Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6

Текст добавлен: 24 августа 2026, 18:00

Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

Жанр:

Историческая проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 80 страниц)

Назад к карточке книги

Annotation

Николай Николаевич Алексеев (1871–1905) – писатель, выходец из дворян Петербургской губернии; сын штабс-капитана. Окончил петербургскую Введенскую гимназию. Учился на юридическом факультете Петербургского университета. Всю жизнь бедствовал, периодически зарабатывая репетиторством и литературным трудом. Покончил жизнь самоубийством. В 1896 г. в газете «Биржевые ведомости» опубликовал первую повесть «Среди бед и напастей». В дальнейшем печатался в журналах «Живописное обозрение», «Беседа», «Исторический вестник», «Новый мир», «Русский паломник». Автор многочисленных, главным образом исторических, произведений: «Татарский отпрыск» (1896), «Среди бед» (1897), «Розы и тернии» (1898), «Лжецаревич» (1899), «Заморский выходец» (1900), «В грозу народную» (1902), повести «Федосеевский владыка» (1903), «Огневой еретик» (1905) и др Содержание: 1. Заморский выходец 2. Лжецаревич 3. Татарский отпрыск 4. Брат на брата 5. Розы и тернии 6. Игра судьбы

Н. Н. Алексеев-Кунгурцев

Часть первая

I. Под ропот волн

II. Старец и юноша

III. Кое-что о прошлом и будущем

IV. Непокорная дочь

V. Ссора

VI. Таинственные поездки Марго

VII. Хитрость за хитрость

VIII. Следствие предыдущей

IX. Непреклонный

X. Захват

XI. Пред «тремя»

XII. Беседа приятелей

XIII. Змейка

XIV. В кабачке Антонио Санто

XV. Милосердный тюремщик

XVI. Что забыл Эрнесто и плоды его забывчивости

XVII. Живое привидение Беппо

XVIII. После спасения

XIX. Горе и радость

XX. По заслугам

Часть вторая

I. В церковь, но не молиться

II. Тоже не молиться

III. Заподозренная

IV. За обедней и после нее

V. Старый знакомый

VI. Не туда

VII. Земля и небо

VIII. «Добрый» дядюшка и племянник

IX. Таськины проделки

X. Строптивый холоп и крутой боярин

XI. Царь Иван Грозный на пороге смерти

XII. У Бориса Федоровича

XIII. Продолжение предыдущей главы

XIV. Мечты и думы, расчеты и планы

XV. Не всякая грусть грустным кончается

XVI. Чем заменилась тоска

XVII. Le roi est mort, vive le roi![26]

XVIII. Мятеж

XIX. Новые друзья

XX. Боярышня Татьяна Васильевна

XXI. На волосок от смерти

XXII. Ревнивый холоп

XXIII. Улещанья

XXIV. Неповинная жертва

XXV. «Счастье – это мгновение»

XXVI. Злая любовь

XXVII. Венчание на царство Федора Иоанновича

XXVIII. «Дорогой гость»

XXIX. Сватовство

XXX. В ожидании

XXXI. Разбитые мечты

XXXII. Удачная поездка Дмитрия Ивановича

XXXIII. Уговор

XXXIV. Следствие погибели Кириак-Луппа

XXXV. Порченый холоп

XXXVI. Ильюшкина расправа

XXXVII. После расправы

Часть третья

I. Прерванные думы правителя

II. Глава полуописательная

III. Сборщик подписей

IV. Пред очами правителя

V. Боярыня и боярышня

VI. Нежданный сват

VII. У знахарки

VIII. Чары

IX. За море

X. Два шепота

XI. Смерть старца

XII. Разочарование

XIII. Кошечка

XIV. Конец разговора

XV. Кое-какие рассуждения и выводы

XVI. Удача Топорка

XVII. Роковое открытие

XVIII. 15 мая 1591 г.

XIX. Кара

XX. Дружеская услуга

XXI. Сборы

XXII. Бой

XXIII. Последнее счастье

XXIV. Заключение

Николай Николаевич Алексеев

Часть первая

I. Запоздалые путники

II. В лесной усадьбе

III. Побоище

IV. На волосок от смерти

V. После битвы

VI. Странный слуга

VII. Иезуит

VIII. «Пташка»

IX. Перелом

X. Больной

XI. Пан и патер

XII. Во тьме ночной

XIII. Христианское наставление

XIV. Четыре буквы

XV. Удача пана Самуила

XVI. За обедом

XVII. Зверь победил

XVIII. Между двух огней

XIX. Чудо

XX. Непреклонный

XXI. Ради спасения от когтей дьявола

XXII. Опять в лесной усадьбе

XXIII. Для милого дружка – и сережка из ушка

XXIV. Страшное дело

XXV. Последствия «страшного дела»

XXVI. Признан

XXVII. Капля полыни

XXVIII. В глуши

XXIX. «Дикарек» и красавица

XXX. Она все ждет

XXXI. «Только мазурку!»

XXXII. Невеста царевича

XXXIII. В поход

Часть вторая

I. Не от мира сего

II. Два солнца

III. Кое-что о сватовстве и о том, кого сватают

IV. В доме князя Щербинина

V. Неприятное открытие

VI. Медвежья расправа

VII. Удар судьбы

VIII. Дело затевается

IX. Весть об «озорстве» Константина

X. Варвар-москаль и полька-вакханка

XI. Приступ

XII. Как боярин и холоп попали к «царевичу»

XIII. Битва 21 декабря 1604 года

XIV. Победа или поражение?

XV. Беседа на поле битвы

XVI. Месть «Льва»

XVII. Горе Марьи Пахомовны

XVIII. Бой при Добрыничах

XIX. Царь-богатырь и сын

XX. Весть с того света

XXI. Картинки

XXII. При свете костра

XXIII. Человек-зверь

XXIV. Прерванная беседа

XXV. Смертельный бой и после боя

XXVI. Неповинные жертвы

XXVII. Въезд

XXVIII. На пиру

XXIX. Лжецарь и царевна

XXX. Два медведя

XXXI. С боя взял

XXXII. Неожиданный приезд

XXXIII. Бурный разговор

XXXIV. 17 мая 1606 года

XXXV. Счастье боярина Белого-Туренина

Н. Н. Алексеев-Кунгурцев

Часть первая

I. Прощание

II. Встреча

III. У ведуньи

IV. В походе

V. Первые жертвы

VI. На вражеской почве

VII. Поручение

VIII. Побег

IX. Засада

X. В полону

XI. Молодая ханым

XII. Любовь

XIII. Обратный путь

XIV. В стане

XV. Смерть

Часть вторая

I. После разлуки

II. Мать и дочь

III. Разбитые мечты

IV. Важный разговор

V. Все кончено

VI. Перед венцом

VII. Обвенчаны

VIII. В сеннике

IX. Нежданный удар

X. Разбитое счастье

XI. В далекой татарщине

XII. Открытие

XIII. Рассказ Амари

XIV. Отступник

XV. Опять на Москве

XVI. Подвиг князя Ногтева

XVII. Кончина первой русской царицы

Часть третья

I. Весть

II. Миколкины беды

III. Татары близко

IV. Страшный день

V. На краю погибели

VI. Пробудившиеся воспоминания

VII. Спасение

VIII. Поиски

IX. Пропадавшие отыскались

X. Нежданные гости

XI. Вестница горя

XII. Людская благодарность

XIII. Клевета

Часть четвертая

I. Тоска отступника

II. Удары судьбы

III. Безумная

IV. Грезы и действительность

V. Нежданное счастье

VI. Враги идут

VII. 1-е августа 1572 года

VIII. Смерть Андрея Михайловича

Н. Н. Алексеев-Кунгурцев

I. Последний «тысяцкой»

II. По воле княжеской

III. Святый владыка

IV. Некомат Суровчанин

V. Чародей Хапило

VI. Поп Митяй

VII. Враг димитриев

VIII. Изменники

IX. В литовском бору

X. Поединок

XI. В Орде

XII. На Москве

XIII. Торжество литвина

XIV. Гордыня и смирение

XV. Честолюбцы

XVI. Княжий любимец

XVII. Верный раб

XVIII. За веру и свободу

XIX. Мамаево побоище

XX. Разбитые надежды

Николай Алексеев

Часть первая

I. На медведя

II. Опасная прогулка

III. В усадьбе

IV. Думы «слуги государева»

V. Горе и радость

VI. Два гаданья

VII. У ведуна

VIII. Кончина последнего рюриковича

IX. Подкинутый

X. Какой мед для приемыша сокрыт был в вотчине

XI. Свершилось

XII. В ожидании «милого»

XIII. Неожиданное открытие

XIV. Любовь

XV. Тоска

XVI. Разговор

XVII. Застрельщица

XVIII. Радость и слезы

XIX. Кто как

XX. Свадьба

XXI. Брат и сестра

XXII. Боярская беседа

XXIII. Грезы царевны

XXIV. Неожиданный гость

XXV. Приключение на въезде

XXVI. Нежеланный жених

XXVII. Роковая беседа

XXVIII. Решился

XXIX. Отец и сын

XXX. Кое о чем

XXXI. Едет

XXXII. Дорогой гость

XXXIII. Перелом

XXXIV. Горькая весть

XXXV. Мед с полынью

Часть вторая

I. Прибытие

II. Дед и внучка

III. Рассказ деда

IV. Прерванная беседа

V. Битва

VI. Жестокость и милосердие

VII. Смерть старого ученого

VIII. Как открыла кэтти, что выше науки

IX. Кому праздник, кому будни

X. В далекий путь

XI. Паук и муха

XII. Продолжение «паука и мухи»

XIII. Горе кабального

XIV. Коршун и голубка

XV. Мужний приказ

XVI. Два разговора

XVII. «Люб, люб, женишок желанный»

XVIII. Все тайное станет явным

XIX. Затеи седого жениха

XX. Соперники

XXI. «Гей, гей, сюда! медведь ломает князя!»

XXII. В июльский вечер

XXIII. «Это – он!»

XXIV. Открыл

XXV. Царский выезд

XXVI. Неприятная весть

XXVII. «Злая еретица»

XXVIII. В путь

XXIX. Победила

XXX. Тяжелая утрата

XXXI. Московские печали

XXXII. Странное происшествие

XXXIII. Два друга

XXXIV. Два открытия

XXXV. Печаль царевны

Николай Николаевич Алексеев

III

VII

VIII

XII

XIII

XIV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

notes

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

Н. Н. Алексеев-Кунгурцев

Заморский выходец

Часть первая

I. Под ропот волн

Июнь месяц 1582 года. Жарко, только легкий ветерок с моря слегка смягчает жару. На темно-синем небе ни облака, и солнце, жаркое южное солнце, заставляет сверкать серебром глубокие воды Адриатики, огнем гореть купол святыни, красы и гордости Венеции – собора Св. Марка. Зной загнал венецианцев в их палаццо и лачуги, на каналах и лагунах не видно гондол, и зеленоватые воды не плещут, не бьются о мраморные ступени дворцов. Но море шумит. Волна за волной набегает на берег, взбивается, падает и, ропща, скатывается обратно. Это не просто море шумит – это говорит оно: так кажется тому молодому человеку, который вот уже с добрый час лежит на берегу, прислушиваясь к звукам волн. Он широкоплеч и, по-видимому, высок ростом. Ветер слегка шевелит его сильно отросшие золотистые волосы. Такого же цвета борода едва начинает расти. Лицо густо загорело, но в таких местах, которых не коснулся загар, кожа бела, как у северянина. Не югом веет от него. О северном происхождении говорят его слегка выдавшиеся скулы, глубокие голубые глаза. Юноша красив, но красота его своеобразна – она должна кидаться в глаза, когда он находится в кругу стройных, тонких черноволосых и смуглолицых венецианцев.

Молодой человек подпер рукой голову и задумчиво смотрит на море. Ему давно знаком язык моря, язык волн. Еще мальчиком выучился он понимать его. В детстве оно рассказывало ему чудные сказки о чудовищах, которые копошатся на тинистом дне, о волшебном дворце морского владыки, о подводных садах, полных разных чудес, о полях, по которым проносятся стада золотистых рыб, испуганных смехом и играми зеленокудрых и белых, как мрамор, дочерей морского царя… Теперь оно говорит об ином. Плещут, бьются, скатываются в море волны с мелодичным, печальным ропотом, и слышится юноше в этих звуках чья-то далекая скорбная песня, такая же мощная, необъятная и в скорби своей, как это зелено-синее море, и находит эта песня отзвук в его сердце, и хочется ему также запеть о своей тоске непонятной, о своей боли сердечной, неведомо откуда взявшейся; набежит посильней порыв ветра, загудит, зарокочет море – и новое ему чудится: кажется, что он слышит шум далекого леса, что это ели и сосны, колыхаясь своими вершинами, зовут его к себе, грозят и стонут, видя, что он не повинуется их призыву… А на сердце все тоскливей становится…

Тяжелая рука легла на плечо юноши. Он вздрогнул и обернулся. На него смотрели лукавые глаза его приятеля Беппо.

– Что это ты уединился, Марко? – заговорил Беппо, стройный черноволосый венецианец с веселыми черными глазами. – А я думал тебя встретить у Джованни. Прихожу – говорят, и не был… Кстати, тебе поклон от Бригитты, – продолжал приятель Марка, располагаясь рядом с ним.

– Я прямо из дома направился сюда. Здесь так хорошо! Как море поет! – ответил Марко, не глядя на приятеля и пропустив мимо ушей, случайно или намеренно, замечание о поклоне Бригитты.

Беппо поглядел на море.

– Да, шумит, – заметил он равнодушно. – Скучно, Марко!

Он зевнул и потянулся.

– А скажи, что ты думаешь о Бригитте? – внезапно вымолвил он.

Легкая краска появилась на лице Марка.

– Она – хорошая девушка, – пробормотал он.

– Хорошая, только хорошая! Да разве можно так говорить о Бригитте? Она – первая красавица среди здешних девушек, она… Да что говорить! Разве тебя расшевелишь? У тебя, должно быть, в жилах не кровь, а вода! – вскричал Беппо с таким жаром, что его приятель невольно улыбнулся.

– Ну, уж и вода!

– Не вода, я ошибся, а снег, лед… У! Северный медведь!

– Ты, кажется, злишься, Беппо?

– Да как же не злиться? Красивейшая девушка вздыхает по нем, дарит его улыбками…

– Ты порешь чушь! – воскликнул Марко и опять покраснел.

– Еще бы не чушь! Ты – известный простофиля, а другие видят… Она тоскует по нем, а этот белый увалень, вместо того, чтобы ни на шаг не отойти от красотки, сидит себе на берегу и глупо смотрит в воду. Ты знаешь, за ней ухаживал толстый богач-трактирщик Джузеппе?

– Ну?

– Ну, он вчера посватался за нее, и она ему отказала. Теперь он клянет тебя на чем свет стоит!

– Меня? За что?

– Да пойми ты, глупая голова, что Джузеппе было отказано потому, что красавица предпочла твои глаза цвета морской воды тем золотым кружкам, которыми набит у него не один сундук.

Марко пожал плечами.

– Что ж! Тем лучше, что она не вышла за Джузеппе, не польстилась на деньги. Ты, может быть, иначе думаешь?

– Я?!. С чего ты взял?

– Да уж очень ты напал на меня! Знаешь ли, мне кажется, что будто ты сам немножко задет за сердце Бригиттой?

Беппо покраснел в свою очередь.

– Ну, да, да! Что ж скрывать! Конечно, она мне нравится, – забормотал он. – Разве она может не понравиться кому-нибудь? Если б не ты, может быть, я и посватался бы, а теперь – плоха надежда! Э-эх! – тяжело вздохнул он, потом добавил – А хоть ты и отбил у меня Бригитту, все же ты славный малый, Марко!

– Спасибо, – ответил последний и поднялся.

Встал и Беппо; венецианец едва хватал до плеча своему приятелю.

– Надо идти… Я думаю, дядя Карлос уже меня поджидает, – сказал Марко.

– А я думал с тобой поговорить еще. Ну, да делать нечего. Вечером зайдешь к Джованни?

– Да, хочу побывать. До свидания, Беппо.

Легкая гондола покачивалась невдалеке на прибрежном прибое. Марко вспрыгнул в нее. Морская вода запенилась под сильными ударами весел. Через несколько минут гондола уже свернула в лагуну и плавно неслась по ее зеленоватой воде.

Машинально, привычным движением опуская и поднимая весла, юноша думал о своем разговоре с Беппо. Образ Бригитты мелькал перед ним. Стройная черноокая девушка, со смугловатой кожей, с ярким румянцем на пухлых щеках, она была красива, как ни одна из ее подруг. Когда она улыбалась, в ее глазах искрились огоньки. Нравилась молодым людям эта улыбка, и они наперебой старались заставить улыбаться красавицу, но она чаще вместо этого хмуро сдвигала свои тонкие брови. Только одному она всегда улыбалась – ему, Марку. Да, Беппо, не солгал – сам Марко давно уже заметил все то, о чем тот ему говорил. Отчего же у Марко от этих улыбок не бьется сильнее сердце? Или в самом деле в его жилах не кровь, а вода? Отчего же иногда от иных дум так клокочет кровь, так трепещет сердце? Значит может же он волноваться, страдать… Страдать? Он давно страдает и не знает сам, откуда это страданье берется.

Почему всегда тоска гложет его сердце? Почему его тянет куда-то от этого прекрасного города? Ведь он вырос здесь, ведь здесь знаком ему каждый изгиб лагуны, здесь живет его добрый дядя Карлос. А между тем ему хочется бежать отсюда, он чувствует себя как орел в клетке. Расправить бы крылья! Но почему, почему?

Быстро скользила гондола, тихо всплескивала вода под ударами весел, но не находил в этом плеске ответа на свои думы молодой Марко.

II. Старец и юноша

Небольшая сводчатая комната. В широкое и высокое окно врываются целые потоки света. На длинном дубовом столе уголка нет свободного, до того он завален всякой всячиной. Толстые книги в кожаных переплетах, со стальными застежками, свитки пергамента, листки бумаги, испещренные рядами цифр, чертежи и географические карты, подзорная труба, реторты и сосуды странной формы – все это перемешалось в хаотическом беспорядке. Седая сильно облыселая старческая голова низко склонилась над столом. Морщинистая рука что-то быстро чертит на бумаге.

Скрипнула дверь.

– Ты, Марко? – спросил старик и поднял голову.

Свет упал на его лицо. Глубокие морщины тянулись по нему; седая борода спускалась на грудь; ясные глаза кротко смотрели из-под нависших бровей. Это было прекрасное лицо, полное величавого спокойствия старости.

– Я, дядя Карлос, – ответил звучный молодой голос. – Прости, я запоздал – уже давно наступила обеденная пора. Я сейчас принесу плодов и вина…

– Напрасно ты просишь прощения – ты ни в чем не провинился. А за обедом ходить не трудись: добрая Бригитта уже принесла все необходимое.

– Как! Бригитта была здесь?

– Да, она навестила меня, старого отшельника. Я уже пообедал, подкрепись и ты. Вон вино и плоды. Впрочем, тебе, быть может, надоела такая пища? Тогда…

– Нет, нет! – с живостью возразил молодой человек. – Я с удовольствием ем наш неприхотливый обед. Кроме того, с тех пор, как я последовал твоему примеру и перестал есть мясо, и питаюсь одними плодами, я чувствую себя бодрее и свежее.

– Да, эта пища не отягчает желудка, а легкое вино придает бодрость. Мне кажется, что только благодаря такой пище я дожил до моих лет. Обедай же, а я тем временем закончу свою работу.

Старческая голова снова низко наклонилась к столу, рука опять забегала по бумаге. Марко принялся за обед.

Обедал он вяло. Он медленно съел несколько плодов, выпил кружку вина с ломтем белого хлеба, налил еще, отхлебнул глоток и задумался. В своей задумчивости он не замечал, что старец Карлос часто отрывает свои глаза от бумаги и останавливает на нем взгляд, полный грусти.

Вот старик отбросил перо и откинулся на спинку обитого кожей кресла.

– Покончил ли с обедом, Марк? – спросил он.

Если б в это время в комнате находился кто-нибудь из венецианцев – приятелей Марка, то, наверно, подивился бы тому языку, на котором были произнесены эти слова. Язык этот не имел ничего общего с итальянским, этот язык был русский.

Молодой человек встрепенулся.

– Да, я отобедал, – по-русски же ответил он, залпом осушив кружку вина.

– Подойди сюда и посмотри на мою работу.

Марк повиновался.

– Гороскоп! – с удивлением вскричал он, взглянув на бумагу, лежавшую перед дядей Карлосом.

– Да, гороскоп. Твой гороскоп… Пододвинь скамью и садись: мне надо с тобой поговорить.

Когда молодой человек сел, Карлос некоторое время молча смотрел на него. Казалось, он хотел проникнуть взглядом в самую душу юноши. Марк невольно смущался под его пытливым взглядом.

– Марк, дитя мое, – тихо заговорил старик. – Твой дух не спокоен, ты страждешь… Скоро исполнится девяносто лет, как я живу на свете. Я многое повидал, многому научился, я привык читать в душе тех людей, которые мне дороги… Марк! Скажи мне, о чем ты страдаешь?

Слава Карлоса глубоко взволновали молодого человека. Тоска, которая не покидала его, теперь, казалось, удвоилась, слезы подступали к глазам.

– Дядя! Нет! Отец! Учитель! – заговорил он прерывистым голосом, опустившись на колени перед старцем и покрывая поцелуями епх морщинистую руку. – Отец! Я стражду, ты прав, прав, как всегда! Непонятная тоска гложет мое сердце. Я задыхаюсь здесь, мой отец, мой учитель! Меня тянет на простор, куда-нибудь далеко-далеко. Я часто грежу наяву. Мне слышится, что кто-то зовет меня так жалобно, что мое сердце замирает от горя. Едва я задремлю – меня посещают дивные сны. То я вижу себя в глубине дремучего леса. Зима… Снег густым слоем покрывает землю, целые сугробы нанесло у подножья деревьев. Лунная ночь. Месяц светит так ярко, как мне никогда не случалось видеть здесь. На ветвях колючих деревьев лежит белый налет, искрящийся под лучом месяца. Тихо – так тихо, что кровь стынет в жилах от непостижимого ужаса. И вдруг словно стон проносится по лесу. Смолкает, и снова, снова, уже не один, десятки, сотни… Лес говорит! От каждого дерева исходит вопль: «Наш! Наш!» Колючие оледенелые ветви обвивают меня… Я вскрикиваю от ужаса и просыпаюсь, покрытый холодным потом… Иногда я вижу большой город. Блещет на солнце многое множество церковных куполов. Узкие улицы полны народом. Гудят колокола. Я в толпе. У меня легко и радостно на сердце. Мне кажется, что я в своей семье, что вокруг меня мои братья. Толпа влечет меня, и я иду. Куда – не знаю сам, кажется, в родимый дом. Родным веет на меня от всего: от домов, покрытых черепичными или тесовыми крышами, от церквей, разливающих по городу могучие звуки, от садов… Кажется, что ветки деревьев, покрытые свежею светло-зеленою листвою, приветливо кивают мне… Иногда, отец-учитель, мне в дреме кажется, что к моему изголовью слетают две девы, прекрасные как ангелы. Они не похожи на здешних. У них золотистые косы, их кожа белизной напоминает снег… Они целуют меня, называют милым, своим. Я, кажется, и теперь слышу их серебристые голоса, говорящие: «Милый! спеши в край родной!» Горячие поцелуи их жгут меня, кровь кипит у меня в жилах… Отец! Учитель! ты мудр! Объясни же, что это такое! Я стражду, стражду! Ах, отец, отец!

Марк припал лицом к коленям старца. Голос его прервался от рыданий.

Карлос гладил рукою белокурые волосы юноши. Бледные губы его тихо шевелились.

– Судьба! Судьба! – шептал он, покачивая седою головой, и потом добавил: – Успокойся, дитя мое! Сейчас ты поймешь, что значит твоя тоска. Судьба зовет тебя! Успокойся– нам еще о многом нужно говорить. Встань и сядь!

Последние слова Карлос произнес повелительным тоном. Марк опустился на скамью и взглянул на старика. Лицо Карлоса было серьезно, почти строго.

III. Кое-что о прошлом и будущем

– Ты уже знаешь, Марк, – начал старик, – что родина твоя не здесь, а далеко на севере, что тот язык, на котором мы говорим теперь, есть русский; знаешь ты также, что судьба случайно забросила тебя сюда еще в то время, когда ты был пятилетним ребенком, но каким образом пришлось тебе очутиться здесь, кто твои родные, где они живут – обо всем этом я еще не говорил с тобой: я ждал, «когда исполнится полнота времени». Теперь пора пришла…

– Кое-что у меня сохранилось в памяти, – задумчиво проговорил Марк. – Я смутно припоминаю бледное исхудалое лицо, обросшее густою золотистою бородою; впалые глаза, обведенные темными кругами, с тоской устремленные на меня; руку, с до того белою кожею, что сквозь нее синеют жилки, прикасающуюся к моему лбу; тихий шепот…

– Это – твой умирающий отец.

– Я помню также, что я называл его тятей… Как сквозь сон, еще мне припоминаются толпы размахивающих оружием людей, языки пламени, треск горящего дерева, вопли, стоны…

– Ты запомнил, насколько может запомнить ребенок. Когда ты выслушаешь меня, быть может, новые воспоминания воскреснут в – твоей памяти. Однажды, – это было пятнадцать лет тому назад, – в такой же ясный летний день, как теперь, в нашем городе царило необыкновенное оживление: прибыла галера, одержавшая победу над турецким разбойничьим судном. Говорили, что победа стоила венецианцам дорого, что разбойники дрались с дикой храбростью – тем более чести было нашим отважным морякам. В храме Св. Марка был пропет Те Deum[1]. Было привезено множество добычи и само турецкое судно с залитой кровью палубой, иссеченное, но еще годное для плавания. Говорили, что было освобождено более сотни христиан, томившихся в мусульманской неволе – они были гребцами у турок. Знаешь ли, что значит быть гребцом на турецкой галере? Более жестокой пытки нельзя придумать! Прикованный к скамье так коротко, что едва может приподняться, несчастный томится под палубой без света и воздуха, без устали поднимая и опуская тяжелое весло. Удивительно ли, что, как говорили, эти несчастные, когда вырвались на Божий свет, почти обезумели от радости? Радость заразительна, и венецианцы сами радовались не меньше освобожденных, братались с ними, пировали. Я вел тогда такую же затворническую полумонашескую жизнь, как теперь, и, если бы не мой старый слуга Жуан – он умер лет девять назад…

– Я хорошо помню Жуана, – прервал Карлоса Марк. – Высокий старик с седыми усами… Каких только игрушек он мне ни делывал!

– Да, он тебя любил. Так вот, если бы не Жуан, сообщивший мне все то, что я тебе сейчас рассказал, я, пожалуй, и до сих пор не узнал бы о причине шума в нашем городе, и тебе, вероятно, не пришлось бы делить со мной мое одиночество. Рассказав мне о городской новости, Жуан добавил:

– «Только одному из освобожденных не приходится веселиться и радоваться».

– Почему же? – спросил я его.

– «Даже не одному, а двум, потому что с ним находится маленький мальчуган».

– Да объясни ты мне только, в чем дело!

– «Чем объяснять, я лучше сведу тебя, господин мой, к тем несчастным. Они тут недалеко. Я знаю, ты – добрый господин и сжалишься над ними».

Я отговаривался, но он так пристал ко мне, что я наконец согласился. Жуан сказал правду – нам, действительно, пришлось не особенно далеко отойти от дома.

Никогда я не забуду того зрелища, Марк, которое я увидел! Представь себе ясное синее небо; яркое солнце обливает лучами палаццо, богаче, прекраснее которого трудно придумать, смотрится в тихо плещущиеся воды лагуны. Стройные колонны из мрамора и цветных камней возносятся ввысь и ласкают взор своей легкостью и красотой, теплый воздух нежит тело… Благодать! И представь себе теперь, как больно должно сжаться твое сердце, когда ты увидишь, что есть человек, для которого эта благодать является мукой, пыткой. Солнечные лучи, которые обдают тебя теплом, для него источник страданья – они жгут его изнуренное тело; веселый плеск воды заставляет его сильнее чувствовать жажду; какая пытка видеть воду и не иметь возможности освежить каплей воды свои запекшиеся губы! До красоты ли ему палаццо, если страдалец лежит у его входа на мраморной плите, до того нагретой солнцем, что камень жжет.

– «Вот видишь, господин… Правда, несчастный! Те там пируют, а его больного бросили на солнцепеке»… – проговорил Жуан.

– Как ты думаешь, сможем ли мы с тобой вдвоем донести его до нашего дома? – спросил я Жуана.

– «Конечно, сможем! А нет – так я живо достану помощника».

Несмотря на уверенность моего доброго слуги, когда мы попробовали приподнять больного, нам, старикам, сделать это оказалось не под силу. Пришлось искать помощников. Как мы переносили раненого, об этом не буду говорить, скажу только, что скоро он лежал уже на мягком ложе в этой самой комнате, рана его была омыта и перевязана, жажда утолена, и он заснул крепким сном. Мальчик был вымыт, одет, накормлен и напоен.

Этот раненый был твой отец, мальчик – ты. Твой отец болел долго, рана была глубока и опасна, но благодаря хорошему уходу она начала мало-помалу заживать и силы возвратились к больному; рана еще не вполне затянулась, а он уже мог вставать и ходить – правда, слабыми, неверными шагами. Но вполне он никогда не оправился; какой-то тяжкий медленный недуг снедал его. Постоянная тоска виднелась в его глазах. Он похож был на орла, посаженного в клетку.

Я легко выучивался языкам, и мне были знакомы почти все европейские языки, но тот, на котором говорил с тобой отец, был мне не известен. Я попытался выучиться ему, и выучился скорее, чем мой Жилец научился говорить по-итальянски. После этого мы с ним больше сблизились, и, бывало, целые вечера проводили в беседах. Он мне рассказывал о своем прошлом. Он был родом из Москвы и жил вблизи этого города в своем поместье, был женат и, кроме тебя, имел еще дочь Анну – она была года на два младше тебя. Звали его Даниилом, по отцу Степановичем. Его прозвище было – Кречет-Буйтуров.

– Кречет-Буйтуров – это имя знакомо мне. Точно я его когда-то, давно-давно, часто слышал, – задумчиво промолвил Марк.

– Это отзвук детских воспоминаний. Рядом с поместьем твоего отца было поместье младшего брата – Степана.

– Не говорил батюшка, как звали мою мать? – перебил молодой человек.

– Говорил. Ее звали Марьей, по отцу Петровной… Жизнь его текла тихо и мирно. Тогда царствовал, да, кажется, и теперь царствует царь Иван Грозный. Бояре один за другим попадали в опалу, но Даниил Степанович избегал часто показываться при дворе, держался в стороне и мало опасался царской немилости. Тем более неожиданным был гнев царя.

Оклеветал ли его кто-нибудь перед царем, по другой ли причине – неизвестно, но только вышёл царский приказ Даниилу Степановичу: не мешкая покинуть свое поместье и удалиться в дальнюю вотчину, к литовскому рубежу. «А что дальше учинить с тобой, крамольником, о том мы подумаем», – такими неласковыми словами заканчивался приказ. Царская воля – закон. Делать нечего, поднялся Даниил Степанович с давно насиженного гнезда и перебрался со всей семьей в дальнюю сторону. Новая жизнь пошла на новых местах – неспокойная. И день, и ночь приходилось быть на стороже – рубеж близко, а между Литвой и Московией редко когда мир бывал. Однако, как ни береглись, враги застали врасплох. Напали литовцы глубокою ночью, слуг перебили, дом сожгли…

– То-то мне вспоминается шум битвы и треск пожарища, – заметил Марк.

– Сам Даниил Степанович, – продолжал Карлос, – был раненым увезен в плен. Вместе с ним и ты…

– А моя мать, а сестра?

– Что сталось с ними, этого не знал и сам твой отец. На Литву сделали набег крымские татары и тот литвин, в доме которого находился ты с отцом, разделил теперь участь со своим пленником: как тот, так и другой сделались рабами татар. Крымцы продали свой полон в Турцию, и таким образом Даниилу Степановичу выпала на долю тяжкая турецкая неволя. Ты делил вместе с ним все его испытания. Когда он рассказывал, что ему пришлось перенести во время турецкого рабства, сердце обливалось кровью от жалости…

Старик замолк и задумался. Молчал и Марк. Страдальческая тень несчастного Даниила Степановича, казалось, пронеслась над ним в тишине комнаты. Молодой человек заговорил первый:

– Скажи мне, как умер мой отец.

– Учитель! – вскричал Марк.

Тот остановил его знаком.

– Марк! Дитя мое! Я тебя вырастил, я слышал твой младенческий лепет, видел, как впервые в твоих глазах промелькнула уже не детская мысль, я передал тебе те скудные знания, которыми обладаю… Ты – мой ученик, ты – мой сын не по плоти, так по духу, я люблю тебя, как отец сына… Но время разлуки пришло! Мне тяжело, мне больно; не знаю, как я переживу день нашей разлуки, но повторяю, нам надо расстаться – это веление судьбы. Родина зовет тебя. Твоя тоска, твои сны – это ее зов.

– Да, она зовет меня! – воскликнул Марк, – да, она зовет! Но… учитель! У меня не хватит сил расстаться с тобою. Моя тоска пойдет следом за мной и в родную землю: каждый день, каждый час я буду вспоминать о тебе. Отец! Не гони от себя своего сына!

Карлос был растроган. На его глазах блестели слезы.

– Сын мой, сын мой! – я ли гоню тебя! Судьба гонит! Я давно с тайным страхом ждал этого времени, трепетал при мысли, что оно наступает… А теперь уже оно наступило! – горестно воскликнул старец. – Я составил твой гороскоп… Ты дивишься, что при моей опытности, при моих знаниях я могу верить, что судьба человека начертана на звездном небе?.. Друг мой! Слишком холодна была бы наша жизнь, если б мы иногда не позволяли себе верить во что-нибудь такое, что не может быть нами измерено, взвешено, высчитано. Знаешь, такая вера, пожалуй, даже несколько возвышает человека, отличает от животного, которому чуждо все то, что не касается его чисто земных потребностей. Я изучал небесные тела, я понимаю, что Венера, Марс, Сатурн – есть нечто подобное нашей Земле, так же, как она, Совершают

Назад к карточке книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"