Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 80 страниц)

Голос его дрожал.

Панночка не стала его расспрашивать, как он это устроил, она только припала долгим поцелуем к его щеке, но читателю автор расскажет – для этого пусть он потрудится пробежать следующую главу.

XIX. Чудо

Отец Пий занимал в доме Влашемских самую маленькую каморку вблизи домашней капеллы. Ему хозяин дома предлагал лучшее помещение, большую, светлую комнату, но патер наотрез отказался.

– Монаху неприлична роскошь. Древние подвижники жили в подземных пещерах. Даже и эта комнатка слишком хороша для меня.

Так он и остался в своей каморке.

Вещей там было немного. Простой стол и такая же скамья, другая, более длинная и широкая, скамья у стены – на этой скамье отец Пий устраивал себе на ночь жесткое ложе – да темное металлическое распятие в углу составляли все убранство жилища патера. Маленькое узкое окно пропускало мало света, а потому в комнате был всегда полумрак. Когда отцу Пию нужно было заняться чтением или письмом, ему приходилось зажигать свечу даже и во время дня.

Впрочем, патер мало чувствовал неудобства от этого – как чтение, так и письмо были для него редкими занятиями. Его главнейшее и постоянное занятие была молитва. Он молился без перерыва по целым часам.

Говорили, хотя и никто не знал этого достоверно, что на полу, против распятия, были два углубления: они были выдавлены коленями отца Пия.

Когда он уставал молиться, он опускался на скамью и отдавался благочестивым размышлениям, не забывая в то же время перебирать четки.

Иногда же долгая молитва не удовлетворяла его, ему хотелось подвигов мученичества.

Тогда он брал бич, и сильные удары оставляли красные рубцы на теле отца Пия. При усиленных движениях патера слышалось что-то похожее на звяканье железа – это звенели тяжелые вериги, которые он постоянно носил.

Так изо дня в день тянулась эта суровая жизнь, а Пий был доволен ею и счастлив по-своему. Он был аскет, в полном смысле слова и, как аскет, честолюбив.

Быть может, это покажется странным: честолюбие и аскетизм не вяжутся одно с другим. Но разве в том, чтобы мечтать попасть в лик святых, изнурять свое тело и видеть в этом средство к свободному доступу в рай, рисовать себе пленительные картины райской жизни, где праведник равен ангелам, и добиваться этого, стремиться к тому всеми помыслами – разве тут не скрывается громадное честолюбие, такое, что земная слава и блеск кажутся для него слишком ничтожными?

Таким честолюбцем и был отец Пий. Когда он бичевал себя и бич до крови просекал ему кожу или когда вериги врезались в тело и постепенно стирали мясо и обнажали кость, и каждое движение отзывалось невыносимою болью, тогда патер мысленно сравнивал свои муки с райскими наслаждениями и находил свои страдания ничтожными. Погружаясь в благочестивые размышления, он видел чудные райские сады, сонмы лучезарных ангелов и не менее лучезарных святых, и между ними себя. Везде он и он.

Мысль о себе не покидала его ни на минуту. Если он обращал неверного в католическую веру – этим он приобретал для себя новый шанс попасть в лоно праведников; если он на собранные с доброхотных католиков деньги воздвигал капличку, опять-таки это он делал ради себя: за труды свои он получит награду сторицей.

Каждое свое малейшее деяние на пользу католической церкви он оценивал и ценил не дешево. Он был похож на раба, который трудится как будто бы и безвозмездно, а на самом деле – спит и видит получить за свое усердие щедрое вознаграждение от доброго домовладыки.

Чувство христианского смирения было ему чуждо, душа его была полна гордыни. Он любил только себя. Правда, случись мор или иное несчастие, он первый кинулся бы помогать несчастным, проводил бы целые ночи у постелей больных, обмывал бы их гнойные раны, но все это он делал бы не из-за любви к ближнему: сами по себе эти несчастные были в его глазах ничем, сердце его оставалось спокойным при виде их страданий, но они служили прекрасным средством для него вплести новый цветок в свой венок подвижника. В основе тут лежал самый беспощадный эгоизм.

Любя вплетать новые розы в свой венок, он не любил, когда удобный для этого случай ускользал от него, а потому был фанатиком. В основе здесь был опять злобный эгоизм.

Если купец, производя торговый оборот и рассчитывая на хорошие барыши, не получил их, а только вернул сполна свои капиталы, он от этого не обеднел, но все же разве он останется доволен? Конечно, нет! Будет рвать и метать.

Так и отец Пий рвал и метал, когда претерпевал неудачу: сокровищница его благих деяний не потерпела ущерба, но прибавка к ней ускользнула. Как же в таком случае не пламенеть гневом? Если же могли найтись средства воротить потерянное или исправить ошибку, хотя бы даже средства безнравственные, тогда отец Пий, не раздумывая, приступал к ним: ведь цель оправдывает средства, чего же еще? Это правило применялось им в самых широких размерах.

С молоком матери патер всосал убеждение, что католическая религия – единственный путь ко спасению, и неуклонно шел по этому пути; всех «еретиков» он страстно ненавидел и эту ненависть к чужому верованию считал тоже одним из цветков своего венка. Поэтому можно себе представить, как встретил он «заклятого еретика», «проклятого схизматика» боярина Павла Степановича, когда тот однажды появился на пороге его комнаты.

Белый-Туренин не обратил внимания на краску в лице и злобный блеск в глазах патера, спокойно вошел в его келью, притворил плотно за собою дверь, потом опустился на скамью.

– Я к тебе, поп.

– Ну? – недружелюбно буркнул отец Пий.

– Да, вишь, дело какое, хочу в твою веру переходить.

Патеру показалось, что боярин пришел издеваться над ним. Это его взорвало.

– Ты смеешь смеяться?! Поганый еретик! Вон! – не своим голосом закричал он и даже, схватив лежащий поблизости свой бич, замахнулся им над боярином.

Тот отвел его руку.

– Поп! Обезумел ты, что ли?

Патер пыхтел, как бык.

– Я к нему с делом, а он драться лезет, – продолжал спокойно Павел Степанович.

Отец Пий смотрел на него, вытаращив глаза, недоумевая, шутит боярин или говорит серьезно.

– Да ты правда?.. – буркнул он.

– Да как же неправда? Зачем же я пришел бы к тебе? Садись-ка лучше да потолкуем.

Патер послушно опустился на скамью.

– Я тебе, поп, не соврал: решил я веру латинскую принять.

Патер хлопнул себя руками по бедрам.

– Чудо! – воскликнул он.

– Истинно чудо, – со вздохом промолвил боярин. – А только я ведь недаром хочу веру сменить.

– Недаром? Как же так?

– А так – ты за это должен мне устроить одно…

– Говори, говори! Все сделаю.

– С женой меня развести.

– Да ще же твоя жена? Я думал, ты холост.

– Жена в Москве живет. Так вот, можешь ли?

– Зачем нужно это тебе?

– На другой хочу жениться.

Патер покачал головой и задумался.

– Гм… Твоя жена еретичка?

– Православная.

– Так, – протянул патер.

Он уже успел решить, что просьбу боярина надо исполнить во что бы то ни стало. В крайнем случае, он готов был повенчать боярина и без всякой разводной, просто игнорируя его первый брак, как схизматический. – Глаза патера весело заблестели. Он понял, что Белому-Туренину теперь без него не обойтись, что боярин попал в некоторую зависимость от него, ему захотелось воспользоваться этим и, припомнив былые оскорбления, нанесенные ему Павлом Степановичем, Пий решил теперь поглумиться над ним.

– Благое дело ты задумал, сын мой, что отрешаешься от ереси. Я вижу в этом Промысл Божий… Но все ли ты обдумал?

– Все.

– Ведь ты, если выпадет случай, должен будешь, преклонив колени, целовать ногу у святого отца папы.

– Знаю, – глухо ответил боярин, и тень пробежала по его лицу.

– Перстень у кардинала…

– Знаю! – еще глуше проговорил Павел Степанович.

Отец Пий во всю жизнь свою не бывал более весел, чем теперь.

– И даже у меня, смиренного, должен будешь целовать руку.

Боярин гневно взглянул на патера.

– К делу, поп, к делу!

– А это – разве не дело? Я должен тебе разъяснить, чего потребует от тебя наша святая церковь.

– Не церковь, а попы с монахами.

– Ты вольнодумствуешь – наша религия запрещает вольнодумство. Ты должен выучить латинское «Верую».

– Выучу, – ответил Белый-Туренин, ставший совсем мрачным.

– Признать наше Filioque – «и от Сына»…

Павел Степанович быстро поднялся со скамьи.

– Прощай, поп!

– Куда же ты?

– Я вижу, мне с тобой толковать нечего. Найду другого попа.

В глазах патера мелькнула тревога.

– Постой, постой! Напрасно ты сердишься, я только исполнял свой долг. Подойди ко мне!

Боярин подошел.

– Наклонись.

Тот исполнил.

Патер благословил его и протянул ему руку для поцелуя. Белый-Туренин слегка коснулся до нее губами.

– Благословляю тебя на благой путь. Иди с миром и будь спокоен: я все устрою.

Как сказал отец Пий, так и сделал – устроил все.

Скоро по всему дому разнеслась весть, что совершилось чудо: «заклятый еретик» покаялся и готовится вступить в лоно католической церкви.

Пани Юзефа была в восхищении, пан Самуил был тоже доволен: теперь, знал он, от него никто не потребует удаления из дома боярина.

Однако они несколько призадумались, и чудо утратило в их глазах часть своего блеска, когда, несколько времени спустя, Павел Степанович посватался за Лизбету. Породниться с «москалем», которого они, правду сказать, и знали-то очень немного – могло быть, что он совершил преступление на родине, потому и убежал в Литву – ничего особенного не представляло. Только заявление боярина, что он купит землю вблизи их усадьбы – «казна» была захвачена Белым-Турениным из Москвы – и поселится там с молодою женой да убеждения отца Пия заставили их согласиться.

В начале зимы состоялась свадьба. Боярин был похож скорее на преступника, ведомого на казнь, чем на счастливого жениха, когда стоял под венцом, зато отец Пий сиял и с особенною торжественностью читал латинские молитвы. Лизбета казалась религиозно настроенной, и ее бледное личико было задумчивее обыкновенного.

Ни Анджелики, ни Максима Сергеевича, который, едва разнеслась весть о переходе Белого-Туренина в католичество, совершенно порвал с ним дружеские отношения, не было в числе присутствовавших на свадьбе. Причиною того были события, разыгравшиеся еще задолго до венчания Павла Степановича и Лизбеты.

XX. Непреклонный

Пани Юзефа довольно долго не спрашивала у Анджелики, переговорила ли она со своим женихом. Медлить заставляла ее боязнь, что ответ дочери будет неблагоприятным, и тогда нужно будет приступить к решительным мерам. Наконец, однажды она велела позвать к себе старшую дочь.

– Что, Анджелиночка, говорила ты с паном Максимом, о чем я тебя просила? – сказала она, когда Анджелика пришла.

Девушка стояла смущенная и не смотрела на мать.

– Говорила, – тихо ответила она.

– Ну и что же?

В ожидании ответа пани Юзефа насторожилась и даже на время оставила свою работу – она, по обыкновению, сидела за вязаньем.

Анджелика подняла голову и в упор посмотрела на мать.

– Он не согласен, – медленно выговорила она.

Что-то новое показалось пани Юзефе в глазах дочери; казалось, Анджелика, несмотря ни на что, гордится непоколебимой твердостью своего жениха.

Пани Юзефа несколько минут молча смотрела на неё, потом взялась за работу и проговорила:

– А, не согласен!.. Можешь идти.

Больше она ничего не добавила и даже не взглянула на дочь.

Анджелика помедлила немного, потом удалилась.

Тотчас же после ее ухода пани Влашемская послала за отцом Пием.

– Еретик отказался вступить в лоно истинной церкви, – встретила она его такими словами.

– Я это предполагал. Он погряз во грехах, – ответил патер.

– Что же теперь делать?

– Я еще попытаюсь сам вразумить еретика, а если он и тогда не согласится…

– Тогда?

– Тогда нельзя допускать этого брака!

– Анджелика, любит его и, пожалуй, решится пойти против нашей воли.

– Ее на некоторое время следует удалить из дому.

– Разве это поможет? Когда она вернется, можно будет ожидать того же, чего мы опасаемся теперь.

– До тех пор может многое перемениться. Пан Максим, например, может охладеть к панне Анджелике, уехать, умереть… Мало ли что…

– Гм… Куда же нам удалить Анджелику?

– Об этом уже я позабочусь. Подготовьте только пана Самуила.

Через несколько дней после этого разговора патер, встретясь с Максимом Сергеевичем, остановил его словами:

– Любезный пан, мне нужно с тобой поговорить.

– Я слушаю, отец Пий, – ответил молодой человек.

– Пойдем сядем в уголок, чтобы нам никто не помешал, и побеседуем.

– Сын мой! – ласково начал патер, когда они отошли в угол комнаты и сели там. – Я слышал, что ты хочешь вступить в брак с панной Анджеликой?

– Да, мой отец.

– Хвалю твое намеренье: добрая жена спасает от многого. А она будет тебе доброю женой.

– Уверен в этом.

– День свадьбы уже назначен?

– Нет еще.

– Еще нет? Что же так? Надо бы! Ну, а когда думаешь ты присоединиться к нашей святой церкви?

– Я этого совсем делать не думаю! – резко ответил молодой человек.

– Гм… Вот как! Почему же?

– Потому что наша церковь не менее свята, чем латинская. Незачем менять веру.

– Сын мой! Не подобает мужу и жене веровать розно.

– Этой розни у нас не будет: мы оба будем веровать в Иисуса Христа.

– Печально уж и то, что вам придется молиться в разных храмах. А будут дети – как вы станете наставлять их в законе Божьем? Каждый по-своему!

– Мы будем учить их верить в Бога.

– Этого мало, сын мой. У нас есть таинства, обряды, догматы – наши рознятся от ваших. Кроме того, не забудь, что ваша церковь еретическая. Вон боярин Белый-Туренин это осознал и хочет вступить на истинный путь. Хвала ему!

– Я думаю, верней, у вас ересь, а у нас истинная вера. Что о том спорить?! А боярин мне – не указ; мало ль отступников есть на белом свете? Есть такие, что и в басурманство перейдут, не то что в вашу веру.

– Гм… Так ты твердо решил не переходить?

– Твердо!

– А если панна Анджелика потребует?

– Она не потребует: она знает, что спастись можно в каждой вере, нужно только веровать всем сердцем.

– Так.

Патер поднялся.

– Ты это верно сказал, сын мой, что спастись можно во всякой вере. Ты веруешь – ты спасешься… Ты спасешься!

И он отошел от Максима Сергеевича, ласково кивнув ему головой. На бледных губах его играла улыбка.

Молодой человек заметил эту улыбку и призадумался, смотря вслед медленно удалявшейся темной тощей фигуре патера. Улыбка эта и ласковость отца Пия его тревожили; он лучше желал бы видеть его рассерженным.

– Э! Что тревожиться! – решил он наконец. – Захочет этот поп помешать мне жениться на Анджелике – силой возьму ее! Увезу тайком да и обвенчаюсь. Не стоит тревожиться!

И он уже с самым беспечным видом поспешил в сад, где, знал он, поджидает его невеста.

XXI. Ради спасения от когтей дьявола

– Ах, как же так, Юзефочка, ах, как же так! Обещались, к свадьбе готовились, и вдруг…

– Виновато его упорство, закоснелость в ереси.

– Все-таки…

– Послушай, ведь нельзя же ради него губить душу нашей дочери.

– Конечно, конечно, но…

– Ну так и нужно принять решительные меры.

Она замолчала. Пан Самуил прошелся несколько раз по комнате.

Он был смущен, подавлен; он никогда не думал, что дело примет такой оборот; в душе он твердо надеялся, что пан Максим пожертвует православием ради невесты, как это сделал Белый-Туренин, и вдруг сегодня пани Юзефа объявляет ему, что Максим решился остаться в схизме, что поэтому брака его с Анджеликой нельзя допустить, и нужно возможно скорее на неопределенное время удалить дочь из дому.

Добрый пан совсем потерялся от такого сообщения. Будь его воля, он охотно бы согласился на брак своей дочери с «еретиком»; одно мгновение у него даже мелькнула мысль крикнуть: «А ну вас! Пусть поженятся молодые, если любят друг друга»! Но эта мысль только мелькнула и тотчас же пропала: слабовольный пан струсил – пани Юзефа так сурово смотрела на него. Приходилось поневоле соглашаться.

– Юзефочка… – робко заговорил он опять.

– Ну что?

– А скажи… того… Куда же мы удалим Анджелиночку?

– Я и сама не знаю хорошо. За это дело берется наш святой отец Пий. Он устроит ее в благонадежном месте. Я думаю, ему можно доверить?

– Гм… гм… Конечно, Юзефочка, конечно!..

Когда пан Самуил вышел из комнаты жены и встретился с Анджеликой, он отвернулся, чтобы скрыть влагу на своих глазах.

Девушка не заметила расстроенного вида отца и ничего не подозревала о заговоре против нее и Максима Сергеевича.

За последнее время она даже стала спокойнее; смутное беспокойство за будущее совершенно покинуло ее: мать не вспоминала более об «ереси» пана Максима, отец Пий стал с нею чрезвычайно любезен и ласков и тоже ни слова не говорил о религии ее жениха – чего же было тревожиться? Все, по-видимому, шло по-старому, пан Максим по-прежнему приезжал к ним ежедневно, встречали его приветливо; при таком положении можно ли было думать о чем-нибудь другом, как ни о предстоящем, уже недалеком, казалось, счастье? И спокойная духом девушка отдавалась радостным мечтам.

Однажды поутру, едва забрезжил рассвет, Анджелику разбудила мать.

– Одевайся! – приказала она.

– Зачем? Так рано!

– Нужно, – лаконически ответила пани Юзефа.

Анджелика взглянула на нее – лицо матери было холодно и сурово.

Еще не совсем пришедшая в себя от сладкого предутреннего сна, девушка торопливо оделась.

Вошли пан Самуил, отец Пий, какие-то темные фигуры.

Анджеликой начинал овладевать страх.

«Зачем они собрались сюда? Чего они хотят?» – думала она в беспокойстве.

– Ты не того, не очень тоскуй, Анджелиночка: тебя не на всегда… Так, на время… – забормотал отец.

Он не мог говорить, его душили слезы.

– Что? Что на время? – воскликнула девушка в страшной тревоге.

– На время… того… увезут… – начал было опять пан Самуил.

Его прервал сладкий тенорок отца Пия.

– Тебя на некоторое время удалят из родительского дома, дочь моя…

Анджелика испуганно вскрикнула, а патер спокойно продолжал:

– Для твоего блага. Дело идет о спасении и защите твоей души от сетей лукавого, и твои родители, как истинно благочестивые католики, решились принести эту жертву, желая лучше перенести тягостную разлуку с дочерью, чем видеть ее в когтях диавола. Они твердо решились свершить христианский подвиг, и ты напрасно плачешь – слезы не помогут. Покорись необходимости, простись с твоими родителями и поблагодари их за заботу о тебе.

– Да, слезы не помогут! Мы твердо решились, – проговорила пани Юзефа.

Пан Самуил громко всхлипнул.

– Но что же это? Господи! Я не хочу, не хочу! Не поеду! – говорила, заливаясь слезами, панна Анджелика.

– Дочь моя! Не заставь употребить насилие! – сказал патер.

– Покорись. Это для твоего же блага, – заметила пани Юзефа, лицо которой слегка побледнело, но не потеряло своего сурового выражения.

– Ах, какое там благо! – простонала несчастная девушка. – Отец! Хоть ты, хоть ты защити меня! – кинулась она на грудь отца.

Пан Самуил сжимал ее в объятиях, плакал, но молчал.

Отец Пий подал знак.

Темные фигуры – две монахини – хранившие все время неподвижность статуй, приблизились к Анджелике и взяли ее под руки. Девушка вырывалась от них, но они держали ее крепко и потащили к выходу.

– Прощай, Анджелиночка! Прощай, дочка моя! – плача, воскликнул пан Самуил.

– Исправляйся, – сказала мать, холодно поцеловав ее в лоб.

– Постарайся поскорей позабыть своего жениха! – промолвил вслед ей отец Пий.

Девушка быстро обернулась к нему.

– Не забуду! Не забуду! Знаю, чего ты хочешь! Злые!.. Нехорошие! – крикнула она вне себя и вдруг бессильно опустилась на руки монахинь, лишившись чувств.

Ее подхватили и понесли быстрее. У крыльца уже ждал рыдван[39], запряженный тройкою коней, рывших копытами землю.

Через мгновение тройка рванулась. Звякнули бубенцы.

– Прощай, дочка моя, прощай! – прозвучал последний скорбный вопль пана Самуила.

Когда к панне Анджелике вернулось сознание, край солнца уже показался над горизонтом. Сперва девушка не могла понять, где она и что с нею, но скоро молчаливые фигуры сидевших рядом с нею монахинь напомнили ей все.

– Куда меня везут? – спросила она у одной из монахинь.

Та, худощавая, морщинистая, даже и не пошевельнулась, а другая, более молодая, проговорила:

– Дочь моя! Не задавай праздных вопросов.

Панна поняла, что расспрашивать бесполезно. Холодное отчаяние наполнило ее душу. Она чувствовала себя как бы заживо похороненной.

А тройка мчалась все быстрее, все дальше уносила Анджелику от родного дома, от ее счастья.

Лизбета и Павел Степанович были немало изумлены, узнав об исчезновении Анджелики.

Лизбета всплакнула по ней, но потом довольно скоро утешилась: у этой девушки всякое чувство быстро загоралось, быстро и потухало.

Белый-Туренин, напротив, скучал по ней, как по сестре, и, подозревая, кто виновник всего этого, едва удерживался от желания «вздуть» отца Пия. Он не раз допытывался, куда увезли Анджелику.

Раскрыть эту тайну ему удалось не скоро, но все-таки удалось, и он порешил сообщить Максиму Сергеевичу, как только увидит его.

Однако, пока он увидел жениха Анджелики, прошло времени очень и очень немало.

XXII. Опять в лесной усадьбе

– Так ты говоришь, отец мой, что приехал ко мне по делу? Послушаем, послушаем, какое такое дело! – с усмешкой говорил пан Феликс Гоноровый, не отводя своего тяжелого взгляда от лица собеседника. Этим собеседником был не кто иной, как сам патер Пий. Быть может, от тусклого, неровного света сальной свечи, стоявшей на столе, лицо патера выглядело еще бледнее обыкновенного. В глазах его виднелось что-то похожее на смущение.

– Да, да! Есть у меня до тебя дело, сын мой.

– Вот никогда не думал дел с тобой водить! Чего не бывает! – смеясь, промолвил пан Феликс. – Ну, говори, говори.

Отец Пий немного помолчал, потом начал:

– Я знаю – хоть и ходят про тебя глупые слухи, но я им не верю, – что ты – верующий католик.

Пан Гоноровый только гмыкнул и закусил усы, чтобы не расхохотаться, а патер продолжал:

– Поэтому я уверен, что ты не осуждаешь подобно многим вольнодумцам тех некоторых суровых мер, к которым иногда вынуждена прибегать наша святая церковь…

– Молодцы вы, патеры, молодцы! Лихо спасаете еретиков! На костры их, на костры! Ха-ха!

– Именно спасаем! – с жаром проговорил патер. – Не лучше ли претерпеть краткие земные мучения, чем терпеть вечные муки? Через очистительный огонь мы проводим их к вечному блаженству!

– Ну-ну, конечно! У вас цель благая!

Отца Пия коробило от насмешливого тона пана Феликса, но он не давал ему заметить это и спокойно продолжал:

– В настоящее время я тоже вынужден прибегнуть к суровой мере: дело идет о спасении двух душ, и задумываться нельзя. Неподалеку от тебя, в Гнорове, живет заклятый еретик.

– А! Вот оно что! Не пан ли Максим?

– Он самый.

– Та-ак! – протянул Гоноровый. – Ну, говори, говори.

– Он хотел жениться на панне Анджелике…

– Знаю! Мимо это! Вспомнить не могу спокойно, что ускользнул он тогда из моих рук! – крикнул пан Феликс и стукнул кулаком по столу так, что патер вздрогнул.

– Эта свадьба не должна состояться…

– Вот это любо!

– Еретик не хочет отрешиться от своих заблуждений: я не могу допустить, чтобы он заразил ересью чистую душу панны Анджелики. Вот я и пришел просить тебя помочь мне в этом.

– Как могу я тебе помочь?

– Нужно уничтожить этого еретика! – отчеканил патер.

– Без следа и без остатка? Ха-ха!

– Так именно.

– Как видно, ты очень заботишься, чтобы его грешная душа попала в рай! – с хохотом заметил пан Феликс.

– Я не желаю вечной погибели даже грешной душе, – скромно опуская глаза, промолвил патер.

Гоноровый продолжал хохотать.

– Тебе, верно, было бы приятнее всего, – сказал он между приступами смеха, – чтобы этот грешник прошел через очистительный огонь?

– Ты понял мою мысль, сын мой.

– А костер нужно устроить, полагаю, из его собственного дома?

– Именно.

– Ты мне нравишься, поп! Ты – молодчина! – вскричал пан Феликс, хлопая патера по плечу.

Пий от этой ласки весь как-то съежился.

– Ты не прочь мне помочь?

– Пожалуй.

– Я вижу, что ты – добрый сын церкви.

– Эти глупости ты, поп, лучше оставь: сказать правду, начихать я хочу на всю вашу братию с самим папой вашим.

– Грешно, сын мой…

– Мимо, мимо! Знаю, ты сейчас про бесов да пекло толковать начнешь, так ты это припрячь для баб – авось, они испугаются, а меня этим не больно испугаешь. Помочь тебе, говорю, не прочь, а только даром работать не буду.

– Я не могу понять, сын мой, – растерянно пробормотал отец Пий.

– Сейчас поймешь. Что это, попик, так у тебя пазуха оттопырилась? Фу, как ты схватился за нее! Можно подумать, что у тебя там кошель с деньгами лежит, – сказал, насмешливо улыбаясь, пан Феликс.

– Что ты, что ты, сын мой! – беспокойно вертясь на скамье, пролепетал патер.

Дело в том, что у него там действительно лежал кошель. Собираясь отправиться к пану Гоноровому, он захватил с собой деньги на случай, если встретится надобность подкупить пана, не уладив дело безвозмездно. Он рассчитывал выдать лишь в задаток несколько червонцев, отнюдь не показывая кошеля. Теперь он каялся, зачем привез с собою весь свой капитал; благоразумнее было взять нужных пару-другую монет и только. Он проклинал свое неблагоразумие, но уже делать было нечего.

– Та-ак, – протянул Гоноровый. – И то сказать – откуда у тебя могут быть деньги? Так ведь?

Патер вздохни с облегчением.

– Я только бедный монах.

– Верю тебе, поэтому я не возьму за это дело с тебя много.

– Но я думал, сын мой…

– Думал, что я так, из одной чести? Ха-ха! Нашел дурака! Шум, поди, по всему повету поднимется, как молва об изжарении пана Максима разнесется; догадаются, кто это учинил, мне и стар, и мал проходу не даст, удирать отсюда придется поскорей – хорошо, что теперь скрыться можно, время удобное, вся Польша колобродит: москаль-царевич объявился и полки набирает, – а ты останешься голубком чистым да, поди ж, меня будешь честить и так, и сяк, и за это за все ты мне одно благословенье свое поднесешь? Ха! Не-ет! Ты, брат, вижу, гусь, но только ведь и я не гусенок! Вот что, попик: хочешь, чтобы все было сделано? Сделаю отлично, но за это мне ни мало ни много – три тысячи злотых отсчитай.

– Сын мой…

– Врешь! Никогда я твоим сыном не был.

– Три тысячи! Ты просишь очень много!

– Без торгов, поп!

– Но откуда мне взять столько?

– Будешь торговаться – пеню возьму!

– Сбавь хоть половину.

– А, так?.. Знаешь, я очень любопытен. Будь другом, покажи, что это лежит у тебя за пазухой?

Патер смущенно захлопал веками.

– Там… книги.

– А! Книги? Тем лучше! Верно, божественные? Покажи, покажи! Я очень люблю божественное чтение.

Отец Пий быстро сорвался со скамьи.

– Вот что… Хорошо. Я согласен, даю три тысячи. Принимайся за дело. Завтра привезу в задаток половину… Теперь пора, спешу…

– Нет, брат, постой! Уж если на то пошло, не надо мне и трех тысяч. Плюю на них! Что деньги? Прах! Я предпочитаю им божественное чтение. Да, да! Ты мне должен показать книги, которые при тебе. Непременно! Ну же, ну! Вытаскивай скорее! Что же ты?

У патера руки не поднимались вынуть кошель.

– Стефан! – позвал пан Феликс.

Тот вырос, как из земли. Раны, которые он получил на лесном побоище, оказались довольно легкими, и он уже давно был здоров по-прежнему.

– Что треба, пане?

– А вот, видишь ли, попик не может достать из-за пазухи сверточка, так ты помоги ему.

– Нет, я сам, я сам, – забормотал патер, но уже было поздно: рука Стефана ловко вытащила кошель.

– Ага! Вон у тебя какие книги! И не стыдно тебе обманывать друга? А? Ведь, я тебе – друг? Да? – говорил пан Гоноровый, принимая из рук Стефана кошель.

Патер только тяжело вздохнул.

– О, тут куда больше, чем три тысячи! Раза в четыре клади. – Продолжал пан Феликс, раскрывая туго набитый кошель. – А ты еще торговался. Стыдно, стыдно! Я тебе говорил, что возьму пеню, если станешь торговаться, ты не унялся – вини себя. Потом ты меня еще обманул – за это нужно другую пеню. Пеня да пеня – выходит две пени, а попросту – кошель мой!

Патер сделал движение руками.

– Что? Не по вкусу это? Еще бы! Но слушай, так и быть, сделаю для тебя, ради дружбы нашей, уступочку: возьму половину… Стефан! Отсыпь половину, а остаток спрячь ему за пазуху. Мы со Стефаном, попик, честные люди, не разбойники какие-нибудь: те бы все взяли, а мы только половину. Живей, живей, Стефан! Что же ты молчишь, отец мой – будь моим отцом, если это тебе нравится! – не похвалишь нашу честность? Похвали! Скажи: добрые мы люди или нет?

– Добрые, добрые… – пролепетал, едва шевеля губами, отец Пий.

– Правду сказать, терпеть я не могу вашего брата – патеров. Признаться, не будь ты мне другом, тебе отсюда целым не пришлось бы уйти. Ха-ха! Чего ты задрожал? Отсчитал, Стефан? Клади ему кошель назад. Помнится мне, что, когда я езжал к Влашемским, ты на меня волком всегда смотрел, пани Юзефе наговаривал… Ну, опять задрожал! Фу! И трус же ты, погляжу я! Хотел бы я тебе отплатить, уж давно бы отплатил. А я не хочу, я ведь – христианин немножко. Христианин я? Как по-твоему?

– Христианин, христианин! – поспешил подтвердить отец Пий.

– Что ты кланяешься? Уже уходишь?

– Надо… Поздно уж, – бормотал патер, двигаясь к двери.

– Посидел бы, побеседовал с приятелем! Ха-ха-ха! Все-таки идешь? Эх, какой ты! Ну, иди, иди! А это дело, будь спокоен, я исполню как следует. И костей не доищутся его. Ишь, тебе не терпится уйти! Ступай уж, Бог с тобой. Проводи попа, Стефан.

– Ну вот, мы двух зайцев разом убьем, – говорил пан Феликс по уходе патера своему слуге и верному другу. – Одного-то зайца уж и убили – заполучили денежки, а другой заяц – расплата с женихом этим проклятым – тоже не уйдет от нас. Ты знаешь, – продолжал Гоноровый, вперив свой мертвый взгляд в лицо Стефана, – я хочу стереть с лица земли гнездо его со всем добром, со всеми людишками, какие в нем находятся! Вот как я хочу расплатиться. Понял ли?

– Как не понять, вельможный пан!

– Так давай потолкуем, как устроить это получше.

И они стали обсуждать план действий.

XXIII. Для милого дружка – и сережка из ушка

Родовое имя Максима Сергеевича было Златояров, но это имя мало кто знал из соседей; чаще называли его по месту нахождения усадьбы – Гнорова – Гноровским. Название Гнорово было старинное. Основанием для него служило предание.

Говорили, что некогда жил в лесу, у глубокого оврага, вблизи того места, где позже появилась усадьба, некий добрый муж, именем Гнор или Нор. Он прославил себя различными подвигами, а под старость, бросив буйные ратные потехи, первый во всей округе принял христианство, чем навлек на себя ненависть язычников, и, не желая отступить от своей новой веры, принял мученическую кончину. Насколько правдиво было это сказание – неизвестно, но окрестные жители нисколько не сомневались в его правдивости и даже указывали на берегу оврага большой камень, на котором, как говорили, Гнор был убит язычниками.