр-то Андреич – чем Катюше не пара?

И сваха пытливо уставилась на боярыню. Но Анфиса Захаровна и сама была тертый калач – лицо ее было непроницаемо, как маска.

– Молод он еще! – равнодушно промолвила она.

– Так нешто это – помеха? Чай, не стариками люди женятся.

– Так-то оно так, а только у него, чай, еще ветер в голове.

– Поищи по всей Москве другого такого разумника – не сыщешь.

– Да я его не хулю.

– И Степан Степанович, кажись, его любит.

– Мальцом знал.

– Вот видишь. Эх, ей-же-ей, что за парочка бы была их – загляденье! Он пригож – она еще пригожей, он добр – она еще добрей… Эх, будь моя воля – сейчас бы под венец их поставила!

– Мужняя воля, не моя.

– А ты б поговорила с ним.

– Поговорить можно.

– К тебе на деньках Меланья Кирилловна заглянуть сбирается.

– Милости прошу.

– Приду с нею и я.

– А чудотворцы московские?

– Успею еще побывать, коли Бог дней продлит.

– А и ловка же ты, Феоктиста!

– Хе-хе! Что за ловка! Ловчей меня люди бывают.

– А только я давно смекнула, что ты от Меланьи Кирилловны свахой прислана.

– Да я ж на то и била, чтоб ты смекнула, а напрямик сказать было не рука: вдруг да не по нраву сватовство придется, так ты б меня, может, и помелом да по загривку.

– Эвось! Уж и помелом!

– Все может статься, как человек осерчает. Так ты со Степаном-то Степановичем поговори!

– Как сказано.

– А мы на деньках…

И сваха стала прощаться.

XXX. В ожидании

Катюша недаром убежала из комнаты, где сидели ее мать и Феоктиста: она чувствовала, что, если останется там, то не выдержит и чем-нибудь выдаст свое волнение. Дело в том, что она отлично знала, зачем пришла Феоктиста: Александр Андреевич еще накануне уведомил ее. Выбежала она и приложила ухо к двери и прослушала весь разговор.

– Что с тобой, Катька? Чего пылаешь так?

– Ничего, матушка… Так… Сама не знаю… – пробормотала боярышня, а сама еще пуще разгорелась, до того, что слезы на глазах проступили.

– Ой, неспроста! Чай, не беседу ль нашу подслушала? Ужо я тебе!

И боярыня шутливо погрозила дочери пальцем, добродушно улыбаясь.

– Слышала, матушка, был грех! – ответила Катя, обнимая мать и пряча на ее плече свое смущенное лицо.

– Ишь, озорная! Ну, и что ж, рада, поди?

– Уж так-то рада, что и сказать не могу!

– Рада с отцом, с матерью разлучиться? – в голосе Анфисы Захаровны слышался упрек.

– Нет, нет! Не тому! Не разлуке с отцом-матерью радуюсь…

– Так к чему же?

– Тому… Тому, что за Сашу меня выдадут!

– За Сашу! Ах, ты!.. Да у вас что же с ним? Никак делишки завелись?

– Люб он мне, и я ему.

Анфиса Захаровна даже всплеснула руками.

– И когда успели! Уж я ль за тобой не присматриваю! Взять бы плеть сейчас надо да постегать тебя малость… Мать родную перехитрила, что вокруг пальца обвела.

– Не серчай, матушка!

– Да уж что серчать, такая-сякая.

Катя покрыла поцелуями лицо матери.

– А ты с батюшкой-то поскорей поговори, – шепнула среди поцелуев боярышня.

– Не терпится! Не стоила бы ты, озорная, да уж, так и быть, поговорю не мешкая, либо сегодня вечерком, либо завтра… А уж тебя теперь с глаз не спущу.

Хотя Анфиса Захаровна решила «не спускать» дочь с глаз, однако это не помешало Катюше спустя час-другой после этого разговора повидаться с Александром Андреевичем. Сколько толков у них было о будущем! Сколько планов они строили! Счастье казалось так близко.

Вечером в этот же день Анфиса Захаровна не стала говорить с мужем о сватовстве Турбинина: Степан Степанович был не в духе.

– Завтра, коли что… коли не в сердцах будет, – сказала она дочери.

Катюша стала ждать этого завтра. Она не спала целую ночь и не жалела об этом. Ее голова была полна счастливых грез. Когда рассвело, она поднялась с постели и открыла окно. Свежий утренний слегка сыроватый воздух повеял на нее, грудь жадно вздохнула аромат зелени, несшийся с полей. Золотая полоска зари разгоралась все ярче и кидала светлый отблеск на верхушки деревьев, на терем, на счастливое личико боярышни. Птицы проснулись и весело щебетали. Катюше казалось, что они щебечут об ее счастье.

И грезы неслись светлые, радостные, как это летнее утро.

XXXI. Разбитые мечты

– Степан Степанович, у тебя делов нет неотложных теперича?

– Нет, а что?

– Потолковать малость с тобой надобно, – сказала Анфиса Захаровна, когда Кречет-Буйтуров, пообедав, хотел встать из-за стола.

– О чем это?

– А вот сейчас… Катька! Подь в горницу, сядь за работу.

Боярышня поняла, почему мать ее гонит. Она покорно

вышла, но в терем не пошла, а притаилась у двери, как вчера во время беседы Феоктисты с матерью, и приложила ухо к щели.

– Вишь, Степан Степанович, что я тебе хотела сказать – Катька наша уж становится на возрасте.

– Так что ж?

– А то ж, что пора б о ней подумать.

– И думай, коли тебе охота, хе-хе!

– Я что? Я думаю, да нешто мои думы что значат? Сказано: у бабы волос долог, да ум короток.

– И верно сказано.

– Верно ль – не верно, то сказ иной: иная баба и двух мужиков за пояс заткнет. Ну, да это мимо… А я к тому говорю, что ведь не я, а ты в дому голова. Тебе бы надо подумать, как бы Катерину за доброго человека пристроить.

– Неспроста! Вестимо, неспроста! – ворчливо отвечала Анфиса Захаровна, которую раздражал насмешливый тон мужа. – Сватать надо Катьку.

– Так и сватай.

– А ты что думаешь? Я и сватаю.

– Ой ли? За кого?

– За ладного парня… Намедни приехала ко мне Феоктиста.

– Это сваха-то, богомолка?

– Она самая. Привезла она нам поклон от Меланьи Кирилловны.

– Ну, и что ж?

– Закидывала она уду на тот сказ, не охоч ли будешь ты Катерину нашу выдать за Александра Андреевича.

– А ты как о сем смекаешь?

– Думается, почему б и не выдать? Он – парень, можно сказать, золотой и достаток есть…

– Какой он жених! У него еще ветер в голове. Вот я так нашел жениха, не ему чета!

– Ты?!

– Я! Ты вот думала, я о дочке и думать забыл, ан пораньше тебя вспомнил! Хе-хе!

– Кого ж это ты?

– Хороший жених! И летами не мальчишка, и йрава доброго, и у государя в чести, и у Бориса Федоровича не в опале. Скоро кормленье знатное получит. Словом, такой жених, какого лучше не найти!

– Кто же, кто? – нетерпеливо воскликнула боярыня.

– Дмитрий Иванович Кириак-Лупп! – торжественно вымолвил он.

Анфиса Захаровна всплеснула руками.

– В уме ль ты, Степан Степанович!

Боярин нахмурился.

– Ты-то не ошалела ль! – вымолвил он сурово.

– Да ведь он ей в отцы годится.

– То и хорошо.

– И потом лик-то у него какой? Взглянуть страшно!

– С лица-то не воду пить. Все это – одни россказни пустые бабьи. Как порешил, так и сделаю, и ты мне не перечь лучше, а убирайся-ка подобру поздорову!

Анфиса Захаровна хотела что-то сказать, но не успела:

– Батюшка! Родимый! Не губи! Не выдавай за немилого! – обнимая колени Степана Степановича, умоляла боярышня.

Кречет-Буйтуров вдруг озверел.

– Это что еще! Вон пошла, дрянь неумытая! Вон, говорю, а то за косу оттаскаю!

– Батюшка! Родной! – стонала девушка.

– А! Ты все свое! Так я ж тебя!

Степан Степанович поднял дочку и тряс, схватив за плечи, приговаривая:

– Я те покажу отца не слушаться! Я те шкуру спущу!

– Степан Степаныч! Побойся Бога! Чего ты ее колотишь! – вступилась Анфиса Захаровна, схватывая мужа за Руку.

– Ты что за заступница? И тебе, смотри, то же будет. Завтра же за шитье приданого принимайтесь – к осени чтоб все готово было… А теперь вон с глаз моих! Вон! – и он вытолкнул жену и дочь из комнаты и захлопнул за ними дверь.

Анфиса Захаровна увела обессилевшую от горя Катюшу в горницу. Боярышня кинулась лицом в подушку и глухо рыдала. Мать пробовала ее утешать, но бесполезно. Потом подошла Фекла Федотовна.

– Голубка моя! Полно тебе убиваться-то! – сказала старуха, гладя девушку по голове.

– Ах, Феклуша, Феклуша! – только и смогла сказать боярышня.

– Тяжко тебе, дитятко… Знаю, знаю… Эх, родная! Мало ли что в жизни человеческой бывает! Терпи, касаточка, да на Господа надейся! Господь всякому свое испытанье посылает. Подыми-ка головушку да послушай меня, старую: много я на веку своем всяких всячин и сама терпела, и видывала. Послушаешь про беды людские, может, твоя беДа тогда тебе не так тяжка покажется, и на душе у тебя полегчает. Встань, родная!

Катюша нехотя оторвала голову от подушки и села на постели, закрыв лицо рукавом и всхлипывая. Ключница опустилась рядом с нею и заговорила про дела былые. Ровная речь старухи успокоительно действовала на расстроенные нервы боярышни. Сначала она почти не слушала Феклу, потом рассказ понемногу стал ее занимать. Когда Фекла, истощив наконец весь запас, отошла от нее, на лице Кати уже не было слез. Но слезы остались в сердце, и боярышня чуяла, что никогда-никогда этих слез не выплакать, что теперь не может быть для нее неомраченной радости, не может быть счастья.

Когда дня через два после этого к Кречет-Буйтуровым приехала Меланья Кирилловна, Анфиса Захаровна встретила ее с тоскливым лицом. Она приняла и угостила старую знакомую со всем своим обычным гостеприимством, но о сватовстве не промолвила и слова. Турбинина подходила к ней и так, и этак, но Кречет-Буйтурова либо отмалчивалась, либо притворялась непонимающей и сводила разговор на иное. Пришлось Меланье Кирилловне спросить напрямик:

– Что, говорила ты со Степаном Степановичем о сватовстве Александровом?

Тут уж хозяйке нельзя было «отлынуть».

– Да, говорила.

– Что ж он?

– Ох, матушка! Много тут было и слез, и всякой всячины. У него, вишь, свой нашелся.

– Свой жених?!

– Ну, да. За него и прочит Катеньку. Да и жених-то – Дмитрий Иванович Кириак-Лупп!

– Да что ты!

– Вот те крест! Ну, а мое дело бабье, и рада бы по-сво– ему повернуть, да ничего не сделаешь.

– Да, да, уж, вестимо, муж – голова.

Причиною того, что Меланья Кирилловна так поспешила с приездом к Кречет-Буйтуровой, были настояния Александра Андреевича. Дело в том, что видеться с Катей ему в эти дни не пришлось: он приходил несколько раз на дню на обычное место свиданий, но боярышня не являлась. Турбинин не мог знать, какая сцена произошла между боярышней и ее отцом, не мог знать, что боярышня заболела после пережитого потрясения, почему и не являлась на свидания, и терялся в различных догадках. Естественно, он желал положить конец своим мукам и торопил мать с поездкой к Кречет-Буйтуровым, чтобы порешить со сватовством, на благоприятный исход которого он благодаря уверениям Феоктисты надеялся. Несмотря на надежду, он сильно волновался, ожидая возвращения матери. Поэтому, едва вдали показался возок возвращающейся Меланьи Кирилловны, он бегом пустился ей навстречу.

– Ну, что? Как? – кричал он ей издали.

Лицо матери было сумрачно. В ответ ему она только махнула рукой да сжала губы.

Александр Андреевич побледнел.

– Что? Отказали? – пролепетал он.

– Опоздали мы – Катя уже просватана за Дмитрия Ивановича Кириак-Луппа, – ответила наконец мать.

Александр Андреевич остановился как вкопанный.

– За Кириак-Луппа… – повторил он беззвучно.

Возок Меланьи Кирилловны уже успел доехать до ворот и свернуть в них, уже боярыня успела выбраться из него, пробрать двух подвернувшихся не к разу холопок и отправиться в горницы переодеваться, а молодой боярин все по-прежнему стоял в поле и, заломив руки, повторял все одно и то же:

– За боярина Кириак-Луппа! За Кириак-Луппа!

Наконец он вышел из своего столбняка и побрел, но не к

воротам, а в сторону, противоположную им, в поле. Ему было все равно, куда идти: он знал, что нигде не укрыться ему от того жгучего горя, которым было полно его сердце. Он шел долго, не зная устали. Уже солнце заметно начало клониться к вечеру, когда его окликнул молодой мужской голос. Он оглянулся и увидал сидящего на коне Марка Даниловича.

– Ты куда, Александр Андреевич?

Тот махнул рукой и ответил:

– Сам не знаю.

– Что грустен больно?

– Горе у меня, Марк Данилович, великое!

Кречет-Буйтуров с участием посмотрел на него.

– Взглянуть, так видно. Вот что, пойдем ко мне: поведаешь горе свое, может, тебе и легче станет.

– Пойдем, пожалуй, – безучастно отозвался тот.

Марк Данилович за последнее время сдружился с Турбининым подобно тому, как и с Тихоном Степановичем Топорком, и эти двое молодых бояр составляли его обыкновенную компанию.

– Ты не вздумай угощать меня, Марк Данилович, – кусок мне в горло не полезет, – сказал Александр Андреевич, когда они пришли в усадьбу.

– Ах, ты, бедный, бедный! Куда веселость твоя былая девалась? – промолвил хозяин. – Расскажи мне, что с тобой стряслось?

– А вот что… Был я и молод, и удал, и жить мне хотелось, а теперь младость моя кончилась и удаль пропала, на грудь уныло головушка свесилась, и жизнь мне не в радость.

И Александр Андреевич рассказал о своем неудачном сватовстве за Катюшу.

– Ну, скажи теперь на милость, чем залить мне огонь, что в груди горит? Змею-тоску чем задушить? Бражничать, что ли? И то! Марк! Друже! Дай зелена вина чару пообъе– мистей! Дай! – закончил свою речь Александр Андреевич.

Марк Данилович отрицательно покачал головой.

– Нет, друг добрый! На зелено вино плоха надежда: не зальет оно твоего горя, только пуще его подбавит.

– Так что же делать? – воскликнул Турбинин.

Кречет-Буйтуров выпрямился во весть рост.

– Терпеть! – промолвил он торжественно. – Терпеть! Али, думаешь, ты один страждешь? Али уж лютей твоего горя не бывает? Быть может, и у меня на душе не легче твоего. Что ж и мне в вине горе топить? Да и не легче твоего, не легче! И мне люба она, Танюша, больше всего на свете, как тебе Катя, и мое сердце, чай, не меньше твоего счастья просит… А терплю!.. Правда, нелегко терпеть… Иной раз, как нахлынет – так бы пошел и утопился… Пересилить себя надо, надеждой тешить – рано ль, поздно ль, придет счастье. И придет! Придет!

– Нет, уж где!

– А ты надейся, надейся крепко – придет!.. И должно прийти! Быть может, на миг один, быть может, и не такое, как ты ждешь, быть может, ты ищешь его здесь, а оно придет с другой стороны, но придет, придет. Верь, друже!

– Да коли не верится?

– А ты осиль себя, заставь верить. Верь, верь!

– Сладко верить! Быть может, стало быть, еще не всему конец, о Господи!

– Ага! Тоска-то меньше стала!

– Как будто свет слабый сквозь тьму проблеснул.

– Проблеснет и ярче, только верь да надейся!

XXXII. Удачная поездка Дмитрия Ивановича

– Оставался бы лучше ночевать, Дмитрий Иванович, что за радость ночью в пути быть!

– Нет, беспременно надо в Москву, дела такие, – ответил Степану Степановичу Кириак-Лупп, не совсем твердыми шагами направляясь к двери.

– Я к тому, что шалят здесь ноне очень. Вон намедни усадьбу Герасима Стратилатовича сожгли и пограбили… Ты, чай, знаешь Герсима-то Стратилатовича?

– Ну, еще бы! Так пограбили его? Жаль! А только он и трусишка большой, потому, может, этакое и приключилось: другой такого бы гону задал ворам, что они и своих не узнали б! Да коснись до меня – я б им задал! – говорил, остановись перед дверью и приняв воинственную позу, Дмитрий Иванович.

Кречет-Буйтуров ухмылялся в усы.

– Ты, – хват, что и говорить.

– Да уж, не хвалясь скажу, никогда трусом не был! – сказал Кириак-Лупп и вдруг круто повернул разговор: – что невестушка-то оправилась ли?

– Ничего теперь, слава Богу!

– Чай, ждет не дождется свадебки-то? Хе-хе-хе! Эх, взглянуть бы на нее одним глазком!

– Не водится этого, знаешь, Дмитрий Иванович.

– Все это пустое, что не водится. Теперь я ведь, почитай, что и не чужак для нее – без мала муж ейный.

– То-то и оно, что без мала.

– Да я, ей-ей, одним глазком! Сделай милость!

– Разве уж дружества нашего ради?.. Эй, кликнуть Катьке, чтоб пришла сюда!

В ожидании прихода невесты Кириак-Лупп говорил без умолку.

– И как это я хорошо надумал съездить сюда. С утра меня сегодня скука брала. Так вот, ровно бес в ухо жужжит: «съезди да съезди!» Одначе, смекаю, что совестно – седмицы не прошло, как я был здесь.

– И не стыдно тебе?

– Да ведь, хоть и знаю, что ты – хозяин радушный, а только все ж, думается, коли не к разу попадешь, так ты и поморщишься.

– Вот выдумал!

– Чай, человек же ты, как и все? Ну, как про других, так и про тебя подумаешь. Думал я, думал, да и не стерпел – поехал!

– И хорошо сделал.

– И про что и говорю. И угостился я порядком, и побеседовал по-приятельски и на невестушку полюбуюсь… Чего лучше! А! Вот и моя красавица!

Катя стояла перед ним бледная, исхудалая, угрюмая. В ее взгляде, устремленном на жениха, выражалась злоба.

– Что же не кланяешься, дурища? – сурово заметил ей отец.

Она отвесила поклон и снова приняла прежнюю позу. Дмитрий Иванович разглядывал ее с плотоядной улыбкой.

– Да, с тела маленька спала, и лик малость побелел, а только ничего, все ж красоточка! Ай, да и женка же будет у меня! – сказал он и потрепал боярыню, которая с отвращением отшатнулась, по щеке.

– Стыдится, хе-хе! Погодь малость, скоро ко мне попривыкнешь!

– Ну, иди себе! – приказал Кате отец.

Боярышня вмиг убежала.

– Уж и прогнал? Ишь какой! Делать нечего – надо плестись мне, горемычному, – сказал Кириак-Лупп, выходя вместе с хозяином в сени.

– Знаешь что, Митрий Иваныч, пошлю-ка я с тобой хоть холопишку – все побезопасней, – промолвил Степан Степанович, когда гость взбирался на седло.

– Пошли, пожалуй, а только я ведь и один доберусь.

– Вдвоем все ж лучше. Вишь, темнеет уже совсем. Филька!

– Ась? – отозвался коренастый молодой парень.

– Поезжай-ка проводить боярина. Завтра вернешься.

– Слушаю, боярин, – ответил Филька и пошел седлать себе коня.

Было уже совсем темно, когда Кириак-Лупп с холопом добрались до леса.

Весело балагуривший все время с Филькой боярин стал гораздо менее разговорчивым, когда въехали в лес, а векоре и совсем замолк. Прежде ехавший спокойно, он теперь начал ерзать в седле, то понукал коня, то заставлял его идти шагом.

– А что здесь… не того? – дрожащим шепотом спросил он у Фильки, когда они находились в глубине леса.

– Грабят ли, что ль? И-и, как еще! – довольно неуспокоительно заметил холоп.

– Тшш!.. Чего ты орешь, оглашенный! Услышат!

– Уж коли «они» тут есть, так, поди, давным-давно нас расчухали.

– Рас… рас… чу… ха… ли… ду… маешь? – спросил Дмитрий Иванович: у него зуб на зуб не попадал от страха…

– Беспременно! На то и воры, чтобы все расчухать. Какие ж были б они разбойнички, коли б мимо носа всец пропускали? Вот на энтом самом месте намедни купца нашли зарезанного.

Дмитрий Иванович чуть не взвыл. Он замолотил нагайкой по бокам коня и шептал молитвы, какие приходили на ум. Вдруг его конь зацепился ногами за что-то и грузно упал на землю.

– Застава воровская, – пробормотал Филька, лошадь которого также повалилась. Чьи-то руки протянулись из темноты и сжали горло обезумевшего от ужаса «храброго» боярина.

– Филька! – успел только он прохрипеть.

– Пыряй их ножом, душегубов, – отозвался холоп, – и я…

Но дальше ему некогда было продолжать. На него навалилось что-то тяжелое, чьи-то руки чуть не ломали ему кости, его мяли, связывали.

XXXIII. Уговор

Пламя костра, то вспыхивая, то ослабевая, заставляло то выступать из мрака, то тонуть во тьме стволы вековых деревьев, несколько дремлющих, понуря голову, лошадей и группу людей самых разнообразных возрастов, начиная от безусого парня и кончая седобородым стариком. Людей много – куда больше двух десятков. Они столпились в кружок и молча смотрят на бледное лицо стоящего со связанными руками в центре круга Фильки. Напротив холопа стоит, покручивая ус, молодой человек плотного сложения и пристально смотрит ему в лицо.

– Что? Не признал меня, Филька? – спросил он.

– Стало быть, ты это и есть, Ильюша Лихой? А я смотрю и глазам не верю – сдается будто ты, а то будто и не ты, – вскричал Филька.

– Времени, кажись, не больно много прошло с той поры, как с тобой не видались. Неужли так переменился я?

– Есть таки! Сказываю, будто ты и будто не ты.

– Что ж, и не диво, так оно и на деле есть: я стал словно и не я: прежний Ильюшка-холоп с атаманом Ильею Лихим перемешался.

– Да нешто ты у душ… у разбойничков этих честных за атамана? – недоверчиво спросил Филька.

– Нет, за бабу-кашеварку!

Разбойники громко рассмеялись.

Холоп смущенно забормотал:

– Я не то, чтоб тебе веры не давать, я так, спроста…

– Да, братику, в недолгий я срок в атаманы вышел, потому – головы своей не жалел, ни перед чем не задумывался… Товарищи у меня молодцы-ребята, живем мы привольно, никого над собой не знаем, сами всем жару задаем. Любо! Поступай, что ль, к нам?

Холоп замотал головой.

– Нет, мне это не с руки…

– Как хошь, твоя воля… Вздерните-ка его, братцы!

Фильку тотчас же поволокли к ближайшему дереву. Тот заорал во все горло.

– Знал бы, что его вздернут, не стал бы его и живьем брать – там бы и прикончил, – пробормотал один из разбойников, помогая тащить холопа.

– А разве ты его приволок? – спросил другой.

– Ты небось! – огрызнулся первый. – Слыхал я, как он того, другого-то, назвал боярином, ну, и смекнул, что коли тот – боярин, так этот – холоп, должно быть. А как нам «батька» приказывал холопов беречь и живьем, коли можно, брать, так я его живьем и взял. А только й ерепенился он здорово; пришлось с ним повозиться… Ну-ну, не упирайся! – добавил он, обращаясь уже к Фильке. – Иди, коли ведут!

Холопа подтащили к дереву. Через минуту пеньковая петля уже была у него на шее.

На лице Ильи виднелось волнение.

– Илья! Ильюша! Уже забыл, что мы с тобой приятелями были? Почто губишь? Смилуйся! Отпусти! – вопил Филька.

– И рад бы, да у нас обык такой: кто не пристал к нам – петлю тому на шею, – ответил атаман.

– Смилуйся! Я тебе заслужу, чем хочешь.

Илья задумчиво посмотрел на него.

– Вот что, я б тебя отпустил, если б…

– Ну-ну? Все сделаю, что потребуешь.

– Есть у меня ворог один лютый – боярин Степан Степанович. Через него, проклятого, вся жизнь моя прахом пошла. Ловлю я его, да все он мне в руки не попадается: опаслив, старый черт! А на усадьбу напасть – дворни много, отобьется, пожалуй. Так вот ты мне службу и сослужи: впусти тайком меня с молодцами моими в усадьбу. Холопам мы зла не сделаем, только руки, ноги свяжем им, чтоб не помешали, а с боярином расправимся и добро его пограбим. Ну, что, берешься? – спросил Илья Фильку.

Тот некоторое время колебался, потом глухо промолвил:

– Берусь!

– Развяжите ему руки.

Это было быстро исполнено.

– Крестись, что слова не порушишь.

– Вот те крест святой – не порушу.

– Снять петлю!

Филька радостно отбежал от дерева.

– Так я, пожалуй, и домой… Вон мой коняга стоит…

– Поезжай, да смотри – не сделаешь, как уговорено – смерти не минуешь.

– Ну, вот! Как сказано, так и сделаю, – ответил Филька, уже взбираясь на коня. – Прощай, Илья-атаман!

Позднею ночью Ванька-ключник разбудил Степана Степановича.

– Что такое? – испуганно спросил боярин.

– Беда стряслась.

– Горим? Пожар?

– Нет, от этого Бог миловал. Иная беда – Дмитрия Ивановича душегубы убили. Филька прибег ни жив ни мертв.

– Вот те на! Вот те и жених! – протянул Степан Степанович. – Царство ему небесное! Ведь сказывал я: не езди, ночуй! – Нет-таки! Поехал! Сам себе и наделал. Он всегда, покойник, дураком был. Ай-ай, надо нам в Москву отсюда поскорей перебираться: душегубов развелась тут тьма-тьмущая.

XXXIV. Следствие погибели Кириак-Луппа

Весть об убийстве Дмитрия Ивановича быстро разнеслась по всем окрестным усадьбам. Все ужасались, ахали, негодовали на Кириак-Луппа, зачем так неблагоразумно пустился в дорогу ночною порой, кляли душегубов, подумывали о переезде в Москву и этим ограничивались: мер против разбойников не принимали никаких.

Меланья Кирилловна была занята со своей ключницей какими-то глубокомысленными хозяйственными расчетами, когда в комнату внезапно вбежал Александр Андреевич.

– С нами крестная сила! Что стряслось? – испуганно воскликнула боярыня.

– Ох!.. Такое!.. Фу! Отдышаться не могу! Бежал как угорелый.

– Да скажешь ли ты, что приключилось?

– Радость, матушка, мне большая!

– Ну!

– За Катюшку можно мне снова посвататься, теперь без помехи: жениха-то ее, Дмитрия Ивановича, намедни душегубы в лесу прикончили!

– Тьфу! Шалый! Человека убили, а он радуется! Безбожник! – с сердцем воскликнула боярыня, а потом, перекрестясь, добавила: – Царство небесное Дмитрию Ивановичу. Не думал, чай, он, горемычный, что умереть ему без покаяния доведется. Всякому своя смерть… Так ты говоришь, там с пуд земляники набрано? – вернулась она к разговору с ключницей.

Александр Андреевич перебил ее:

– Матушка, теперь тебе опять съездить к Кречет-Буйту– ровым надо.

– Не поеду, – отрезала она.

– Как же так? – растерянно пробормотал он.

– Да так же – не поеду да и все.

– Ну почему же?

– Довольно с меня и одного раза было. Опять, может, придется вернуться не солоно хлебавши. Посылай, кого хочешь, а я не поеду – не радость мне соромиться.

– Да что же это, матушка?

– А то же… Не поеду, вот и весь сказ. Ну, иди, иди отсюда, не мешай нам!

– Коли так, то я и сам съезжу, – воскликнул Александр Андреевич, поспешно направляясь к двери.

– И хорошо сделаешь… Так ты говоришь, земляники… – стала продолжать боярыня прерванный разговор с ключницей.

Между тем Турбинин спешно прошел на свою половину и начал собираться. Он решил не откладывать дела; в успехе сватовства он теперь почти не сомневался. Через час он, верхом на коне, уже съезжал со двора.

– Заехать разве за Марком Даниловичем? Может, он не прочь будет со мною отправиться. Все лучше, чем одному – как будто бы и со сватом.

Он поскакал к усадьбе Марка. Племянник Степана Степановича охотно согласился поехать с ним.

– Ну, что-то будет! Неужели и теперь отказ получу? Помоги, Боже! – говорил Александр Андреевич, въезжая во двор усадьбы старого Кречет-Буйтурова.

Степан Степанович встретил их очень радушно.

– Что долго не заглядывал, Лексашка? И ты, племянничек, хорош – где б дядю навестить, он и носа не кажет. Входите, входите да присаживайтесь…

Потом, как водится, старый боярин крикнул Ваньку и велел подать угощенья. Гости отказались, но он и слушать не хотел,

– Что ты будто маленько не в себе? – заметил хозяин Турбинину, который, видимо, волновался.