Текст книги "Сборник "Исторические романы". Компиляция. кн.1-6"

Автор книги: Николай Алексеев-Кунгурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 80 страниц)

– Так, значит, шабаш ему скоро?

– Бог про то знает, а только встряска будет добрая.

– Так. Ну прощай, здрав будь!

И Никита вышел.

Осенний вечер был темен, но Никита хорошо знал дорогу и не боялся запутаться. Он шел быстро, почти бежал. Какое-то смутное беспокойство овладело им еще в ту пору, когда он сидел у Ивана Безземельного. Теперь это чувство еще более усилилось.

«Господи! Уж не дом ли горит? – думал Никита. – С чего не то тоска, не то Бог знает что напало?»

И он все подбавлял шагу.

Но вот, теперь уже недалеко. Никита смутно различает очертания своей лачуги.

Вдруг он замедлил шаги и прислушался: ему показалось, что он слышит голос жены. Стараясь ступать как можно тише, он подошел совсем близко к дому.

На покривившемся убогом крылечке своей лачуги он неясно различил фигуру своей жены Любы, слабо освещенную фонарем, который она держала в руке.

Того, с кем она говорила, нельзя было разглядеть; чуть виднелся только край красной рубахи и кусок овчины, очевидно, накинутой на плечи.

Теперь Никита отчетливо слышал все, что они говорили.

– Когда ж ты придешь, соколик?

– А вот как твоего Медведя дома не будет, так и приду, – отвечал мужской голос, в котором Никита узнал голос своего соседа Яшки.

– Ах, уж этот Медведь постылый! – воскликнула Люба.

– А ведь тож, поди, люб тебе был прежде?

– Никогда он мне люб не был. Так, дурость какая-то на меня вспала, вот и повенчалась с ним.

– Ну, прощай, Любушка! – Не ровен час, он еще вернется да застанет, костей тогда не соберешь.

– Вот еще его, дурака, бояться! Сказала бы, что зашел ты кваску попить к нему, да его дома не застал, ну со мной и посидел, поджидал его. А попробовал бы заговорить, то я его так бы пробрала, что он своих не узнал!

– Ха-ха! Ты строгая!

– У-у, какая! Только с ним, а не с тобой, ласковый мой.

До слуха Никиты донесся звук поцелуя.

– Прощай! Гони его-то скорей! Опять потешимся! – несся уже из темноты голос Яшки.

– Прогоню! Не дам засиживаться, – ответила Люба, и свет померк: она вошла в сени.

Никита, слушая, едва верил своим ушам. Ему казалось, что это – или сон, или наважденье лукавого. От изумленья на него напал столбняк; он не мог двинуться с места и напряженно вслушивался. А слова – страшные слова – звучали и, как камни, били его в сердце.

И это говорит Люба, его жена, та Люба, для которой он в былое время не задумался взять тяжкий грех на душу, для которой всегда он был послушнее самого забитого холопа! Еще вчера, даже сегодня утром, она ласкалась к нему, говорила, что любит его еще сильней, чем прежде любила, и вдруг…

Было от чего потеряться Никите!

И вот уж и Люба ушла с крыльца, и шаги Яшки замолкли вдали, а он все еще стоял по-прежнему, как прикованный, все еще не мог стряхнуть насевшую на него тяжесть.

Он сбросил шапку, осенний холодный ветер обдул его голову. Никита вышел из своего оцепенения и поплелся к крыльцу.

Дверь была заперта. Он стукнул. Послышались торопливые легкие шаги Любы.

VI. Медвежья расправа

Люба встретила мужа очень приветливо.

– Ах вот и ты, ласковый мой! А я ждала тебя, за работой сидючи, да и вздремнула, ха-ха! Лучина это потрескивает, тихо так… Ты уж не серчай на женку свою, что не так скоро отворила.

Никита ничего не ответил ей, прошел в избу, скинул кожух и опустился на лавку.

– Чего долго не шел? Соскучилась я по тебе страсть! – говорила Люба.

Он не мог говорить от волнения, сидел бледный и тяжело дышал.

Она села к нему на колени, обвила его шею руками, любовно засматривала ему в глаза.

– Никто не был? – вымолвил он, наконец, через силу.

– Никто! – быстро ответила она. – Да и кому ж быть? Разве я пущу кого-нибудь без тебя? Тут все народ такой озорной…

– Озорной, говоришь?

– Ну да… Пристают все, – ответила Люба и улыбнулась; ее мелкие хищные зубы так и сверкнули молочной белизной.

В его груди поднималось бешенство.

«Змея!» – думал он про себя. Но он сидел, опустив руки, в то время, когда ему хотелось задушить ее, отвечал поцелуями на ее поцелуи. Хитрая, красивая змейка связывала своими кольцами сильного медведя.

Никита дышал все тяжелее.

– Пристают? Ребра переломаю! – свирепо сказал он и стукнул своим мохнатым огромным кулаком по столу так, что доска треснула.

– Чего ты? – весело расхохоталась Люба. – Всех, которые ко мне пристают, разве перебьешь?

– Много, знать, их?

– И-и как много!

– И Яшка пристает?

Люба пристально посмотрела на мужа.

– Нет, он не озорной… Нет, он не пристает, – медленно проговорила она. – А что ты вспомнил о нем?

– Гм… так… – пробурчал Никита.

Люба смотрела прямо ему в глаза; на ее лице не было заметно и признака смущения.

Никите хотелось вырвать эти бесстыжие красивые наглые глаза.

Он крепко сжал Любу в своих объятиях.

– Больно! Ой! – воскликнула она. Никита оттолкнул ее и крикнул:

– Сон это или нет?

Жена смотрела на него с удивлением.

– Нет, ты скажи, сон это или нет? Чего смотришь? Твои глаза правды не скажут! Змееныш! Знаешь, мне хочется двумя пальцами взять тебя вот за эту шею белую и придушить, – говорил Никита, смотря на жену налитыми кровью глазами. Со стороны его можно было почесть за пьяного.

Люба побледнела, но быстро оправилась.

– Ха-ха! Ты хмелен, а мне сперва и невдомек. Придушить меня хочешь! Кто же тогда тебя, Медведя, любить будет?

– А ты любишь своего Медведя? – точно прорычал Никита.

– А то нет?

Он наклонился к ней.

– Кого сильней любишь – меня или Яшку? – проговорил он сквозь сжатые зубы.

Яркая краска залила щеки Любы и пропала.

– Что тебе дался этот Яшка, понять не могу! – промолвила Люба презрительно пожимая плечами.

Он взял ее за плечи.

– Оставь! – досадливо проговорила Люба, стараясь вывернуться.

– Хоть ты и змея, а из лап медведя не выскользнешь, – пробормотал он, не то делая гримасу, не то улыбаясь.

Он тряхнул жену.

– Говори! Во сне я видел или наяву, что ты на крыльце целовалась с Яшкой?

– Пусти, – пробормотала Люба.

– Не пущу! Говори: во сне или наяву?

Она поняла, что ее тайна открыта и отпираться бесполезно, и дерзко уставилась на него.

– Ну, да – наяву! Ну, что ж?

Никита не ожидал такого прямого ответа и был сбит с толку.

– Да как же ты смела? – пробормотал он.

– Так и смела! Пусти, что ль!

Но он ее не выпускал. Что-то клокотало в его груди.

– Змея! – прорычал Никита, чуть не ломая плечи Любы.

– Пусти, Медведь! Больно!

– А! Больно! Это хорошо, что тебе больно!

Его искаженное лицо было страшно.

В глазах Любы загорелись злобные огоньки.

– Ну, да! Я целовалась с Яшкой и еще буду целоваться…

– Нет! Не будешь! – рычал Никита.

– Буду! А на тебя, душегуба, и глядеть не захочу!

– Душегуба?

– Да! Али забыл, как ты из кабалы от князя Щербинина освободился? Сам же мне, дурак, рассказывал! Смотри! Пикнуть у меня не смей! Слово молвлю – сложить тебе голову на плахе!

Никита безмолвно смотрел на нее. Он давно уже выпустил ее плечи, и Люба, говоря, подвигалась к сеням.

– Да ведь тебя же ради! Тебя! – воскликнул он.

– Меня? Ха-ха-ха! Нужен ты был мне! Себя, себя! Ишь, измял всю, леший! Теперь вот на зло тебе на твоих глазах буду с Яшкой миловаться! – крикнула Люба и шмыгнула в сени.

– Врешь! – рявкнул Никита и кинулся за нею.

С ним сделалось что-то необыкновенное. Каждая жилка его побагровевшего лица дрожала. Он догнал ее в сенях, втащил в комнату.

Люба взглянула на лицо мужа и поняла, что настал ее смертный час. Она задрожала. Еще за мгновение перед тем дерзко раздражавшая зверя, теперь она молила о пощаде.

– Микитушка! Милый! Прости!

Он не слышал ее мольбы. Он бормотал только:

– Врешь! Не будешь!

Как легкое перышко, приподнял он над собой ее маленькое тело.

– Будешь? – задал он ей вопрос, смотря снизу вверх на ее лицо.

Ответь она «не буду!» – быть может, он пощадил бы ее.

Но Любу этот вопрос ободрил: ей представилось, что он только грозит и не решится убить ее. К ней вернулась ее прежняя дерзость.

– Зверь! Душегуб! Буду! – крикнула она.

– А-а! – прорычал, брызжа пеной, Никита и, захватив ее ноги в одну руку, завертел ею над своей головой, как легкою тростью. Все быстрее и быстрее вертел он ее. Вдруг раздался глухой, странный треск: это Медведь раздробил череп Любы о стену.

Чуть светало, когда Никита-Медведь, сразу постаревший лет на десять, одетый в новые лапти, с котомкой за плечами, с толстой палкой в руке вышел из дверей своей лачуги и быстро, не оглядываясь, удалился.

Никто не видел его ухода, кроме Яшки, которому не спалось и который выполз из своей лачужки.

– А! Медведь ушел! Что за притча? Ну да нам это на руку – пойду к своей зазнобушке… – пробормотал он и, выждав, пока Никита скрылся на повороте, пробрался в избу Медведя.

Однако через минуту он выскочил оттуда с перекошенным от ужаса лицом, вбежал в свою избенку, лег на свою постель и с головой закрылся овчиной, которая заменяла ему одеяло, и все ж его трясла такая лихорадка от страха, что зубы стучали.

Видно, не по вкусу пришлась ему медвежья расправа!

VII. Удар судьбы

Лазарь Павлович вернулся домой после поездки с князем Щербининым в очень веселом расположении духа.

– Ну, мать! Зови Лександра! – сказал он Марье Пахомовне, едва вошел в светлицу.

Та бегло взглянула на него.

– Нализался, старый! – промолвила она, покачивая укоризненно головой.

– Нализался! Почему ж на радости и не нализаться? Да и вовсе я уж не так, чтобы…

– Значит, сладилось?

– А ты не спрашивай! «Значит, значит»… Зови-ка лучше Лексашку.

Константин, сидевший в светлице, с недоумением смотрел на отца и на мать. Он не мог понять смысла их таинственного разговора.

– Сходи, кликни Лександра, – сказала Константину мать.

Он поспешил исполнить ее приказание.

– Лександр! Подь, отец с матушкой кличут, – сказал он брату.

Тот побледнел и спросил:

– Зачем?

– Не знаю. Отец веселый такой.

Александр перекрестился и поплелся в светлицу. Он был похож на приговоренного к смерти. Константин последовал за ним. Его разбирало любопытство.

– Ну, сынок, садись-ка да потолкуем, – сказал Александру отец.

Сам Лазарь Павлович и Марья Пахомовна поместились за столом на лавке, Александр опустился на скамью против них. Константин присел в углу подле двери.

Александр, взглянув на лица родителей, побледнел еще больше: он понял, что не ошибся в своих предположениях насчет причины зова.

«Пришел час!» – подумал он.

Лазарь Павлович несколько времени молча поглаживал бороду и смеющимися глазами смотрел на сына.

– Хочу тебя, Лександр, маленько на цепь посадить, хе-хе! – начал Лазарь Павлович. – Будет тебе зря-то шататься. Правду ль я говорю, мать, что будет?

– Истинно твое слово! Давно пора, – ответила Марья Пахомовна.

– Ну, давно – не давно, а теперь пора пришла. Женить хочу я тебя, Лександр.

– Батюшка! Уволь! – промолвил сын.

– Э-э! Вот те и на! Это что же такое? – воскликнул старик.

– Дурь он себе в голову вбил, – заметила ему жена.

– Все, чай, насчет монастыря подумывает? Думал я, что дурость с него спала, ан он и до сих пор…

Вот что я тебе скажу, Лександр, – строго заговорил Лазарь Павлович: – Молиться Богу и душу спасать – доброе дело, а только наперед свершить надо то, что Бог повелевает. А Бог закон дал: «плодитесь и множитесь»… Посему тебе не о монастыре, а о женитьбе теперь думать надо. Когда ж поживешь с женой да детей, которые народятся, вырастишь, ну, тогда ступай в обитель иноческую, принимай чин ангельский.

– Батюшка! Не влечет меня земная суета. Богу хочу всю жизнь посвятить. За вас молиться буду.

– Ни-ни! И слушать не хочу! Лучше ты мне этого и не говори, не серди зря! Нашел я тебе невесту, какой лучше не сыскать: лицом – красавица, нравом кротка, работящая… Жена будет добрая. И с отцом ее сговорился… Дня через два смотрины устроим, а там я в «поле»[47] уеду. Вернусь – свадьбу сыграем, не вернусь – без меня отпразднуете, а только жениться на ней должен ты беспременно.

Александр сидел, опустив голову.

– Чего голову повесил? Дурень ты, право, дурень! Да тебе все парни на Москве завидовать станут, что берешь ты за себя дочку боярина Чванного Парамона Парамоныча!..

Все время спокойно сидевший в своем углу Константин при этих словах вскочил, как ужаленный.

– Как? Пелагеюшку?! Быть того не может! – крикнул он.

Отец грозно уставился на него.

– Чего ты заорал? Как быть не может, коли я говорю? Чего ты суешься не в свое дело? Да и здесь ты зачем? Брысь отсюда! – закричал Лазарь Павлович и топнул ногой.

Окрик отца мало подействовал на Константина.

– Быть не может! Быть не может! – кричал он.

Лазарь Павлович вышел из-за стола и подступил к нему со сжатыми кулаками.

– Как быть не может? Почему быть не может? – кричал, ее на шутку рассерженный старик.

– Потому что… Потому… – бормотал Константин.

Его так и подмывало сказать: «Потому, что люба она мне, а я ей люб!» – но он понимал, что после этих слов отец только расхохочется ему в глаза.

Александр мог отговариваться от женитьбы желанием сделаться монахом – это была основательная причина, но Константину говорить о своей любви было бы бесполезно – на такую причину Лазарь Павлович не обратил бы ни малейшего внимания: в его глазах любовь между парнем и девушкой была только «дуростью».

Поэтому Константин не мог ответить на вопрос отца и только безостановочно повторял «потому», «потому».

– Потому, что дурак ты большой руки! – воскликнул старик. – Ну, проваливай отсюда!

И он повернул сына к дверям.

Константин машинально вышел из светлицы. Он прошел в свою комнату и сел там.

«Что же это такое? Стало быть, конец всему?» – тоскливо думал он.

И сам себе ответил:

– Да, конец!

Но против этого возмутилась вся его душа.

– Ан, нет! Не конец! Не конец! Что я – баба что ль, что хныкать буду? Отвоевать надобно счастье свое… Урвать у них! Да!

И он порывисто вскочил с лавки и зашагал по комнате.

Всю ночь он не спал, а рано поутру велел позвать к себе холопа Фомку.

Если у Александра был среди холопов друг в лице богомольного старика Митрича, то нашелся приятель среди дворни и у Константина. Это был совсем еще молодой парень по имени Фома. Он пользовался среди своих товарищей славою сорви-головы. Его даже так и прозвали: Фомка Сорви-голова. У Фомки была какая-то страсть ко всякого рода «молодецким забавам». Как бы ни было смело предприятие, он соглашался по первому слову.

Был ли то кулачный бой, медвежья травля, лихая попойка или иное что в этом роде – Фомка участвовал во всем этом с одинаковым удовольствием и во всем первенствовал. Эта-то страсть к «потехам» и сдружила Фому с Константином.

Когда Фомка явился, Константин о чем-то долго говорил с ним, причем во время разговора Сорви-голова потирал руки от удовольствия и приговаривал:

– Это любо! Это мы обстроим как лучше не надо!

Константин отпустил его со словами:

– Так помни: ровнешенько через неделю.

– Ладно, не забуду! Все подготовим! – ответил Фомка, уходя.

VIII. Дело затевается

Не работается Пелагеюшке. Если б не мать ее, Манефа Захаровна, которая сидит тут же и, нет-нет, да на дочь взглянет, бросила бы совсем боярышня свою работу, подперла бы голову руками и всплакнула бы: слезы на глаза так и просятся.

Вот уж неделя скоро минет с «того дня». Как и пережила она тот день, когда матушка сказала ей, что нужно за шитье приданого приняться, что сосватана она, Пелагея, за молодого боярина Двудесятина! Сперва боярышня обрадовалась – подумала, за Константина ее выдают, – ну а потом, когда узнала, что за Александра, заплакала так горько, что Манефа Захаровна удивилась.

– Полно, девунька! Рано ль, поздно ль придется покидать дом родительский: такова уж доля девичья. Муж у тебя будет добрый… Али уж так тяжко тебе?

– Ах, матушка! Так уж тяжко, так уж тяжко, что и сказать не могу! – рыдая, воскликнула Пелагеюшка, припав лицом к плечу матери.

– Приобыкнешь, доченька, приобыкнешь! Это только сначала так. Утри слезы-то, полно! – довольно равнодушно утешала ее мать.

Но Пелагеюшка унялась не скоро.

На другой день началось шитье приданого. Засели за работу все холопки, сама Манефа Захаровна и Пелагеюшка. О свиданиях с милым теперь нечего было и думать: весь день мать была с нею, разве только ненадолго отлучится по хозяйству да и опять вернется.

А потом эти смотрины! Ох, и этот день подбавил боярышне немало горя!

Через три дня они были после того, как Лазарь Павлович с князем Алексеем Фомичем приезжал ее сватать.

В обеденную пору велела Манефа Захаровна одеться ей в лучший сарафан, холопки туго заплели ей косу, вплетя жемчужные нити вперемежку с алою лентой, надели на шею бусы, на руки – запястья. Словом, разнарядкой так, как ей разве в Светлый праздник приходилось наряжаться.

– Зачем это, матушка? – спросила она.

– А вот, дай срок, скажу, – ответила Манефа Захаровна и сама тоже приоделась.

Она тоже облеклась в лучший сарафан, навесила серьги с изумрудами, вместо повойника надела кику, унизанную жемчугом, украшенную самоцветными камнями. Набелилась, нарумянилась. Хотела это же сделать и с дочкой, но та упросила ее «не класть на лицо румян да белил».

Манефа Захаровна согласилась на это не сразу: казалось ей, что зазорно девице в люди являться неподкрашенной.

– Теперь вот скажу, зачем тебя так нарядили, – сказала боярыня: – Спустимся мы с тобой сейчас к светлице, дадут тебе в руки поднос с кубками, и должна ты будешь угостить свекра своего будущего да жениха – они там уже давно сидят, с отцом беседуют… Ну вот, пойдем…

– Так это, значит, смотрины сегодня? – едва слышно промолвила боярышня.

– Да, смотрины. Ишь, у тебя лик-то пошел весь пятнами. И дура же я была, что не подрумянила тебя! На что ты похожа стала? Ну да уж нечего делать, не румяниться же теперь – и то, чай, нас там ждут, пойдем так.

Пелагеюшка едва имела силы идти за матерью, которая по дороге в светлицу ее наставляла.

– Ты, как войдешь, наперед всего поднеси кубок свекру будущему. Поклон низкий ему отвесь и скажи: «Выкушай на здравие, Лазарь Павлович!» А потом жениху поднеси. А на жениха глаза-то не больно пяль, так украдочкой взгляни и опусти опять очи скромненько… Я за тобой следом пойду и, коли что, легонько подтолкну, а ты примечай.

Не один раз пришлось Манефе Захаровне подталкивать дочку: как предстала боярышня перед гостями, забыла все материнские наставления. Вместо того, чтобы направиться прямо к свекру будущему, остановилась она посреди комнаты и уставилась глазами на жениха. Мать толкает ее, так что даже больно, она не замечает. Хотелось ей в лице жениха найти сходство с Константином, но не приметила она ни одной черты схожей. Не понравился ей Александр Лазаревич. Думалось ей, что и она не понравилась ему: смотрел он так на лицо ее своими светлыми глазами, что ей жутко становилось: холодком веяло на нее от этих глаз. Точно неживым взгляд их казался.

Наконец опомнилась Пелагеюшка, исполнила все, что требовалось, а как вернулась в свою горенку, сейчас в слезы. Мать ее журить стала, зачем она пред гостями вела себя не так, как надо, а она не слышала даже и журьбы материнской. Одна дума была в голове Пелагеюшки: «С этаким век коротать! Лучше б в омут!»

И вот уж несколько дней прошло с той поры, а дума эта не исчезает, напротив, все чаще и чаще на ум приходит и слезы на очи набегать заставляет.

Все трудней работать Пелагеюшке. В глазах от тоски темнеет.

– Это что же ты путаницу какую наплела? Нешто можно так? – раздается над ее ухом недовольный возглас матери.

– А? Где? Ах, да-да! Я сейчас… исправлю… – говорит боярышня и боится, как бы мать не прослышала в ее голосе слез.

– И что это с тобой сталось? Прежде золотые руки были, а теперь ишь напутала. Срам взглянуть! – продолжала ворчать Манефа Захаровна.

– Боярыня! Холсты там привезли, взглянуть надо бы, – сказала вошедшая в горницу холопка Фекла.

– А-а! Хорошо! Я сейчас, – ответила боярыня и вышла из комнаты.

Едва она успела уйти, как Фекла подошла к Пелагее Парамоновне и прошептала:

– А я тебя порадую, боярышня: весточка от дружка милого есть!

Боярышня покраснела от радости.

– Феклуша! Голубушка!

– Да, да! Сумел он со мной повидаться. «Передай, говорит, голубке моей, что извелся я совсем с тоски по ней. Все думал я, как горю помочь, счастье наше вернуть, ну и надумал, да не знаю – Пелагеюшка, пожалуй, согласна не будет»…

– Говори, говори, Феклуша! Ну-ну?

– Да дело такое, боярышня…

– Ах, да говори, Боже мой!

– «Надо, говорит, нам с нею крадью повенчаться… Возьму я ее увозом, повенчаемся мы с нею тайком, поживем месяц-другой где-нибудь, а после к отцу с матерью с повинной»… Ишь, побелела как ты, боярышня! Лица на тебе нет! – испуганно добавила холопка.

– Ничего, ничего, говори, – едва слышно прошептала девушка.

– «А у меня, говорит, уж все приготовлено: и поп найден, и место, куда укрыться, припасено, и человек верный имеется. Ты, говорит, ведь, Феклуша, нам тоже помочь не откажешься? Не бойся, мы тебя под гнев боярский не подведем: возьмем тебя с собой, вместе и с повинной приедем». – Я тебе, боярин дорогой, всегда послужить готова, говорю, потому я и боярышню люблю, и ты завсегда добр ко мне очень. – «Вот и ладно, сказывает, значит, все дело устроится, только б Пелагеюшка „да“ промолвила. Богом молю, скажи ты ей все это и ответ ее передай мне: я вечерком буду подле ворот ваших похаживать. Коли согласится, тогда мы и сговоримся, а коли нет – прямо в Москву-реку».

– Ай! Что ты, Феклуша! Неужели так и сказал?

– Вот те крест, так и сказал! Так как же, боярышня? – промолвила холопка, и маленькие лукавые глаза ее, устремленные на лицо Пелагеи Парамоновны, так и горели: сказав все, она забыла упомянуть об одном, что Константин Лазаревич обещал, в случае благоприятного ответа, подарить ей, Фекле, золотое запястье немедля же да после сулил немалую награду.

– Ах, как и быть, не знаю! – воскликнула Пелагеюшка, сжав голову руками.

– Ужли погубишь его?

– Как можно!

– Так как же?

– Дай подумать.

– Да некогда думать, решать надо: того и гляди Манефа Захаровна вернется. Да вон она уж идет, кажись. Слышишь?

– Да, да! Ай, Господи! Что мне делать?

– Скорей, скорей! Да либо нет? – торопила холопка. Шаги боярыни слышались уже совсем близко.

– Господи! Прости меня, грешницу! Да! – пролепетала Пелагеюшка.

Манефа Захаровна стояла на пороге.

– Прости, матушка боярыня, – затараторила Фекла, – что я здесь малость замешкалась: залюбовалась на работу боярышнику. Что за искусница она! Просто диву даюсь, как это ладно да красиво выходит у ней! Свыше, видно, дар ей такой дан!

– Все от Бога, от кого больше? А Пелагея, точно, умеет работать малость – выучила я ее, – промолвила боярыня, с удовольствием слушая похвалы холопки.

– Какое малость! Посмотришь – глаз оторвать не хочется! И то сказать, ведь и ты, матушка боярыня, мастерица, каких мало, могла выучить. Дивно, дивно! – говорила Фекла, удаляясь из горницы.

Вечером того же дня невдалеке от ворот двора боярина Чванного смутно можно было различить в полутьме две фигуры.

Это были Константин Лазаревич и Фекла.

– Так она согласилась? Слава Тебе, Господи!

– Согласилась, согласилась! – слышался сладенький голос холопки. – Сперва, вестимо, не знала, как быть, ну да я ей растолковала, что ничего тут греховного нет. После этого она и говорит: «Скажи ему, соколику моему, что я за ним всюду пойду и все сделаю, как он сказывает… Себя, – говорит, не пожалею».

– Так и сказала?

– Так, так.

– Ах, милая! – умиленно прошептал Константин.

– Конечно, тут надо было тоже уметь дело повести. Другая на моем месте ничего не сделала б, только впросак попала б, ну а я для тебя постаралась.

– На вот возьми, что обещал.

– Ай, боярин! Ай, голубчик! Да как мне тебя и благодарить, не знаю! Этакое запястье мне, холопке, подарил! С камнями, кажись?

– С камнями.

– И-и! Я и в руках таких не держивала, не то что носить! Одно жаль…

– Что?

– Скоро расстаться с ним придется.

– Почему?

– Да мать больна. Ну, недужному, вестимо, то то, то другое надо. А где взять? У боярыни не спросишь. Вот и придется продать запястье и купить матери чего-нибудь. Эх, жизнь!

– Так на тебе рублевиков, купи матери что надо, а запястье припрячь.

– Ай, боярин, да какая же ты добрая душа! – воскликнула Фекла, пряча рублевики. – Век буду за тебя Бога молить!

– Теперь слушай хорошенько. В четверток ночью, после первых петухов, проберусь я в сад. Ты тем временем тихонечко с боярышней выйди из дому и иди к забору. У меня там лазейка будет устроена. Я вас встречу, выведу на улицу. Тройка коней с верным человеком будет поджидать. В телегу вспрыгнем – и поминай нас, как звали! Поняла? Запомнишь?

– Запомню! В четверток ночью. Стало быть, на пяток в ночь?

– Да, да.

– После первых петухов… Ладно.

– Устроишь все?

– Устрою, будь в надежде.

– Ну, ступай теперь, расскажи при случае все боярышне и поклон ей мой низкий передай. Скажи, что не знаю я, как и дождаться четвертка!

– Все, все скажу. Прощай, боярин, много благодарна тебе.

Они разошлись.

Скоро до слуха Константина донесся скрип калитки и громкое ворчанье старика-сторожа, впускавшего Феклу:

– Эк тебя носит, быстроглазую!

«Кончено! – подумал молодой боярин. – Каша заварена, как-то скушаем? Либо пан, либо пропал! Э! Будет пан! Бог поможет», – решил он, спешно шагая к своему дому.

IX. Весть об «озорстве» Константина

– Так ты говоришь, мать, он дома и не ночевал? – сидя за утренним сбитнем, спросил жену Лазарь Павлович.

– Не ночевал, не ночевал! И постеля не смята ни чуточки, – подняв брови и придав лицу озабоченное выражение, сказала боярыня.

– Гм… – качнув головой, промычал Двудесятин.

– И то еще чудно, что одного холопишки мы недосчитываемся.

– Какого? Не Фомки ли?

– Его самого. А ты почему угадал?

– Рыбак рыбака видит издалека, так и Фомка с Константином: оба – озорники. Этакий шалопут сынок у меня! Что-нибудь да натворят они с Фомкой! Вернется – ужо задам ему! – говорил Лазарь Павлович, но в голосе его не замечалось раздражения, и даже легкая усмешка кривила губы. – Ах, озорной, озорной! Ну, да и то сказать – молоденек, кровь играет. Сам я такой был в его годы, – продолжал он.

– Гость к тебе, боярин, – сказал вошедший слуга.

– Кто это в такую рань?!

– Парамон Парамонович Чванный.

– А-а! Вот диво! Пойти встретить его… – промолвил, поднимаясь с лавки, Двудесятин.

Но гость уже входил в светлицу.

Боярин Чванный был небольшой, худощавый, лысоголовый старик с сероватым морщинистым лицом, с хитрыми глазами, смотревшими исподлобья.

При первом взгляде на гостя Лазарь Павлович понял, что он не в духе.

– Милости просим, гость дорогой! Хозяюшка! Вели-ка сбитеньку подать. А я, грешным делом, только что еще поднялся, – сказал хозяин.

– От сбитня уволь: сейчас дома пил, – сумрачно ответил гость. – Вели-ка лучше кликнуть сынка своего молодшего.

– Константина? Фью-ю! – присвистнул Двудесятин. – И рад бы, да не могу, он и дома не ночевал.

– Вишь ты! Озорник он у тебя. Ведь я на него с жалобой.

– Ну?! Что он такое натворил?

– Помилуй Бог что! Пелагею скрасть хотел.

– Вот те на! Лександрову невесту! Ну и шалый же! И что же, скрал?

– Нет, не удалось – поймали мы его.

– Вот за это можно дурнем его назвать – уж коли задумал выкрасть девушку, так не попадался б. За это стоит ему бока намять! И намну, как домой вернется, – с раздражением вскричал Лазарь Павлович. – Расскажи, как дело было, – добавил он угрюмо.

– А вот как. Хитер твой сынок, а нашлись люди его похитрее. Подговорил он холопку одну мою, всяких наград ей наобещал… Ну, она было и согласилась, а потом совесть зазрила – известно, девка честная, убоялась греха. Пришла она к жене моей, бух ей в ноги да все и рассказала. Так и так, мол; тогда-то и туда-то подъедет боярин Константин Лазарыч и будет ждать, чтоб привела я к нему боярышню Пелагею. Он ее в возок – и прямо к попу венчаться.

– Вон как!

– Да. А опосля с повинной, значит, к родителям.

– Этакий озорной! Этакий озорной! – приговаривала, всплескивая руками, Марья Парамоновна.

Лазарь Павлович молча слушал.

– Ну, Манефа, вестимо, мне все рассказала. Я велел холопке молчать до поры до времени, а как сынок твой приехал в условленное время, я его и поймал и холопа его тоже.

– Неужли он так и дался? – вскричал Двудесятин.

– Какое! Почитай, десятку холопов носы расквасил да зубы повыбил, пока его скрутили. Ну да и холоп, который с ним был, тоже хорош: чистый разбойник! Остервенился, что зверь, чуть меня самого не пришиб.

– Ай-ай! – воскликнула боярыня.

– Фомка лих драться! – довольно улыбаясь, заметил Лазарь Павлович.

– Да уж куда лих!

– Где же они теперь?

– А не знаю, я думал, домой вернулись. Я их ночью же отпустил… Напел сынку твоему вдосталь и отпустил. Холопишку твоего, правда, велел перед тем на конюшне выпороть.

– Это ты напрасно чужого холопа-то, – с неудовольствием сказал хозяин.

– Да коли он разбойничает?

– Я бы сам с ним расправился.

– Да вот расправился бы, коли их и дома нет, – ехидно улыбнувшись, проговорил Чванный.

– Вернутся, чай. Я с ними по-свойски расправлюсь – потому, уж коли воруешь, так не попадайся! – с сердцем вскричал Двудесятин. – Вот сегодня либо завтра вернутся, я им и задам!

Однако ни сегодня, ни завтра, ни через неделю они не возвратились.

Раздражение боярина постепенно сменилось печалью. Он уже готов был простить «озорного» сына, только бы он вернулся. Но Константин пропал вместе с Фомкою, как в воду канул.

Напрасно Лазарь Павлович разослал холопов по всей Москве – пропавшие нигде не находились. Так Двудесятину пришлось уехать в «поле» против самозванца, не повидавшись с сыном.

Он раньше предполагал оставить Константина с матерью, а Александра взять с собою, чтобы «встряхнуть немножко богомола», теперь приходилось ехать одному, оставив дома за хозяина старшего сына.

Боярин Чванный тоже уехал в поход.

X. Варвар-москаль и полька-вакханка

Перенесемся теперь из Москвы за русский рубеж, в Литву, в поместье боярина Белого-Туренина, купленное им по настоянию Влашемских, и посмотрим, счастлив ли он с молодой женой.

Прошло несколько недель со дня венчания Павла Степановича с Лизбетой, и оба они поняли, что напрасно поспешили связать себя брачными узами: они совсем были не пара друг другу. Боярин скоро разгадал натуру своей жены: это была мелкая, страстная натура, неспособная к глубокому чувству. То, что он принимал с ее стороны за любовь, оказалось не более как вспышкою страсти. Страсть улеглась, и вместо любящей жены Павел Степанович нашел в Лизбете пустую, капризную женщину. Со своей стороны, Лизбета была недовольна мужем. Он стал казаться ей скучным, почти противным благодаря его вечно задумчивому лицу.

«Какой он огромный, неуклюжий. Настоящий русский медведь», – часто думала она, смотря на мужа.

Сперва она крепилась, старалась показывать вид, что по-прежнему любит мужа, потом ей это надоело, и она перестала церемониться со своим «москалем».