Текст книги "Официантка для Босса (СИ)"
Автор книги: Никки Зима
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 33 Ночь откровений ч2
– Даже без виски и коньяка.
– Ага, всё верно, – усмехаюсь я, – самовар, чтобы душа прямая была. Травы, чтобы сердце мягче. И полное отсутствие коньяка, чтобы речи были трезвые. Говори, Волков, что привело тебя в мою глушь, кроме желания получить наследство? Есть ли в жизни что-то настоящее у тебя кроме денег?
Понимаю, что его фраза про «настоящее» будто спичкой чиркнула о сухую солому внутри меня. Всё, что копилось неделями, вырывается наружу.
– Да у меня всё настоящее, что ты сразу нападать-то, Алин.
– А я думаю, что не всё.
– Как так-то? Объясни, я не понимаю, о чём ты.
– У тебя мало настоящего, Волков. Хочешь знать, что у вас, у мажоров, по-настоящему?
Мой голос звенит, как молот кузнеца на наковальне.
– Ну…
– Лицемерие! А ещё завышенное чувство собственной важности. Вы в них купаетесь с детства.
Он опускает глаза, пытаясь осмыслить услышанное.
– Ты думаешь, я не видела, как ты высокомерно вначале посмотрел на самовар? На этот дом? Я каждый твой взгляд видела! Снисходительный такой, свысока! А сейчас говоришь, что «уютно»?
Я тычу пальцем в его пижаму с уточками.
– Ты в ней смешной. А знаешь, почему терпишь? Потому что я сейчас – твой последний шанс. А обычно ты с такими, как я, на языке денег разговариваешь, думаешь, что всех можно купить! А со мной у тебя не выгорело!
Мне не хватает воздуха. Самовар шипит, словно подливая масла в огонь.
– Вы все в своих стеклянных башнях играете в какую-то игру! Люди для вас – пешки! Чувства – разменная монета! Вы надеваете маски успешных, добрых, воспитанных, а внутри… пустота! Одно желание делать себе любимому хорошо. Мне, мне, мне, мне. Волков, посмотри, на кого ты похож?
Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Грудь вздымается.
– И самое мерзкое… что все вокруг вас вам поддакивают и подлизывают. Вы заставляете всех вокруг играть по своим правилам! Притворяться, лгать, улыбаться по вашему требованию! Волков, знай, это всё не по мне. Мне противно было каждый день вставать и надевать маску счастливой невесты, которую все считают охотницей за деньгами!
Я смотрю на него, и вдруг вся злость сменяется горькой усталостью.
– А знаешь, что здесь по-настоящему? Возможность не врать. Вот сидишь ты в дурацкой пижаме, а я в старом халате. И могу позволить себе говорить тебе правду. Ты выглядишь в ней как кретин!
Сижу, дышу на эмоциях, как загнанная лошадь. Волков же растерянно смотрит себе на грудь, гладит уточек:
– Да? А мне нравится…
Он поднимает голову и, гад, сволочь, скотина, очень обаятельно и устало улыбается. Смотрит на меня, в его глазах – ни злости, ни обиды. Одна усталость. И в этой тишине, пахнущей травами и старым деревом, моя злость вдруг сдувается, как проткнутый спицей воздушный шарик.
– А знаешь… – он миролюбиво обращается ко мне, – вон там щебечет птица. Слышишь? Это бесплатный концерт. Я давно о таком мечтал. В ресторанах, где за один вечер счёт на полмиллиона выставляют, такого нет. Музыка там громкая, а поговорить нельзя. Вот как сейчас мы с тобой.
Поворачивается к окну, облокачиваясь о подоконник, делая ещё один глоток.
– Можно добавки?
И, не дожидаясь ответа, продолжает:
– А вон звёзды… Господи, когда я в последний раз в Москве звёзды видел? Только свет от неоновых вывесок. А здесь – вот они, все до одной, как будто кто-то горсть бриллиантовой крошки по чёрному бархату рассыпал.
– Наслаждайся! Бесплатно, кстати.
– Я в плену у твоей деревни. Нет, серьёзно.
Голос его звучит искренне. Я смотрю на него, на этого «пленного» миллиардера в уточках, и не могу сдержать улыбки.
– И запах… Пахнет ночной фиалкой и мокрой после дождя землёй. Самыми дорогими духами не повторить. Потому что это – правда. А мы в своих стерильных особняках и пентхаусах даже дышать по-настоящему разучились. Кондиционеры, очистители… Воздух, как из аптеки, мёртвый.
Подхожу к столу, беру свою кружку.
– Вот это… этот бабушкин дом, этот чай, который пахнет летом, птицы, звёзды, этот до смерти заезженный патефон бабушки – это и есть моё богатство. И, заметь, ни отнять, ни купить за твои миллионы нельзя. Оно просто есть. А ты там, в своём стеклянном небоскрёбе, холодный, одинокий, надутый собственным превосходством, как этот самовар до того, как я его растопила.
Я делаю глоток, смотрю на него поверх края кружки.
– Ну что, Волков? Что молчишь? Я рада, что ты это видишь и чувствуешь. Когда тебе ещё такое выпадет с твоими корпорациями, финансами, наследствами?
Он молчит так долго, что я уже думаю – промахнулась, перегнула. Но он поднимает на меня взгляд, и в его глазах нет ни насмешки, ни защиты. Одна только...
– Завидую тебе, – тихо говорит он, и от этого простого признания у меня перехватывает дыхание.
Он отставляет кружку, и его пальцы медленно скользят по шершавой поверхности стола, будто он читает невидимые письмена.
– Эти самовары, звёзды, даже эта дурацкая пижама... Всё это имеет душу. А я... – он горько усмехается, – я сейчас понял, что здесь всё разговаривает с моей душой. Здесь всё живое. А деньги... Они просто молчат, Алина. Как и всё в моей жизни. Выходит, они мёртвые?
Он смотрит на меня, и впервые я вижу в нём не Волкова-миллиардера, а просто человека. Сбитого с толку и уставшего нести тяжесть своего статуса.
– Ты права. Я смотрю свысока. Потому что меня с детства учили: либо ты на вершине и все тебе завидуют, либо ты никто. А твой мир... он не про это. И да, – его голос срывается, – я завидую каждой твоей возможности дышать полной грудью, не оглядываясь на рейтинги, СМИ и подобную чушь и блажь
Глава 34 Ночь откровений ч3
Слушаю его признание, и сердце у меня странно сжимается. То ли от жалости, то ли от понимания.
Жалеть миллиардера – звучит как шутка, но сейчас он выглядит более потерянным, чем Малышка, которую увели «хозяева».
Вдруг, глядя на портрет деда с бабушкой, он спрашивает:
– А у тебя здесь есть детские фотки?
– А что?
– Просто хотел бы посмотреть, какая ты была в детстве.
– Ладно, – говорю я, вставая, – раз уж ты такой любознательный, покажу я тебе своё детство. Не пугайся только.
Направляюсь по скрипучему полу к старому комоду. Вид тут у мебели особенный – безвозвратно ушедшего времени.
– Вот, – снимаю с полки потрёпанный альбом.
Открываю первую страницу и показываю пожелтевшую фотографию.
На ней – я, лет семи, в школьном фартуке, с гордой осанкой и с портфелем в руках.
А рядом – бабушка, моя Анна Петровна, с руками, исчерченными жизнью и деревенской работой.
– Смотри, – тычу я пальцем в снимок, – вот кто меня растил и всегда приговаривал: «Внуча, помни, родившись на этом свете, ты не в сказку попала».
Он молча рассматривает фото, и я будто снова чувствую жар русской печи и запах горячего теста.
– А вот, – перелистываю страницу, – моя первая любовь. Вовка. Я соседскому мальчишке по три пирожка с капустой в школу носила, а он нам дрова колол.
– Смотри, а это мой первый и единственный выезд с бабушкой на курорт. Чёрное море, где-то под Анапой. Мне пять лет, и моя стратегическая операция по завоеванию пляжа. Денег не было, мы жили в палатке.
На фото – маленькая Алина в панамке с вёдерками, набитыми камушками и ракушками.
Она сидит на коленях у улыбающейся бабушки Анны Петровны – крепкой, загорелой, в синем купальнике и косынке.
Какое-то время мы смотрим фото, Волков делает это с неподдельным интересом.
Наконец закрываю альбом.
Волков откашливается в кулак и неожиданно спрашивает:
– Тебя воспитывали дедушка и бабушка?
– В основном бабушка, мама умерла при родах.
– Прости, я не знал.
– Всё нормально.
– Расскажи, какая она была, твоя бабушка?
– Строгой, справедливой, доброй. Учила отличать искренность от фальши. Добро от зла.
– Давно умерла?
– Уже пять лет как. Вот на этой кровати. Держа меня за руку.
Волков пристально смотрит на меня, но ничего не говорит – слушает.
– Знаешь, какими были её последние слова?
– Нет…
– Она сказала, чтобы я не боялась быть честной. Человек должен бояться лжи, все проблемы от этого идут. Жалко, что я об этом в день нашего знакомства не помнила.
– Я понимаю…
Я смотрю на Никиту, и мне вдруг так хочется, чтобы он действительно понял.
– Можно ещё чаю?
– Можно, я всё же сейчас бабушкино варенье открою. Держала для особого случая. Я сейчас решила, что он настал.
Возвращаемся к самовару. Последние угольки догарают в его чреве.
Я подбрасываю пару шишек, а Никита молча садится на свою лавку.
Тишина. Он разглядывает меня, будто впервые видит.
Накладываю ему в розетку малинового душистого варенья.
Он кивает, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Не той, светской и отстранённой, а какой-то… настоящей.
Пробует.
– Ммм, очень вкусно.
Это тоже звучит по-настоящему.
Нужно в деревне открывать реабилитацию для зарвавшихся богатеев.
И тишина уже не кажется неловкой.
Она как разговор, в котором и слов-то не нужно. Самовар потрескивает, а двое взрослых и очень уставших человека сидят за столом и просто… отдыхают. От масок, от ролей, от необходимости что-то доказывать.
– Алина, – начинает он, и его голос снова обретает стальные нотки Волкова-миллиардера, – ты была абсолютно права. Во всём.
Я смотрю на него с подозрением. Слишком уж гладко.
– Этот вечер... эта ночь... – он делает паузу, подбирая слова, – дали мне больше, чем все годы учёбы и работы в семейном бизнесе. Кажется, я понял, в чём была моя ошибка.
– И в чём же? – спрашиваю я, насторожившись.
– Я предлагал тебе роль. А должен был предложить...
Я чуть не поперхнулась последним глотком чая. Что предложить? Что с ним?
– Послушай, – он придвигается ближе, и его глаза горят тем самым хищным блеском, который, я уверена, разорял корпорации, – мы вернёмся в Москву. Вместе. Но всё будет по-другому. Ты не будешь притворяться. Ты будешь... собой. Острой на язык, прямолинейной, со скалкой. Если потребуется, то я тебе куплю вагон скалок… Это будет для нас глотком свежего ветра. Мы заключим новый контракт. На твоих условиях.
– Никита, – говорю я, и мой голос звучит тихо, но так, что складывается ощущение, будто самовар аж притих, чтобы послушать меня, – дорогой ты мой, миллиардер в прямом и переносном смысле. Ты так ничего и не понял.
Он замирает с выражением лица человека, который только что предложил гениальную сделку, а ему в ответ прочитали нотацию за детскую шалость.
– Я не хочу быть твоим «свежим ветром» в вашем мире сквозняков и притворных улыбок. Мне не нужен контракт, даже на моих условиях! – я встаю, и моя тень падает на него, – я не инструмент для твоего плана. Я не лекарство от твоей пустоты.
Я вижу его замешательство.
– Я не хочу возвращаться в твой мир, Никита. Потому что он построен на деньгах и выгоде, а не на чувствах. И пока ты не поймёшь, что некоторые вещи не покупаются и не продаются, а просто… живут тут, – я легонько стучу себя в грудь, – ты так и останешься одиноким королём в своём стеклянном замке.
Поворачиваюсь к нему. В его глазах – настоящая, неподдельная растерянность. Похоже он не ждал отказа и не знает, что сказать.
– Всё. Дискуссия закрыта. Я не стану возвращаться. А теперь давай, марш спать. Завтра утром разберёшься со своей машиной и пробитой шиной и уедешь. Обратно в каменные джунгли, в свою реальность. Спать можешь на печке. Там застелено.
Я гашу свет и ухожу в комнату, оставляя его одного в темноте перед потухшим самоваром.
А сама думаю: «Ну что, мистер Волков? Твой ход. Что ты будешь делать, когда поймёшь, что твои миллионы бессильны?»
Глава 35 Отчаянное решение
Сижу в своём кабинете дома. Тишина. Даже Эмир не решается нарушить её своим храпом.
Я смотрю на панорамное окно, за которым кипит жизнь, и впервые не чувствую себя её хозяином.
Всё это время я действую по шаблону. Логика. Расчёт. Выгода. Я предложил Алине сделку, когда нужно было предложить… что? Не знаю. Я не умею по-другому.
Но её слова бьют в голову, как молоток: «Ты так ничего и не понял». И этот взгляд. Усталый. Разочарованный.
Она не хочет моего мира. Она не хочет моего партнёрства. Она не хочет играть роли. Что же тогда остаётся?
Я всё это время пытаюсь купить её. Сначала деньгами по контракту. Потом – «искренностью» по новому, улучшенному контракту.
Я – человек, который привык, что у всего есть цена. И если ты не можешь что-то купить, значит, ты просто недостаточно богат.
Но как купить доверие? Как купить… вот это вот чувство, когда сидишь на старой лавке, и тебе не нужно ничего доказывать?
Она говорит мне про честность, а я ищу в её словах скрытый смысл, коммерческий потенциал.
Она показывает мне свою жизнь, а я оцениваю её с точки зрения инвестиционной привлекательности. Чёрт. Да я – карикатура на самого себя.
Она была права. Я ничего не понял. Я, Никита Волков, оказываюсь полным банкротом в единственной сфере, которая вдруг стала важна. Человеческие отношения.
Если я не могу предложить ей ничего из своего мира… может, стоит отказаться от такого мира? И тут меня осеняет. Ослепляющей, почти болезненной вспышкой.
Она хочет честности? Она её получит. Самой оголённой, самой неудобной, какой только можно представить.
Всё, что у меня есть – это моя репутация. Моя крепость, которую я выстраивал годами.
И единственный способ доказать ей, что я понял… это разрушить её. До основания. На глазах у всех.
Я набираю номер своего пресс-секретаря.
– Соберите пресс-конференцию. Через два часа. На Новом Арбате, в том же зале, где выступал Кирилл.
– Никита, вы с ума сошли? После всего, что…
– Через два часа, – обрываю я, – прогрейте журналистов и блогеров, подготовьте их. Пообещайте, что всё, что они услышат от Волкова, станет главным скандалом года.
Вешаю трубку.
Внутри – странное, непривычное спокойствие. Впервые я не следую плану.
Впервые у меня нет стратегии. Есть только скалка в руке и безумная, иррациональная надежда.
Я открываю глаза. Эмир поднимает голову и настораживается. Он чувствует моё решение.
– Всё, – говорю я вслух. Голос хриплый, но твёрдый. – Играем по новым правилам. До конца.
Я подхожу к стене с нэцкэ. Снимаю одну – старика с посохом, символ мудрости.
Я всегда думал, что он приносит мне удачу в сложных жизненных обстоятельствах. Смотрю на неё. А потом сжимаю пальцы и убираю в карман.
Эмир поднимает глаза.
– Думаешь, больше не нужна? – спрашиваю я.
Он будто отвечает, что всю мудрость мира мне вчера за один вечер выдала одна девчонка со скалкой.
Стою у окна, смотрю, как гаснут огни Москвы, и понимаю: все мои миллиарды не стоят того тепла, что исходило от старого самовара в её доме.
Эмир тихо поскуливает у ног, словно чувствует моё смятение.
Идея, которая сначала казалась безумием, теперь выглядит единственным логичным выходом. Если я хочу вернуть её, нужно играть по другим правилам.
А её главное правило – честность. До конца. Даже если эта честность будет похожа на социальное самоуничтожение.
Представляю лица моих партнёров, акционеров, всей этой блестящей толпы, когда они узнают правду.
«Никита Волков, тот, кто всегда на три шага впереди, оказался обычным жуликом, пытавшимся обойти условия завещания».
Меня передёргивает от одной этой мысли. Карьера, репутация, всё, что я строил годами… Но тут же вспоминаю её слова: «Вы все в этой шелухе живёте». И понимаю – она права.
Что толку в этой блестящей скорлупе, если внутри пустота? Пусть лучше я буду настоящим.
Мой кабинет напоминает поле боя. Ко мне примчались пиарщик Слава и юрист Станислав Петрович.
У Славы лицо зеленоватого оттенка, а у Станислава Петровича – маска ледяного ужаса.
Пытаются отговорить.
– Никита, прошу прощения, ты в своём уме? – Слава размахивает руками, будто отбивается от роя пчёл, – это же социальное и профессиональное самоубийство! Ты хочешь стать посмешищем? Я даже не знаю, с какой стороны подойти к такому кризису!
– С той стороны, где правда, – отвечаю я, удивляясь собственному спокойствию, – это теперь мой новый бренд.
Станислав Петрович кашляет в кулак.
– Никита, с юридической точки зрения, вы собираетесь публично признаться в мошенничестве с целью получения наследства. Это может быть расценено как…
– Как что? – перебиваю я, – как попытка купить любовь?
– Но зачем так радикально? – Слава умоляюще складывает руки. – Можно выпустить пресс-релиз! Сказать, что вы расстались по взаимному согласию! Что угодно!
– Нет, – говорю я тихо, но так, что оба замирают. – Никаких полутонов. Никаких пиарных уловок. Она с первого взгляда видит фальшь. Так что будет только так. Вся правда. С подробностями, если потребуется.
Слава закатывает глаза к потолку.
– Хорошо. Допустим, ты всё рассказал. Что дальше? Ты думаешь, она побежит к тебе в слезах от умиления?
– Нет, – честно отвечаю я. – Скорее всего, она пошлёт меня на хрен. Но это будет честно. И это будет по-настоящему.
Я встаю, давая понять, что дискуссия окончена.
– Всё. Конференция через два часа. Предупредите все крупные СМИ. И… – я смотрю на их побелевшие лица, – приготовьте свои резюме. На всякий случай. Думаю, что мне не видать отцовских денег, как своих ушей. А значит, и вы останетесь без работы.
Они выходят, пошатываясь. А я остаюсь один. Скалка в руке кажется неожиданно тёплой. И впервые за этот безумный день я чувствую не страх, а странное, щемящее предвкушение.
Как перед прыжком с парашютом. Только тут не будет запасного купола.
Глава 36 Пресс-конференция
Выхожу в зал. Ослепляющий свет софитов. Десятки камер, нацеленных на меня, как дула. Шёпот, похожий на рой разъярённых пчёл.
Я делаю шаг к трибуне, и в голове проносится: «Волков, ты или гений, или идиот. Скорее второе».
Кладу скалку на трибуну. Рядом с микрофонами. Она лежит там, как нелепый, но грозный артефакт из другого измерения.
В зале на секунду воцаряется тишина, затем вспыхивают сотни вспышек. Отлично. Первый удар по их восприятию нанесён.
– Добрый день, – начинаю я, и голос звучит хрипло.
Очищаю горло.
– Я собрал вас здесь, чтобы сделать одно заявление. Короткое. Без прикрас.
Делаю паузу, встречаюсь взглядом с кем-то из первых рядов. Девушка с диктофоном смотрит на меня с хищным ожиданием.
– Условия получения наследства требовали, чтобы я вступил в брак до тридцати лет, фактически, в течение трёх месяцев, – говорю я чётко, отчеканивая каждое слово.
В зале начинается лёгкий шум.
– Поскольку я не испытывал ни малейшего желания жениться на ком-то из своего круга, я нашёл иное решение.
Я беру со стола стакан с водой, делаю глоток. Рука не дрожит. Вот что значит – знать, что тебе нечего терять.
– Я нанял девушку. Алину. Для исполнения роли моей невесты. Мы заключили контракт. Всё было фикцией. С самого начала.
В зале взрывается. Крики, вопросы, возгласы недоверия. Я жду, пока шум немного утихнет.
– Да, – говорю я громче, перекрывая гам, – всё это было спектаклем. Для моей семьи. Для вас. Для всего мира. Я обманывал всех.
В зале заинтересованная тишина из разряда «слышно, как муха пролетает». Я удовлетворён реакцией и продолжаю.
– Обманывал всех и пользовался доверием человека, которая… – я запинаюсь, ловлю себя на том, что слова «которая была честнее меня» могут прозвучать как оправдание, – …просто оказалась в сложной жизненной ситуации и была вынуждена принять моё предложение.
Стою и смотрю на них. На их разгорячённые, жаждущие скандала лица. И понимаю, что самое страшное – позади. Я сказал.
Рухнула первая стена. Теперь предстоит вторая, куда более сложная часть. Та, ради которой всё это и затевалось.
На секунду, после моих слов, в зале воцаряется абсолютная, оглушающая тишина. Кажется, даже свет софитов перестаёт гореть.
Люди застыли с открытыми ртами, перестали дышать. Я вижу, как у моего PR-менеджера Славы лицо становится абсолютно белым, будто его только что вынесли из морга.
А потом – взрыв.
Зал сходит с ума. Это не просто шум, это – хаос, обретший звук. Десятки репортёров, блогеров вскакивают с мест, кричат, перебивая друг друга, тянут руки, стараясь сунуть микрофон прямо мне в лицо.
Вспышки камер щёлкают с такой бешеной частотой, что у меня в глазах рябит, и я вижу перед собой лишь ослепительные белые пятна.
– Кто эта женщина?!
– Вы сознались в мошенничестве?!
– Что скажет ваша семья?!
– Это пиар-ход?!
– Ваше сердце свободно?! Выбудете искать новую невесту?!
Вопросы сливаются в один оглушительный гул. Я вижу, как в первых рядах один солидный, седовласый журналист из популярного ток-шоу просто медленно качает головой, смотря на меня с таким разочарованием, будто я только что признался в каннибализме.
А какая-то девушка с блога в ярко-розовом пиджаке уже ведёт прямой эфир на свой смартфон, почти крича в него: «Вы только что слышали! ШОК! КРУПНЕЙШИЙ СКАНДАЛ!»
Я просто стою и жду. Позволяю этому цунами негодования и любопытства бушевать. Мои пальцы лежат на скалке. Гладкое, почти отполированное моей рукой дерево – единственная точка опоры в этом безумии.
Похоже, праздник удался. Я разрушил свою репутацию. В пух и прах.
И теперь, глядя на этот хаос, я чувствую не страх, а странное удовлетворение.
Наконец-то всё вышло наружу. Вся грязь, вся ложь. И теперь, когда пыль осядет… может быть, что-то настоящее сможет прорасти на этом пепелище.
Я жду, пока первый шок не начинает утихать, уступая место жадному, почти звериному любопытству. Они ждут продолжения банкета.
Ждут, что я начну оправдываться, каяться.
Но этого не будет, я делаю не это.
Я поднимаю руку, и, к моему удивлению, зал постепенно затихает.
Они видят, что на моём лице нет ни паники, ни раскаяния. Только какая-то новая, непонятная им решимость.
– Вы думаете, это конец истории? – говорю я, и мой голос звучит уже не так официально.
В нём появляются те самые новые для меня нотки искренности, которые зародились в деревне у Алины.
– Всё только начинается. Потому что я совершил ещё одну ошибку. Гораздо более серьёзную.
Я беру в руки скалку. Поворачиваю её в пальцах. В зале слышны щелчки фотокамер, снимающих этот нелепый, но почему-то завораживающий жест.
– Я думал, что нанял актрису, – говорю я, глядя на скалку, а не на зал, – а оказалось, я пригласил в свою жизнь… учителя. Человека, который показал мне, что моя жизнь, вся эта мишура из лжи, денег, брендов ничего не стоит.
Я поднимаю взгляд и смотрю прямо в объектив главной камеры. Туда, где, как я надеюсь, она может быть.
– Она показала мне, что такое запах настоящего чая. Из трав. Которые она сама собрала. Что такое тишина, в которой слышно пение соловья, а не гул кондиционеров. Что такое… просто быть собой. Без галстука, без плана на пять лет вперёд. И чувствовать себя прекрасно даже, – я позволяю себе лёгкую улыбку, – в пижаме с уточками.
В зале снова поднимается удивлённый гул, но на этот раз в нём нет злости. Есть недоумение. Они не понимают, куда я клоню. Я и сам не до конца это понимаю. Я просто говорю. Говорю то, что чувствую.
– Я потратил жизнь, чтобы что-то построить. А она одним взглядом показала мне, что я жил в хрустальном замке. Красивом, пустом и очень одиноком. И теперь… – я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями, – теперь этот замок мне не нужен. Я отказываюсь от своей доли в наследстве.
Я снова смотрю прямо в объектив главной камеры, представляя, что где-то там, по ту сторону экрана, может сидеть она.
– Алина, – говорю я, и моё эхо разносится по внезапно затихшему залу, – я думаю, что ты, возможно, смотришь эту пресс-конференцию. Прости это я попросил Наташу сообщить тебе о ней, Алина. Во-первых, я хочу сказать, что все обвинения в меркантильности этой девушки совершенно беспочвенны. Она не получила практически ничего. Если что-то и потрачено, то на спасение животных и помощь другим людям.
Меня продолжают внимательно слушать.
– Обвинения в том, что она вымогала деньги за чихуахуа, – ложь с первого до последнего слова. Все как раз наоборот, имеется запись с камер видеонаблюдения, где хорошо слышно, что деньги требуют эти «свидетели». А Алина отдала им собаку. Запись будет обнародована. Людей, которые ложно обвинили честную девушку, нанял мой двоюродный брат, Кирилл.
По залу бежит волна ропота. Теперь я обращаюсь к ней.
– Алина, я прекрасно понимаю, что после всего, что произошло, у меня нет никакого права тебя о чём-либо просить.
Делаю паузу, чтобы перевести дух. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди и ускакать куда подальше из этого мира.
– Я предлагал тебе контракты, партнёрства, роли… Я пытался купить тебя, твоё время, твоё внимание. Я был слепым идиотом.
Я поднимаю скалку, чтобы все её увидели. Этот дурацкий, нелепый, прекрасный символ всего, что по-настоящему важно.
– И сейчас я это чётко осознал и впервые в жизни понял, что значит по-настоящему скучать по человеку.
Я глотаю комок в горле. Чёрт, это сложнее, чем сделать двойное сальто мортале.
– Поэтому я хочу пригласить тебя на одно свидание. Единственное. Настоящее. Без контрактов, без условий, без каких-либо обязательств. Только ты, я… и, если захочешь, я хочу попробовать всё начать сначала. С чистого листа. С нуля.
В зале стоит такая тишина, что слышно, как где-то жужжит прожектор.
– Я буду ждать, я выслал тебе приглашение, с датой и временем, чтобы дать тебе возможность подумать и принять решение, я выслал тебе приглашение. В том самом месте, где мы впервые встретились. Ты поймёшь. Если придёшь… – я замолкаю, понимая, что это самый важный момент в моей жизни, – если придёшь, я пойму, что у меня есть шанс. Если нет… я приму это. И оставлю тебя в покое. Обещаю. Всем спасибо, пресс-конференция окончена.
Я ухожу под шум голосов, задающих мне тысячи вопросов одномоментно.
