Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 80 страниц)

– Побойся Бога! Что ты говоришь? Жалеешь, что не убил человека! – укоризненно, покачав головой, сказал старик Варлаам.

– Максим?!

– Павел!

Такими восклицаниями обменялись вышедший из толпы человек и боярин Белый-Туренин.

– Голубчик! А ведь говорили, что ты погиб в пожарище. Как это мы до сих пор не встретились? Обнимемся, – говорил Павел Степанович, подходя к Златоярову.

Лицо того вдруг омрачилось. Протянутые было для объятия руки опустились.

Белый-Туренин заметил это и побледнел.

– Ты все еще не можешь простить мне «того»? Да, я виновен… Ты прав… Но знал бы ты, сколько страдал я за то! – с тоскою промолвил боярин.

Златояров-Гноровский посмотрел на измученное лицо своего бывшего друга, на его рано поседевшую бороду, подошел и обнял его.

– Твой грех не мне судить… Бог рассудит… Обнимемся, друг.

Павел Степанович сжал его в объятиях.

– Первая радость во все время… – сказал он погодя. – А вторая сейчас будет: знаешь ты, куда запрятали твою невесту?

– Нет! Если б знал!

– Она в монастыре кармелиток… Он недалеко от вотчины Влашемских.

– Вот радость мне – так радость! – бросаясь обнимать приятеля, воскликнул Максим Сергеевич. – Теперь я вырву ее из их когтей. Ну, Афоня, завтра же в путь обратно в Литву! – добавил он, обращаясь к хлопцу, стоявшему за его спиной.

Афоня едва его расслышал. Он смотрел на плачущего над трупом пана Феликса Стефана и жесткое выражение лежало на его лице.

За истекшее время Афоня изменился до неузнаваемости. Теперь это уже не был робкий, слабый мальчик – это был молодой парень, видавший виды, способный постоять за себя.

Своему господину Афоня ответил не сразу.

– Добрый пан! Позволь мне не ехать с тобой.

– Что так? – удивился Златояров.

– Мне прежде надо отплатить за отца вон тому, – сказал парень, указывая на Стефана.

– А! Ну что ж, твое дело! Оставайся с Богом.

В то время как у Павла Степановича происходил разговор с Максимом Сергеевичем, князь Щербинин беседовал с Никитой.

– Ты как здесь очутился, Микита? Я думал, ты в Москве с женой.

– Нет у меня жены, боярин.

– Умерла? Неужели?

– Да, померла, – глухо ответил бывший кабальный, не глядя на князя.

– Кто думать мог! Такая молодая… Царство ей небесное! Ты ведь с нею счастливо жил, кажись?

– Да, счастливо, – нехотя отвечал Медведь.

– Значит, с горя из Москвы ушел?

– С горя, княже, с великого горя! – воскликнул Никита.

– Сбежал мне на благо: не случись тебя сегодня здесь, верно, не быть мне уже в живых: зарубил бы он меня, ей-ей! Ведь уж и саблю занес. Спасибо тебе – жизнь мне спас. Век буду за тебя Бога молить с женой своей вместе.

Никита слушал и то бледнел, то краснел.

– Полно, княже… – смущенно пробормотал он.

– Как полно? Наградить тебя надо. Чего хочешь? Денег? Земли? Иного…

– Ничего мне не надо.

– Да ведь за дело даю, не из милости. Чего же не берешь?

– Если хочешь мне добро сделать, то… – с волнением промолвил Медведь и вдруг бухнулся на колени перед князем. – То сними с души моей один тяжкий грех… Прости… Ведь я тогда, на охоте, батюшку твоего, Фому Фомича… к медведю в лапы…

Князь Щербинин вздрогнул, побледнел и закрыл рукою Никите рот.

– Ладно… Понимаю… Не досказывай… Прощаю… Бог тебя простил бы… – взволнованно проговорил он.

– Спасибо, княже! Все на сердце легче, – сказал Медведь, поднимаясь с колен.

– Бог простит, Бог простит… – бормотал Алексей Фомич, отходя от него.

Никита посмотрел ему вслед и пробормотал:

– Словно гора с плеч свалилась – простил.

Стефан по-прежнему сидел над трупом Гонорового, но уже не плакал. Он угрюмо смотрел на Никиту и шептал:

– Погоди же! Отплачу!

Толпа любопытных вокруг тела «бешеного пана», вначале густая, мало-помалу начинала редеть. Стефан поднялся с земли.

– Помогите, добрые люди, зарыть покойника, – промолвил он.

На него поглядели косо, и никто не шевельнулся.

– Помогите… – повторил Лис.

Маленький старичок и Никита подошли к нему.

– Погребем его, – сказал Варлаам.

– Коли хочешь, я подсоблю, – промолвил Медведь.

– Спасибо тебе, добрый человек, – проговорил Стефан, обратись к старику. – А от тебя помощи не приму! – кинул он Никите, злобно смотря на него.

– Как хочешь!.. Я тебе не со зла, а по-христиански… Не хочешь – твое дело, – молвил Медведь и отошел.

XXVI. Неповинные жертвы

– Матушка! Ты все тоскуешь. Перестань, родная! Выпьем чашу нашу… Примем венец мученический! – и красавец юноша, сам бледный от волнения, наклонился к матери и целует ее.

Этот юноша – царь Феодор, свергнутый с престола, запертый в бывшем доме бояр Годуновых вместе с матерью, царицей Марьей Григорьевной, и сестрою Ксенией.

– Ах, Федя! Тяжко! Душа болит… Не за себя, а за вас! – как стон вырывается из уст царицы.

– Божья воля, Божья воля! – шепчет Ксения, обнимая мать, и слезы блестят в ее чудных очах.

Да, конечно, только Божья воля могла бросить в темницу царя многомиллионного народа. О, этот ужасный день 1 июня! Москва, казалось, была такою спокойною, тихой. Ничто не предвещало бури. Юный царь верил этому спокойствию.

«Что значит какой-нибудь расстрига, если меня любит мой народ? Мой верный народ защитит меня!» – думал в тот день царь, стоя у одного из окон своего дворца и смотря, как по залитым солнцем улицам города тянутся возы, едут на конях и пешью идут разные люди – важные бояре и оборвыши-смерды, все спокойные, занятые делом.

Вдруг вбегает боярин.

– Царь! Красносельцы изменили! Валят в Москву!

– Может ли быть? – шепчет растерявшийся царь. Но потом в нем просыпается энергия.

– Послать рать на мятежников!

И снова он спокоен: войско разобьет мятежников, и все будет кончено.

Проходит час, другой – и улицы Москвы уже не тихи и мирны. Толпы чем попало вооруженного люда валят, гудят.

– Да здравствует царь Димитрий! Прочь Годуновых! Прочь семя татарское! – слышит царь яростные крики.

Он растерян, он в ужасе. Мать и сестра плачут у него на груди.

– Бояре! Бояре! – кричит он. Но никто не приходит на зов.

И вот топот многих ног. Потные, раскрасневшиеся бородатые лица. Их – его, мать, сестру – схватывают, выталкивают из дворца, запирают в прежний дом Годуновых.

Бывший царь – теперь узник.

Вспоминает пережитое Феодор, окидывает грустным взглядом стены дома-тюрьмы, и что-то клокочет в его груди. Он знает, что еще миг – и он заплачет, как плачут мать и сестра.

– Бога ради! Успокойтесь… Не надо слез… Не надрывайте и без того страждущую душу! – вскричал царевич и заходил по комнате, чтобы чем-нибудь унять свое волнение.

– Федя! Который день мы взаперти? – спросила царица.

– Десятый, матушка.

– Только десятый, а кажется, месяцы прошли! – воскликнула Ксения.

– Да, день – что месяц… О-ох! Боже мой, Боже! И за что такая напасть? – с глубоким вздохом промолвила Марья Григорьевна.

– Что это? Опять Москва шумит! – крикнул Феодор, подбегая к окну.

Взглянул он туда и побледнел.

– Матушка! Пробил наш час! – проговорил он дрожащим голосом, подойдя к царице. – Народ бежит к дому!

– Ко мне, дети! Обнимемся в последний раз! – проговорила Марья Григорьевна.

Слез уже нет на ее глазах. Она полна величавого спокойствия.

– Примем бестрепетно венец мученический! – торжественно сказал Феодор, опустившись на скамью рядом с царицей и обнимая мать.

Ксения спрятала лицо на груди матери и громко рыдала.

– Идут! Идут! – громко вскрикнула она, слыша в сенях топот нескольких ног.

– Готовьтесь, дети! – говорит Марья Григорьевна. Трое стрельцов и за ними Голицын, Мосальский, Молчанов, Шерефединов вошли в комнату…

– Митька! Куда это народ бежит? – спрашивает какой-то оборвыш другого такого же.

– А к дому Годуновых, сказывают. Бежим!

– Что там приключилось такое? – уже на бегу спрашивает первый.

– Сказывают, туда бояре пошли со стрельцами… Говорят… – И Митька, наклонясь к уху приятеля, что-то шепнул.

– Ай-ай! – всплеснул тот руками. – Да неуж ли! Экое дело грешное! Одначе бежим. Узнаем, правда ль. Ай-ай! Грех великий!

Перед домом Годуновых толпа глухо гудит. У большинства лица бледны. Все как-то тревожно настроены и почему-то избегают смотреть в глаза друг другу.

Фигура Молчанова показывается на крыльце. Это курчавый человек, со смуглым лицом, с быстро бегающими впалыми глазами.

– Что собрались, люди? – спрашивает он толпу. – Слышали уж, верно?

– Что? – гудит в толпе.

– Да что Марья Годунова с сыном Федькой отравили себя ядом. Одна Ксения жива – убоялась губить душу.

Сдержанное «Ах!» проносится в толпе, и потом ни звука.

Вдруг громкий возглас нарушил гробовое молчание.

– Душегубы! Загубили неповинных!

И какой-то человек протискивается сквозь толпу к крыльцу. Его руки сжаты в кулаки, глаза горят. Он хочет кинуться на Молчанова.

– Крамольник! Изменник царю Димитрию! Расправьтесь! – громовым голосом крикнул Молчанов.

Сперва на плечо «крамольника» нерешительно опускается пара рук, там другая – и вдруг целый десяток кулаков опускается на его голову. Миг – и его, поверженного на землю, бьют, топчут ногами сотни людей. Скоро из «крамольника» образовалась кровавая масса, в которой никто не признал бы, конечно, бывшего царского истопника Ивана Безземельного.

XXVII. Въезд

20 июня 1605 года – день въезда Лжецаревича – была прекрасная погода.

Уже с утра народ толпился на улицах.

Кровли домов, городские стены, колокольни все были покрыты любопытными.

Все ждали напряженно.

– Скоро?

– Говорят, что…

– Скорей бы! Смерть охота повидать его, милостивца! Говорят, ликом схож он с царем Иваном, с батюшкой своим.

– Не видал. А слыхал, будто так…

Такие разговоры слышались среди народа. Вдруг все смолкло.

– Едет! – пронеслось в толпе восклицание и замерло.

Лжецаревич въезжал пышно.

Впереди всех ехали поляки, блестя латами и шлемами, звуча – если то были гусары – крыльями, сверкая усыпанным драгоценными камнями нарядом, если они были в национальном платье; за ними литаврщики, после трубачи, копейщики… Вон богато одетые слуги ведут под уздцы шестерку коней, попарно запряженных в золотые колесницы. Усыпанные искрами алмазов хохолки на холке коней так и сверкают…

За ними белые, вороные, караковые, в яблоках кони верховые. После – барабанщики, стройные ряды русских сподвижников Лжецаревича, духовенство, блистающее парчовыми ризами…

И вот на белом коне Лжецаревич, теперь уже Лжецарь. Одежда его блещет золотом, ожерелье сверкает[51]. Далее литовцы, казаки, стрельцы.

Все падает ниц, повергается во прах перед Лжедимитрием.

– Здрав будь многие лета, царь-государь! Солнышко наше! – гремит в народе.

Лжецарь величаво кивает, а в уме его проносится: «Ну теперь я действительно царь!»

Вдруг точно с неба сорвался и упал вихрь. Тучи мелкой пыли слепят глаза. Кони взвиваются на дыбы, всадники едва удерживаются в седле. Сам Лжецарь покачнулся, ослепленный, полузадушенный.

«Не быть добру», – думает суеверный народ.

Но снова все тихо. По-прежнему сияет солнце, по-прежнему в чинном порядке, сверкая и шумя, движется шествие. Снова неумолчные клики:

– Здравствуй, солнышко наше, царь Димитрий Иваныч!

XXVIII. На пиру

У царя Димитрия был пир. Это далеко не было новостью для москвичей: редкий день проходил без царского пированья, без какой-нибудь забавы.

Бывало, они слушали гремевшую среди ночной тишины польскую музыку и вздыхали слегка.

«Гм… Что-то царь часто веселится! Ну, да известно – это так, пока, пройдет время и остепенится», – думали они.

Но день проходил за днем, а пиры, забавы, часто такие, которые считались нечестивыми, продолжались, и лица москвичей становились все угрюмее, задумчивее.

– Ктой-то это среди ночи на улице песни горланит? – спрашивал, бывало, пробужденный шумом и гамом от сна какой-нибудь купец или боярин.

– А это хмельные ляхи из дворца государева едут, – ответят холопы.

– Ишь, вопят, проклятые! Удержу на них нет! Пора бы им из Москвы восвояси… – недовольно ворчит потревоженный.

«Пора бы поганым восвояси», – все чаще подумывали мирные граждане. Но поляки, по-видимому, не думали уезжать. Напротив, их все более набивалось в Москву; они пировали, бесчинствовали, оскорбляли москвитян, позорили их жен. Не было над ними суда – они делали что хотели: царь все прощал им, своим сподвижникам. Московцы терпели и молчали, но что-то начинало закипать в их груди.

А царь забавлялся, царь пировал, ласкал поляков.

Вот и сегодня, сидя за пиром, он явно выказывал предпочтение ляхам перед боярами, говорил больше с ними, чем с русскими, хвалил их доблесть, обычаи, и сам, к довершению всего, одет был в польское платье. Бояре угрюмились, но терпели.

«Царь ведь… Его воля…» – думали они. Вино лилось рекой. Пожалуй, никогда ни прежде, ни после царствования Лжедимитрия не выпивалось столько вина в Москве, как в это время. Ляхи умели попить, умели попить и русские, не отставал ни от тех, ни от других и Лжецарь.

Польская музыка, гремевшая во время пира, только что перестала играть. Слышен был гул голосов, смех, громкие шутки. Царский пир превращался в оргию.

– Что за обычай у вас, у москалей, прятать женщин? То ли дело, если б на этом пире да были красотки! – громко сказал какой-то изрядно захмелевший лях.

– Твоя правда! Было б повеселей, – поддержали его товарищи.

– Царь! Прикажи привести женщин, – нагло заметил первый поляк.

Димитрий был изрядно захмелевши. Его лицо покраснело и лоснилось, тусклые глаза оживились.

– А что ж! Отчего же и не позвать. Гей! Кто-нибудь! Приведите сюда женщин – ну, там жен купеческих либо опальных бояр… Живо! А мне… Ксению! – крикнул пьяным голосом Лжецарь.

– Царь, царь! Не дело ты затеял, – сказал сидевший неподалеку от него Белый-Туренин.

– Да! Не гоже! – поддержал его Петр Басманов. Бояре глухо роптали.

– А ну вас! Все в советники лезут! Живо исполнить, что я сказал! – крикнул Лжедимитрий и стукнул кулаком по столу.

Павел Степанович только пожал плечами и тяжело вздохнул.

Скоро в палату робко вошла толпа женщин, бледных, дрожащих, испуганных.

– А-а! К нам, москальки-красавицы! Будем вино пить… Авось, вы нас полюбите. Садитесь, – заговорили поляки и загремели скамьями.

Женщины покорно сели рядом с панами. У многих из них на глазах блестели слезы.

– А где… моя? – спросил Лжецарь. – А-а! Вот она! И он поднял глаза на стоявшую перед ним с опущенною головой Ксению.

– Дай взглянуть на тебя, красавица… – пробормотал Лжедимитрий.

Ксения не поднимала головы.

Один из бояр-приспешников, хмельной, взял ее за подбородок и повернул лицо царевны к самозванцу.

– А? Какова девка, хе-хе? – пробурчал он.

Яркая краска залила щеки царевны.

– Не смей! Не смей! Холоп! – крикнула она не своим голосом, потом повернулась к самозванцу: – Убей лучше!.. Зачем мучишь?..

Лжецарь побледнел. Хмель как будто разом соскочил с него.

Боярин залился пьяным смехом.

– Хе-хе! Осерчала! Дай я тебя приласкаю!

И он снова поднес грязную ладонь к ее лицу. В глазах самозванца сверкнул гнев.

– Прочь, раб подлый! – с силою оттолкнув пьяного нахала, крикнул он, потом поднялся и низко поклонился Ксении.

– Прости, царевна! – тихо сказал он и тотчас же отдал приказ: – Увести!

После с угрюмым лицом опустился он на свое место. Он окинул взглядом пиршество. Пьяные, красные лица панов, бледные дрожащие женщины… Хохот и слезы… Остатки разлитого вина на скатерти… Шум, гам…

Точно судорога прошла по его лицу.

– Отправить по домам женщин! – прозвенел его голос.

– Э! Царь! Что так скоро? Мы… – начал какой-то пан.

– Молчать! – прокатился грозный окрик Лжецаря. – Пир кончен!

И он поднялся из-за стола при общем безмолвии.

XXIX. Лжецарь и царевна

Смеркается.

Бледная и задумчивая девушка одна в низкой душной палате. Кто бы узнал в ней царевну Ксению! Но она все же прекрасна, как и в счастливые дни, пожалуй, даже еще прекраснее, чем тогда. Горе согнало с ее щек яркий румянец, но бледность делает красоту ее возвышеннее, большие глаза, обведенные синеватым кольцом, кажутся от этого еще больше, а слезы сообщают взгляду неотразимую прелесть.

Душа Ксении полна горем, почти отчаянием.

– Господи! Смерти, только смерти прошу я у тебя! – шепчут ее побледневшие губы.

Но, чу! Кто идет? Шум шагов все близится. Может быть, идущие несут ей смерть? Хоть бы так!

И несчастная царевна почти радостно крестится.

Широко распахнулись, двери. Два немецких рейтера стали по бокам в проходе и замерли, держа перед собою алебарды.

Тихие шаги, звон алебард во время отдания чести, и входит… – царевна не верит глазам – входит он, новый царь.

Двери бесшумно затворились за ним.

Царевна не встала, не шевельнулась, только смотрит на него полуиспуганно, полуизумленно.

– Царевна, прости… я виноват перед тобою, – тихо проговорил Лжецарь, низко кланяясь.

В его голосе слышатся мягкие нотки. Странно действует на Ксению этот мягкий, ласковый голос. Она столько видела за последнее время унижений, оскорблений, столько выстрадала… И ни одного, ни одного сочувственного слова! Удивительно ли, что голос самозванца заставил сильнее забиться ее сердце? Она плачет. Но это уже не прежние слезы отчаяния, это – облегчающие слезы.

Он сел рядом с нею на скамью, взял ее руку. Ксения хочет отдернуть руку – ведь это он, убийца ее матери, брата, похититель престола – и не может, у ней сил не хватает. «Ласки, ласки! – дрожит в ее сердце какой-то неведомый голос. – Хоть от кого, хоть от зверя!»

Снова ласкающий, берущий за сердце голос:

– Ты плачешь, царевна? Ты страдаешь? Я – виновник? Да? Клянешь меня? Прости! Я не так виновен. Можно все исправить.

«Верни мне мать, брата, злодей!» – хочет крикнуть Ксения и не кричит, а шепчет: «Бог тебе судья!»

– Царевна! Твой отец, подобно мне, поднялся из ничтожества на высоту и был хорошим царем. Отец твой многое сделал – я превзойду его! Царевна! У меня в голове таятся великие думы. Мой путь будет труден, и мне нужно добрую пособницу. Ксения! Раздели со мной мои труды, мои великие печали и великие радости, будь мне женой.

Царевна изумленно взглянула на него.

– Быть может, ты слышала, что я хотел жениться на полячке Марине. Гордая, умная, она казалась мне подходящей женой для царя, но и только – сердце мое не лежало к ней. И вот я увидел тебя. Я давно слышал о твоей красоте, но ты превзошла всякие мои ожидания, не раз слышал я и о твоем уме… Я полюбил тебя, Ксения, с первого взгляда! Что мне Марина! Я не женюсь на ней, хоть пусть Сигизмунд объявит мне войну… Ксения! Знаешь ли ты, что такое любовь?

И он заговорил о любви, – какое это блаженство, какое страдание. Голос его то повышался, то замирал до шепота.

Царевна молча слушала его, прикрыв лицо одною рукой – другую держал самозванец. Она слушала, и сердце ее трепетно билось. Да, она знала, что такое любовь. Она испытала ее муки, ее блаженство. Образ юного умершего королевича, ангела и лицом и душою, предстал перед нею. Эта любовь была единственным светлым пятном на унылом фоне ее затворнической жизни. Но свет мелькнул и погас. За ним была сплошная тьма.

А речь самозванца становилась все оживленнее, он все крепче жал ее руку.

Ей было приятно и от слов любви, и от этого пожатия. Какая-то истома, нега охватывала ее. Сердце билось неровно, и что-то в глубине души настойчиво требовало: «Счастья! Счастья!»

Вдруг Лжецарь умолк. Ксения отняла руку и взглянула на него.

Не нее смотрела пара тусклых глаз, подернутых страстною дымкой; дрожащая сладострастная улыбка растягивала губы, от бледного безобразного лица веяло животною похотью.

Царевна вырвала руку и отшатнулась.

– Прочь! Прочь! Душегуб! – воскликнула она, задрожав; вскочила с лавки и отбежала в дальний угол комнаты.

– А, так ты? – вскричал самозванец и бросился к ней.

– Прочь! Не подходи! – кричала Ксения, прижавшись к стене.

– Чего там прочь! Не хотела добром – силой возьму… – грубо проговорил Лжецарь, и ее нежные руки хрустнули, сжатые его сильными пальцами.

XXX. Два медведя

Стефан-Лис, приехав в Москву вместе с другими ляхами, казалось, совершенно забыл о недавней кончине своего господина; он вел разгульную жизнь, подобрав себе человек двадцать добрых приятелей из ляхов же. Деньгам у него не было перевода; откуда он добыл их – этого никто не знал, да мало кто о том и заботился, а только старался покороче сблизиться со щедрым и богатым приятелем. По временам Стефан куда-то пропадал и возвращался обыкновенно в мрачном настроении духа. Только один раз он вернулся веселым.

– Что ты сегодня такой? – спросили его.

– Нашел того, кого мне нужно, – уклончиво ответил он.

Через несколько дней он купил за дорогую цену медведя и поставил клетку с ним у себя на дворе.

– Зачем это тебе? – спрашивали приятели.

– Может, царю, подарю, благо он охотник до медвежьей травли, а то себе оставим, позабавимся.

Кормить он стал зверя исключительно мясом, потом вдруг прекратил давать корм совсем дня три, затем опять покормил день и снова выдержал голодным.

Так он довел медведя до того, что у голодного зверя глаза кровью наливались, едва он замечал вблизи себя живое существо – человека или животное – безразлично.

Видя это, Стефан с довольным видом потирал руки.

– Потешу я вас, приятели, если вы мне поможете, – сказал он однажды за приятельской пирушкой.

– Рады помочь. Что такое?

– Есть москаль один силы непомерной… Так вот, хотелось бы посмотреть, как он с медведем сладит.

– Мы-то причем?

– Да дело в том, что москаль этот по доброй воле нас не пойдет потешать. Надо бы его силком затащить. Человек десяток надо – меньше с ним не сладят.

– Это можно. А не влетит за такую потеху?

– Ну вот! Нам, ляхам, да влетит! Кажется, мы не в Варшаве, а в Москве при царе Димитрии.

– Что ж, ладно. Поможем, – ответили приятели. Несколько дней спустя москаль уже был пойман и лежал, скрученный веревками, посредине двора Стефана.

Этот москаль был Никита-Медведь, пришедший вместе с войском Лжецаря в Москву и разысканный Стефаном.

Никиту схватили вечером, и он целую ночь пролежал на дворе. Он никак не мог сообразить, куда он попал. На него напали врасплох, пользуясь темнотой, скрутили, притащили сюда и бросили. Он пытался развязать или разорвать свои узы, но ни того, ни другого не мог сделать.

Только что взошло солнце, когда его развязали. Перед тем он подумывал, что, когда его развяжут, он задаст обидчикам хорошего гону, но его обезоружил ласковый голос развязывавшего – кто это был, он не видел, потому что лежал лицом к земле:

– Ошибкой тебя схватили… Уж ты не сердись… Я тебя сейчас развяжу…

Веревки были перерезаны. Когда пленник поднялся с земли, развязавший уже успел уйти.

Никита осмотрелся. Он находился посреди небольшого двора, окруженного крепким частоколом; направо находилось нечто похожее на клетку, и в ней кто-то копошился. Из-за частокола выглядывали головы, и среди них он увидал одну знакомую. Он напряг память, желая вспомнить, кто это был, и скоро узнал слугу «бешеного» пана.

«Какую-нибудь пакость против меня задумал устроить, вражий сын», – подумал Никита.

Дверь клетки приподнялась с помощью веревки, и что-то неуклюжее, косматое выпрыгнуло оттуда и зарычало.

«Медведем затравить хочет», – мелькнуло в голове силача.

– Посмотрим, так ли справишься с ним, как с моим господином? Ну-ка, схватись! – насмешливо крикнул с частокола Стефан.

– Авось, они с медведем понюхаются да и драться не станут: москаль ведь медведю свой брат! – пошутил кто-то из ляхов.

Никита не отвечал на насмешки. Он поспешно снял с себя кафтан и обернул им левую руку до локтя, оставив свободными только пальцы, и стал спокойно ждать.

Медведь, рыча, приближался. Немного не дойдя до парня, он поднялся на задние лапы, и помахивая перед мордой передними, переваливаясь, пошел на «москаля».

Никита не трогался с места. Горячее дыхание зверя пахнуло ему в лицо, пасть открылась с глухим ревом. В один миг левая рука «москаля» была уже в пасти медведя, а правая, как молотом колотила зверя по голове. Зверь как-то весь встряхнулся. Страшные лапы опустились на плечи борца. Никита зашатался, но устоял.

Зверь и человек стояли теперь грудь к груди. Зверь рвал тело когтями, куски мяса падали на землю вместе с лохмотьями белой рубахи, и, взамен той, на теле, казалось, появлялась новая, ярко-красная – обнаженное, кровавое мясо; человек теперь упирался медведю в горло правою рукой, а левою что-то рвал в его пасти; струйки крови стекали с нижней челюсти медведя. Лица Никиты нельзя было узнать – это была какая-то синевато-багровая маска, по которой тянулись вздувшиеся жилы. Ляхи-зрители сперва замерли от изумления, потом заговорили:

– Молодец, москаль! Ай-да москаль! Слава москалю! – кричали эти в сущности не злые, но легкомысленные люди, уважавшие силу и смелость.

– Подождите еще хвалить! – лепетал Стефан с бледным, искаженным злобою лицом.

Вдруг все ляхи гаркнули:

– Виват, москаль!

Они видели, как медведь зашатался, завыл и рухнул на землю, а левая рука Никиты держала красный вырванный язык зверя. Но вряд ли боец слышал эти восторженные клики. Он, тяжело дыша, обвел ляхов помутившимся взглядом, зашатался, схватился за грудь и упал на труп медведя. Кровь хлынула у него изо рта.

– Прими, Боже, дух мой! – пробормотал он.

Когда ляхи, перебравшись через частокол, подбежали к нему, он был уже мертв.

Месть Стефана совершилась, но он не был доволен ею: она послужила к новому торжеству «москаля», хоть и убила его. Лис с ненавистью смотрел на мертвое лицо Никиты и жалел, что теперь уже нельзя отомстить более тонко.

– Стефан, сегодня вечером пирушка у Яна… Придешь? – спросил кто-то из приятелей.

– Приду, – угрюмо ответил Лис.

Но прийти ему не удалось. Когда он вечером пробирался по улице к дому, где жил Ян, чья-то рука сжала ему горло, и острый нож по самую рукоять вонзился в его грудь.

– Это тебе за моего батьку! – в то же время промолвил молодой, звенящий от гнева голос.

Стефан упал, как подкошенный. Мститель попробовал рукою его холодеющий лоб и отошел.

– Ну, теперь можно мне и в Литву к моему господину, – пробормотал он.

Этот мститель был Афонька.

XXXI. С боя взял

– А что, батюшка, как со свадьбой? Скоро ли? – спросил однажды Константин отца.

– Ну, брат, твоя свадьба, может, и мимо еще проедет, – угрюмо отвечал старик: он был в дурном расположении духа с самого вступления на престол Лжецаря.

– Да как же так, батюшка?! – воскликнул сын.

– Чванный что-то стал от меня морду воротить: я, вишь, не в милости у нынешнего якобы царя, на поклон к нему не пошел.

– Я съезжу узнать к Парамону Парамоновичу.

– Что ж, съезди.

Константин живо собрался. По дороге к дому Чванного он, размышляя, пришел к заключению, что отцовское предположение, пожалуй, справедливо. Недаром на последних свиданиях Пелагеюшка выглядела грустной, а глаза у ней были наплаканы. Он допытывался, она не говорила – тревожить не хотела. Что-то есть!

Под влиянием таких дум Константин сидел на седле, как на горячих угольях.

Чванный встретил его довольно сухо.

– Что скажешь? Да живей – я во дворец сбираюсь; царь сегодня на травлю едет, и я с ним.

– Правда ль, что ты отдумал дочку за меня выдавать? – выпалил молодой боярин.

– Есть грех!

– Да как же это ты так? Сговорил, и на! На попятный.

– Я не враг своей дочке, и что за мед выдавать ее за такого, которому ходу не будет? Вы, Двудесятины, в опале у царя, и сами виноваты – чего не ехали на поклон к нему? Спесивы некстати.

– Уж ладно, ладно, не толкуй! Хорош гусь – слова не держишь! – грубо заговорил раздраженный Константин и на минуту задумался. Вдруг он хлопнул себя по лбу и просиял.

– Ах, я дурачина! И забыл совсем! – пробормотал он.

Чванный что-то ворчал, но Константин его перебил.

– А вот я и в немилости, а пойду царю на тебя жаловаться – велит он тебе за меня дочь отдать!

– Сделай милость! Иди. Не хочешь ли, подвезу? – насмешливо заметил Чванный.

– Рад буду.

– А и в самом деле! Хоть посмеемся вдоволь. Ну, однако, мне пора.

– И мне тоже. Так добром не хочешь?

– Нет, уж поезжай к царю, пожалуйста! – хихикая, говорил Парамон Парамонович.

– Поеду, будь спокоен!

Когда Константин Лазаревич добрался до дворца, у крыльца стояло немало народу. Он протиснулся вперед и стал ждать выхода.

Скоро потянулись разные дворовые чины, между ними шел и Чванный, потом появился царь. Все пало ниц, земно кланяясь. Поклонился, как требовалось, и Двудесятин, но поторопился подняться и остановил Лжецаря возгласом:

– Смилуйся!

Чванный, видя Двудесятина исполняющим свое намеренье, не знал, смеяться ему или робеть. Лжецарь обернулся:

– Что тебе?

– Ты мне милостей сулил когда-то, царь-государь.

– Я? Тебе? Постой, что-то лицо твое мне, в самом деле, знакомо. Где я тебя видел?

– А под Новгородом-Северским… Я тогда лестницу приставил и первый…

– Ах, помню, помню! Точно сулил милостей, и за дело – молодец ты! Ну, чего же ты хочешь? Да встань с колен!

Константин поднялся.

– Есть, царь-государь, у тебя боярин, Парамоном Парамонычем звать его, прозвище Чванный.

– Знаю, кажется, есть… Ну?

– Вон он стоит… Сосватал я у него за себя дочку, и все было слажено, а теперь он на попятный – вы, говорит, не в милости у царя Димитрия Иваныча, за опального что за мед дочь выдавать. Прикажи выдать, царь-батюшка!

– Ха-ха-ха! Вот просьба! Что ж, любишь, знать, больно свою невесту?

– Страсть как!

– Ну, мы это устроим. Поди-ка сюда, – поманил он пальцем Чванного.

Тот подошел с низкими поклонами.

– Через неделю чтоб твоя дочка была повенчана с ним вот. Да не думай, что Двудесятины в опале – один этот побольше стоит, чем пяток таких, как ты, которые тем только и ведомы стали, что легко от царя Феодора отпали. Могу ли я на таких надеяться? А на него положился бы без опаски…

И Лжецарь отошел. Чванный стоял некоторое время с раскрытым от изумления ртом. Немало были изумлены и другие бояре – такая долгая беседа царя с лицом не чиновным да еще на улице казалась им как будто несколько даже непристойной, унизительной для царского величия.

Через неделю отпраздновали свадьбу.

– Ну, Пелагеюшка, – говорил Константин, обнимая после венца молодую жену, – с боя я тебя взял.

XXXII. Неожиданный приезд

Мы опять в Литве, в поместье Влашемских. Пани Юзефа сидит за работой. Лицо ее по обыкновению, строго и холодно.

Пан Самуил медленно бродит по комнате.

Вошел отец Пий. На лице его непривычное волнение.

– Дочь моя и сын мой! Я должен сообщить вам очень неприятное известие…

Пани Юзефа вопросительно смотрит на него. Лицо пана Самуила принимает испуганное выражение.

– Ваша дочь Анджелика… Вы знаете, она находилась тут неподалеку в монастыре, у благочестивых сестер…

– Я ничего не знал! Я бы уже давно съездил к ней… – вскричал пан Самуил.

Пани Юзефа сделала нетерпеливый жест.

– Она, ваша дочь, похищена! – взволнованно промолвил паяер.

– Как?

– Может ли быть?!

– Когда она гуляла в монастырской роще с молодой послушницей, напали неизвестные люди, схватили ее и увезли. Послушница от испуга едва имела сил добежать до обители.