Текст книги "Официантка для Босса (СИ)"

Автор книги: Никки Зима

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 30 Не гоните лошадей

После окончания рабочей смены стою в центре зала «Бьянки».

Передо мной на столе стоит мой ноутбук, а вокруг столпился весь наш коллектив.

Повара в белых колпаках, официанты, даже уборщица тётя Люда пришла, бросив швабру.

Все пытаются меня утешить, подбодрить.

В воздухе пахнет чесноком, свежей пастой и напряжённым ожиданием.

Я собрала всех, чтобы сделать важное заявление.

Они все вчера смотрели пресс-конференцию с лысым, сияющим, как начищенный самовар, Кириллом.

Все осуждают этого фальшивого гада, никто не верит в то, что он и его свидетели, в том числе и Ольга, – страдальцы за правду.

– Друзья! – начинаю я, и у меня ёкает сердце, чувствую, как по спине бегут мурашки.

Все в ресторанном зале замирают.

– Сегодня я вынуждена сообщить тяжёлую, но необходимую новость.

Слова прямо застревают в горле.

– Я покидаю должность управляющей ресторана «Бьянка». К сожалению, обстоятельства сложились так, что я не могу больше работать в заведении, принадлежащем господину Волкову.

– Но Алина…, – ропщет кто-то из поваров.

Я жестом останавливаю поднимающийся шум голосов.

– Каждый из вас остаётся работать на прежних условиях, если решите уйти, то каждого ждёт компенсация, прописанная в договоре. Всех очень уважаю, привыкла к вам, но решение принято.

– Алина, вы не переживайте. Вы отличный руководитель, мы знаем, что вы ни в чём не виноваты, – поддерживает меня коллектив.

Но я собираюсь попрощаться и уйти. Не из-за слабости. Это другое. Это что-то чудовищное, грязное, на что я была не готова.

Я чувствую, как краснею до корней волос. Мне стыдно. Дико, невыносимо стыдно перед своими ребятами, которые видят меня в таком свете.

Я ничего этого не делала! Но со стороны выгляжу настоящим монстром. Я ничего не делала… Но почему же тогда мне так больно и так горько от этой несправедливости?

Мне физически нехорошо.

Сквозь шум в ушах я слышу, как где-то звонит телефон. Чей-то палец тыкает мне в руку. Это мой телефон. На экране – «Миллиардер».

Я смотрю на него, будто он из другого измерения. Вибрация отзывается во мне пульсирующей болью. Я беру трубку. Сердце ноет, я знаю, что сейчас будет.

– Алина, – его голос резкий, но собранный, – ты не бери близко к сердцу эту клоунаду…

– Зачем он так? Я ведь реально ничего этого не делала…, – мой голос дрожит, я готова разреветься, – неужели деньги настолько важны для таких как он?

– Дыши. Глубоко. Это всё блеф. Он очень пожалеет, я его в бараний рог скручу!

Силы восстанавливаются, я успокаиваюсь.

– Всё, Никита.

Собственный голос звучит уставшим и чуждым. Я не узнаю его.

– Что «всё»? – он останавливается.

В трубке наступает тишина.

– Всё. Игра окончена. Я выхожу из проекта, – сообщаю это и сама не верю, но чувствую, как камень падает с плеч.

Тяжёлый, грузный камень.

– Ты что? Не гони лошадей! Сейчас, когда они вышли на финишную прямую? Алина, послушай меня…

– Нет, ты послушай меня! – голос срывается, в нём появляются стальные нотки, которых не было секунду назад, – я больше не желаю быть фиктивной невестой. Я не могу притворяться. Слушать, как на меня льют эту грязь. Мне стыдно! Понимаешь? Мне физически плохо от того, что про меня говорят. Даже если это ложь. Я не выдерживаю этого.

– Это всего лишь слова! Мы их уничтожим. У меня уже есть план.

– План? – я горько усмехаюсь, – у тебя всегда есть план. План с фиктивной невестой, план с Димкой, план с Ольгой! А в итоге я одна стою здесь, перед людьми, и мне стыдно смотреть им в глаза. Я не могу так больше. Я ухожу.

– Алина, не делай глупостей. Выйди, успокойся. Мы всё обсудим.

– Обсуждать нечего.

Я кладу трубку. Он перезванивает сразу. Я отправляю вызов в бездну.

Тишина в зале становится оглушительной. Все смотрят на меня. Я чувствую их взгляды – растерянные, испуганные.

Я медленно, очень медленно снимаю свой фирменный фартук с логотипом «Бьянки». Ткань скрипит в тишине. Я аккуратно вешаю его на спинку стула.

Потом снимаю бейдж. «Алина, управляющая». Кладу его сверху. Это всё. Больше нет ни управляющей, ни невесты.

– Всем спасибо, простите меня, ребята, всем большое спасибо, что поддержали меня в трудную минуту, – говорю я в гробовую тишину, не глядя ни на кого.

Разворачиваюсь и иду к выходу. Мои шаги гулко отдаются по кафельному полу. Я не оборачиваюсь.

Я просто выхожу из-под света софитов в серые сумерки, оставляя позади униформу, запах чеснока и роль, которая меня чуть не сломала.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком. А телефон в кармане продолжает назойливо вибрировать.

Я решила просто уехать.

Глава 31 Её образ на сердце высечен, ты узнаешь её из тысячи

Двое суток «ни гу-гу». Мой телефон издаёт жизнерадостный «динь». Сообщение от Алины.

Открываю. Читаю. Не очень понимаю, что её заставило выйти из игры. «Никита, прошу прощения. Контракт расторгнут. Остаток денег верну, как только устроюсь на новую работу. Не ищите. А.»

Я перечитываю. Вслух. Три раза. Это что, новая форма шифрования? Может, у неё взломали аккаунт? Или это такая постмодернистская шутка, которую я, как миллиардер-систематик, не в силах понять?

– Не ищите? – говорю я своему отражению в тёмном экране телевизора. – «А.»?! Это что за подпись такая, «А»?! Ты мне деловую переписку ведёшь или загадочную записку на салфетке оставляешь?!

Я тыкаю в её номер в мобильном. «Абонент временно недоступен». Это уже не смешно.

Разве я платил ей за то, чтобы устраивала мне тихий саботаж с исчезновением!

Где логика? Я предлагал ей миллионы, а она мне – дзен и лаконичность в три слова. В стиле «иди ты на…»!

В голове проносится мысль: а вдруг её похитили?

Нет, всё же похоже, что она просто берёт и… уходит. Сама. Добровольно. От меня. От моих денег. От моих планов на наследство.

Этого не может быть. Я Никита Волков. Со мной не расторгают контракты. Со мной ведут переговоры о их продлении на более выгодных условиях!

Ладно. Хватит этой хрени. Снимем корону, включим логику. В любом случае, её нужно найти и попробовать объясниться.

Первым делом – банковские операции. У меня есть доступ к её приложению. Открываю.

Никаких транзакций. Ни поездок в Сочи, ни на Бали, ни даже в подмосковный пансионат типа «Берёзка».

Странно. У неё на карте лежит почти целый приличный аванс. Следующий шаг – транспорт. Поднимаю своего ассистента, у него завязки в определённых учреждениях.

– Проверь все авиа– и ж/д кассы, – командую я, – ищем любые билеты на имя Алины за последние 48 часов.

Через пятнадцать минут он докладывает: тишина. Ничего.

Куда она делась?

Возможно, она взяла такси. Подключаю службу безопасности.

Пусть проверят все столичные таксопарки. И каршеринг. Должен же быть цифровой след!

Час спустя – ноль. Она исчезает. Бесследно. Как призрак. Как ниндзя в японской ночи. Словно её и не было.

Она просто растворяется в воздухе, оставляя мне на прощание одну-единственную букву «А».

Я сержусь. Не столько от её ухода, сколько от того, что мне, Никите Волкову, впервые в жизни не хватает данных для анализа.

Пойдём другим путём. Если цифровой след отсутствует, придётся опуститься в обычный мир.

Еду в «Бьянку». Мой лимузин выглядит здесь неуместно, как скаковая лошадь в коровнике.

Врываюсь в ресторан с видом человека, у которого вот-вот сгорит дом.

Коллектив замирает в едином порыве, официантки выстраиваются в шеренгу, будто я собираюсь проводить смотр.

– Алина была здесь? – спрашиваю я, стараясь не скрипеть зубами, – в последние двое суток?

Один из поваров многозначительно вздыхает, откладывая нож.

– Заходила. Забрала сдала сменную униформу и ушла. Больше мы её не видели.

– И всё? Никаких намёков? Не говорила, куда направляется? Может, упоминала, что хочет куда-то уехать? На Мальдивы? Или в Тибет? Хотя бы в Подмосковье?

Но все качают головами.

– Ладно, кто-нибудь знает, откуда она родом? Её родной город?

– Вроде из Воронежа, – неуверенно отвечает девочка-официантка.

– Воронеж, – говорю я в телефон, расхаживая по кабинету. – Немедленно. Поднимите всех родственников, найдите её братьев, сестёр, троюродных тётушек, одноклассников всех!

Через двадцать минут у меня на столе лежит краткое досье. Улица Ленина, дом 45.

Именно там живёт её тётя, у которой Алина останавливалась в детстве. Идеальное место, чтобы переждать бурю!

Я мчусь по трассе, представляя себе эту душещипательную сцену воссоединения.

Вот я вхожу в старый деревянный дом, пахнет пирогами и ностальгией. Она сидит у печки, в простом платье, глаза полны слёз. «Никита, как ты меня нашёл?»

А я такой: «А вот так!»

Мой Кринж-Ровер останавливается перед покосившимся забором. Дом выглядит как декорация к фильму про заброшенность.

Никаких пирогов. На крыльце сидит суровая женщина в засаленном халате и чистит картошку.

– Алину ищешь? – едва я открываю рот, она продолжает, – она тут два дня назад была! Предупреждала, что приедешь. Забрала свои старые фотки да какую-то коробку. И укатила. Даже ночевать не осталась.

– А куда? – спрашиваю я.

– А кто её знает! – женщина пожимает плечами, – сказала, что ей надо «туда, где она может отдохнуть от лжи». Что за блажь – не знаю. Спроси у подруги Натки.

Я разворачиваюсь и иду к машине.

След привёл меня к двери Натальи, той самой подруги, которая ездила на стареньком «Пежо».

И вот я уже стою с коробкой дорогих конфет, чувствуя себя Штирлицем. Мой план был изящен и прост: шоколадом, деньгами и обаянием добыть из неё информацию.

Дверь открывается. Наталья стоит на пороге в домашнем халате и со сковородкой в руке.

Её вид не сулит ничего хорошего.

Пахнет жареной картошкой и женской местью.

– А, – говорит она, окинув меня убийственным взглядом, – миллиардер, укравший у моей лучшей подруги все нервные клетки. Заходи, раз уж пришёл. Только ботинки вытри, я тут полы мыла.

Я переступаю порог, пытаясь не смотреть на сковородку.

– Наталья,

– Знаю, знаю, – перебивает она, возвращаясь к плите, – ищешь Алину. А она не хочет, чтобы её находили. Ты такой мысли не допускаешь?

– Я должен с ней объясниться… – начинаю было я…

– Объясниться? – она фыркает, переворачивая картошку, – ты ей весь мозг объяснил своими интригами! Она тебе не кукла, чтобы в кардебалете плясать!

– Я предлагаю вознаграждение, – не выдерживаю я, переходя к делу, – любую сумму.

Наталья медленно поворачивается, сковородка в её руке выглядит угрожающе.

– Ах, сумма? – сладко просипела она. – Ну, тогда я тоже предлагаю тебе сделку. Убирайся отсюда, пока я не позвонила в полицию и не сообщила, что ты меня до смерти запугивал.

Я отступаю к двери. Шоколад явно проигрывает сковородке.

– Передайте ей, если она свяжется… – пытаюсь я сказать напоследок, – что я просто хочу поговорить.

– Передам, – кивает Наталья, уже захлопывая дверь, – передам, что ты ходишь по Москве и хочешь перебить нашу дружбу коробкой конфет и «любой суммой».

Она смотрит на меня исподлобья.

– Бывай, Волков. Проваливай, мне всё равно, кто ты и сколько у тебя денег. Не видать тебе Алинки! Оставь свои надежды.

Возвращаюсь в свою стерильную стеклянную крепость. Без Алины. Без намёка на зацепку. Даже Зефирчик встречает меня разочарованным ворчанием.

Я падаю на диван и смотрю в потолок. Провал. Полный, оглушительный провал.

Я, Никита Волков, чьи алгоритмы предсказывают колебания рынков, не могу найти одного-единственного человека. Нет, не человека. Алину.

И тут мой взгляд падает на её скалку. Ту самую, что торчит из сумки у входа. Она стоит там, как памятник моему идиотизму.

И меня осеняет.

Я подходил к этому как к бизнес-задаче. Взятие объекта. Поиск уязвимостей. Выкуп.

Я искал контрагента, сорвавшего сделку.

А она... она просто устала. Устала от моих схем, от моих планов, от всей этой лжи, в которую я её втянул.

Я вспоминаю её лицо в больнице. Её смех на кухне с матушкой.

Её ярость, когда она являлась на парковку в тоге римского сенатора.

Она всегда была настоящей. А я пытался найти её с помощью алгоритмов и банковских выписок.

Господи, я предлагал деньги её подруге!

Единственному человеку, который, возможно, знает, где она. Я вёл себя как полный идиот.

Я подхожу к скалке и беру её в руки.

Всё это время я искал не там. Я пытался вычислить её разум, когда нужно было просто понять её сердце.

Тактика не сработала. Пора менять стратегию. Всю стратегию.

Скалка. Я верчу её в руках, этот нелепый бабушкин инструмент, ставший оружием массового поражения моего спокойствия.

И вдруг, как удар этой самой скалкой по голове, меня осеняет.

Вспоминается тот самый ужин. Наша первая, по-настоящему человеческая беседа после всего этого цирка. Она смеялась, рассказывая о детстве.

«А у моей бабушки, – говорила она, размахивая вилкой, – в деревне целый сундук таких скалок был! Одну ей прабабка в приданое дала».

Деревня. Бабушка. Сундук со скалками.

Я бы полетел куда-нибудь на острова в такой ситуации, а она, столкнувшись с проблемой, инстинктивно…

А она поехала туда, где пахнет детством и пирогами.

Не на Мальдивы. Не в пятизвёздочный отель. А в старую бабушкину избу.

Потому что это – единственное место, где всё по-настоящему родное.

Я почти физически чувствую этот запах – старых брёвен, печного дыма и яблочного варенья.

Запах, которого нет в моей стерильной вселенной.

Вот оно. Не цифровой след. Не логика. Чистая, неподдельная психология. Я всё усложнял, а ответ был так прост.

Я поднимаю телефон. Голос вибрирует от нетерпения.

– Архивы. Немедленно. Найдите мне место жительства бабушки Алины. Мне нужен адрес. Деревня. Я не знаю названия, но там должен быть сундук со скалками!

Я кладу трубку и смотрю на скалку в своей руке. Простое дерево. Простая истина. Возможно, единственная, что имеет значение.

Адрес у меня в руках. Вернее, на экране телефона. Деревня с идиллическим названием Заречье, от которого веет пылью и безнадёгой.

Двести километров от Воронежа. Последние пять – по грунтовке, если верить карте.

Мой внедорожник – чёрный, начищенный до зеркального блеска, похожий на космический корабль, – кажется чужеродным объектом уже в городской черте.

Когда я сворачиваю с асфальта, он и вовсе превращается в аттракцион «Выживание миллиардера».

Грязь. Её видно везде. Она хлюпает под колёсами, разбрызгивается багровыми волнами на стерильное лакокрасочное покрытие.

Я еду со скоростью десять километров в час, постоянно ныряя в очередную колею. Кажется, я слышу, как плачут амортизаторы, рождённые для суровых европейских испытаний, но не для русской дороги.

По сторонам – пейзажи, от которых веет щемящей тоской. Покосившиеся избы, стаи бездомных собак, бредущих куда-то своим путём, и редкие бабушки у калиток, провожающие мой автомобиль взглядами, полными немого укора.

«Смотри, Машка, корыто! – словно доносится до меня. – Наверное, опять эти из города за яблоками приехали».

Я пытаюсь представить её здесь. Алину, с её острым языком и вечной готовностью к бою.

В этом царстве упадка и тишины, нарушаемой только кудахтаньем кур. Зачем? Что она здесь нашла?

И чем ближе я к цели, тем сильнее сжимается странное чувство в груди. Это не злость.

Сомнение. А вдруг я снова ошибаюсь? Вдруг заветный дом окажется пустым? Вдруг она посмотрит на меня и просто захлопнет калитку перед носом?

Машина, наконец, выныривает на относительно ровное место. И тут же у меня пробивается сначала одно колесо, затем второе.

Я глушу двигатель.

Внезапно наступившая тишина оглушает. Где-то лает собака. И я сижу в своей дорогой, испачканной в грязи машине, Алина должна быть где-то рядом.

Я делаю глубокий вдох, открываю дверь и выхожу. Ноги тут же погружаются сантиметров на двадцать в грязь.

Я пытаюсь выскочить из неё обратно, но мои шикарные ботинки «Баркер» поглощает это адское месиво.

Я остаюсь в одних носках.

Из-под машины торчит кусок металлического угольника. Он и порезал мне шины.

Я не доехал совсем чуть-чуть. Метрах в тридцати передо мной – покосившийся забор, а за ним – тот самый дом. Старый, но ухоженный, с кружевными занавесками и дымком из трубы.

И тут из-за угла появляется она.

Алина. В резиновых сапогах, заляпанных грязью, и в старом, невероятно большом свитере.

В руках она держит секатор, а на голове – яркий платок, завязанный как у той самой красной коммунарки.

Она что-то напевает себе под нос и… замирает, увидев меня.

Её глаза становятся круглыми, как блюдца. Буквально. Кажется, я слышу, как она стонет и выдаёт что-то типа «О, нет!»

Мы стоим и молча смотрим друг на друга через убогую деревянную калитку.

Я – в носках и своём дорогом костюме, который теперь безнадёжно испорчен дорожной грязью, с лицом, выражающим целую гамму чувств от надежды до полного отчаяния.

Она – в своём деревенском облачении, с секатором в руке, стоящая на своей земле.

Тишина. Только где-то кудахчут куры.

Она медленно опускает секатор. Её взгляд скользит по моей испачканной машине, по моему лицу, по моим ногам по колено в грязи, и лучезарной улыбке.

– Волков, ты остался без ботинок, – наконец произносит она, и в её голосе слышится смесь шока, недоверия и какой-то дикой иронии, – навсегда.

Я захлопываю дверцу машины. Звук кажется неестественно громким в деревенской тишине. Делаю шаг. Ещё один. Грязь чавкает в носках, намертво прилипая к коже.

Я оступаюсь, раскачиваюсь из стороны в сторону как канатоходец, но чудом сохраняю равновесие.

С достоинством преодолеваю двадцать метров.

Мы стоим, разделённые старой калиткой, которая видела лучшие дни.

Я – в своём грязном, некогда безупречном, костюме. Она – в своём свитере и сапогах, безвольно опущенным в грязь.

Секунда. Другая.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах – не гнев. Не раздражение. А какая-то вселенская усталость, перемешанная с немым вопросом. Вопросом, на который у меня до сих пор нет достойного ответа.

Я открываю рот. Просто открываю. Ничего не выходит. Ни гневной тирады, ни выверенной речи, ни даже простого «здравствуй».

Воздух застыл между нами, густой и тяжёлый.

Она не двигается. Не прогоняет. Не приглашает. Она просто ждёт. А я… я просто стою.

И в этой немой сцене, под аккомпанемент кудахтанья кур, рушатся все мои планы, вся моя уверенность, весь мой выстроенный мир.

Остаёмся только мы. Двое по разные стороны старой калитки. И тишина, которая громче любого крика.

Хрен его знает, что сейчас нужно сказать? Каких слов она ждёт?

Глава 32 Ночь откровений ч1

Стою я на крыльце, смотрю на этого бедолагу в его многотысячедолларовом костюме, испачканном в деревенской грязи по самую душу. На его машину с двумя пробитыми колесами.

Думаю, что делать. Выбора у меня, по сути, ноль.

– Ладно, – вздыхаю я, открывая дверь пошире, – заходи. Но предупреждаю: условия спартанские. Ванная – во дворе, горячая вода – роскошь, а интернет ловит только на крыше сарая, и то если встать на одну ногу и поймать нужную волну.

Он переступает порог моего детства, и его взгляд сразу цепляется за кружевные салфетки на комоде, вышитые ещё прабабкой.

– Проходи. Можешь переночевать, если будешь вести себя прилично. Если нет…

– Буду.

– Правила простые, – объявляю я, стараясь сохранить суровость, хотя внутри уже поднимается смех, – не шуметь после девяти, не трогать бабушкины закрома с вареньем и не пытаться починить телевизор. Он не работает.

– Я поговорить приехал.

– Поговорить? Вот оно что… Пижаму одевать будешь? Без пижамы откровений не будет. Ну так что?

Никита молча кивает, осматриваясь с видом исследователя, впервые попавшего на Марс.

А я думаю: «Ну что, миллиардер, готов к ночи в аутентичных русских условиях? Сейчас узнаешь, что такое настоящий гламур по-деревенски».

Смотрю на него, на этот помятый, некогда безупречный костюм. Выглядит он сейчас как павлин после ливня. Жалко, конечно, но и смешно.

– Мне конечно, как-то неудобно.

Он явно чувствует себя не в своей тарелке.

– Погоди, – говорю и лезу в бабушкин сундук, – сейчас решим твой «кризис идентичности».

Достаю оттуда пижаму. Не какую-то там, а бабушкиного фирменного кроя – мешковатую, из байка в ярких жёлтых уточках.

Вещь, которая должна присутствовать в гардеробе любого уважающего себя деревенского мачо.

– Держи, – протягиваю ему этот шедевр сельской текстильной промышленности, – не ношенная, не латанная, не шитая, не одеванная.

Он таращится на пижаму с причудливым рисунком.

– Она мне мала будет, мне кажется.

– Кажется, как говориться, перекрестись. Она эту пижаму деду шила. А дед здоровый был, не то что…

Я запнулась, Волков и так смотрит на меня из под лобья.

– Короче не переживай, она тебе в пору будет. Считай что это ваш мужицкий деревенский корпоративный дресс-код. Без него здесь никак.

– Ладно, – Волков кивает.

– Ванная системы «бак-душ», кстати, на улице. Если замок заест – не паникуй, просто поднажми плечом. Проверено поколениями. Переодеться и помыться можно там. Тащи костюм попробую его отстирать.

Он берёт пижаму, держит её перед собой, как инопланетный артефакт. Лицо у него выражает всю гамму чувств – от лёгкого шока до полной капитуляции.

– Уточки просто чудесны… – это всё, что он может вымолвить.

– Ага, – киваю я, – не то слово! Они волшебные, делают сны позитивными. Считай, что это не просто одежда, это психоаналитический инструмент.

Он плетётся к двери, неся в руках пижаму как торбу.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Возвращается, и я едва сдерживаю смех. Вид, конечно, эпичный. Миллиардер в дедовой пижаме – зрелище, которое нужно видеть.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Он гладит себя обими руками по ребрам и рассматривает рисунок на прессе.

– А пижама ничего – удобная.

– Да, это точно. Жаль дед не успел поносить. Умер.

Волков ведет бровью, но молчит, смотрит на меня внимательно.

– Садись, – говорю я, подходя к бушкиному самовару, – сейчас будем лечить нервы. Деревенская ароматерапия.

Разжигаю шишки. Самовар начинает потихоньку потягивать, наполняя кухню уютным урчанием закипающей воды, которое не заменит никакой электрический чайник.

Достаю из полотняного мешочка деревенский фирменный сбор – мята, клюква со смородиновым листом, собранный соседкой и подаренный мне в первый же вечер.

– Что это?

– Это, – объявляю я, засыпая заварку в заварочный чайник, – сыворотка правды. Натюр-продукт. Все по-честному. В отличие от твоего кофе в небоскрёбах, где даже стаканчик пахнет поддельными обещаниями.

Наливаю ему первую кружку. Золотистый напиток дымится, разнося по кухне аромат лета.

– Пей. Первая чашка – чтобы отогреться. Вторая... – я прищуриваюсь, – чтобы язык развязался. У нас тут, понимаешь, традиция: за самоваром врать нельзя. Бабушка с того света сразу видит.

Он осторожно пригубливает. Лицо его выражает лёгкое удивление.

– Да, не элитный чай, – киваю я, – зато настоящий.

– Блин, это очень вкусно! Варенья бы!

Он делает ещё один глоток, и я вижу, как плечи его понемногу расслабляются.

Самовар ноет, поет свою неторопливую деревенскую песню, а аромат мяты и лесных трав висит в воздухе, словно живой дух уюта и приятного вечера.

– Признавайся, – говорю я, подливая ему ещё чаю, – чувствуешь, как заскорузлая городская душа потихоньку оттаивает? Это смородиновый лист действует. Он, кстати, не только простуду лечит, но и чванство с высокомерием выводит. Проверено. Чувствуешь?

Он смотрит на свою кружку, потом на меня. В его глазах уже не шок, а какое-то новое, непривычное выражение.

– У вас тут... – он начинает и замолкает, будто подбирая слова, к которым не привык,

– Что тут у нас? – наклоняю голову.

– У вас тут. Всё как-то по-настоящему.

– Неужели?

– Да! Я не думал, что мне в старом деревенском доме может быть так уютно…