Текст книги "Когда порвется нить"

Автор книги: Никки Эрлик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

В то утро, почти три месяца назад, Энтони и его жена Кэтрин внесли две небольшие коробки в гостиную и стали обсуждать, что делать. Энтони позвонил менеджеру своей избирательной кампании, который посоветовал ему не открывать коробку. Энтони был публичной фигурой, в конце концов, и если сообщение на шкатулке действительно было правдой, то любая секретная информация о жизни Энтони могла стать предметом кражи и утечки в прессу.

Кэтрин позвонила своим друзьям из церкви, которые также посоветовали ей не открывать коробку, предупредив, что последние времена, несомненно, близки.

– Как ты думаешь, последние времена близятся? – спросила Кэтрин мужа, сжимая в руках Библию короля Якова. – Вот здесь, в Откровении, сказано: «Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними, и они будут Его народом, и Сам Бог будет с ними и будет Богом их». Может быть, эти ящики – своего рода скинии? Бог среди нас?

Энтони был настроен скептически.

– Разве там не говорится о волнах разрушения и превращении воды в кровь? О возникновении совершенно нового мира?

– Ну а как еще это можно объяснить?

Энтони взял Библию из рук жены и положил ее на стол, рядом с их нераспечатанными коробками.

– Несколько дней назад наша предвыборная кампания подвергалась нападкам, – сказал Энтони. – Теперь людям нет никакого дела до того, что эта женщина думает о своих однокурсниках по колледжу. Я верю, что эти коробки – знак от Бога, что Он присматривает за этой кампанией, защищая нас от вреда.

Кэтрин не была полностью уверена в таком толковании, но все же выдохнула и позволила себе немного расслабиться.

– Надеюсь, ты прав.

Энтони улыбнулся и поцеловал жену.

– Кроме того, даже если наступит конец света, – сказал он, – мы с тобой непременно спасемся.

Энтони и Кэтрин, как и весь остальной мир, не сразу осознали, что нити сообщают правду. Открыв в конце концов коробки и обнаружив нити значительной длины, обещавшие им обоим по меньшей мере восемьдесят лет жизни, они поняли, что получили чудесный дар – вознаграждение за веру.

В церкви в следующее воскресенье они поблагодарили за дар судьбы и попросили наставлений на предстоящую долгую кампанию. Кэтрин даже надела свой счастливый костюм – малиновую юбку и такой же пиджак, который сочетался с цветом любимого галстука Энтони и в котором она становилась похожа на молодую Нэнси Рейган. Это был тот самый костюм, который она надела холодным январским утром, когда Энтони привели к присяге в Конгрессе, и тот самый, который она сексуально стягивала всякий раз, когда они с мужем исполняли в постели роли мистера и миссис Президент.

Пока священник за кафедрой заверял прихожан, что Бог проведет их через это бурное время, а Кэтрин послушно кивала, Энтони вознес молитву о том, чтобы их длинные нити стали только началом, предвестником еще более великих событий.

В марте, апреле и мае небольшой предвыборный штаб Энтони продолжал агитировать, писать в «Твиттере» и опрашивать избирателей, в то время как большая часть мира раздумывала, как реагировать на произошедшие необратимые изменения. И несмотря на неудовлетворительную явку избирателей, Энтони настаивал на продолжении своих митингов и выступлений. (В конце концов, именно родственники его жены подписывали большинство чеков.)

Энтони женился на Кэтрин Хантер, в которую влюбился еще в колледже, в поместье ее семьи площадью триста акров в Вирджинии почти двадцать пять лет назад, когда только занял должность прокурора в окружной прокуратуре, а она стала членом правления организации «Дочери американской революции», и оба одинаково жаждали от жизни большего.

И сейчас они стояли на пороге свершений.

У Энтони и Кэтрин не было детей, но с самого начала кампании, в феврале, члены семьи Хантер посещали почти все мероприятия Энтони. (Это было особенно полезно, когда Кэтрин удавалось убедить своего племянника Джека Хантера выступить вместе с ними на сцене – двадцатидвухлетний армейский курсант в отглаженной форме одним своим видом напоминал избирателям, как охотно и бестрепетно Энтони поддерживает войска.)

Но, отдавая должное помощи семьи Хантер, Энтони знал, что его предвыборная кампания с трудом перекрикивает новости о нитях и голоса более известных кандидатов, и, по мере того как приближалась весна, Энтони ждал чего-то – чего угодно. Катализатора, в котором отчаянно нуждалась его кампания.

И в конце мая он дождался.

Одна из волонтеров избирательной кампании, пожилая женщина по имени Шэрон, сказала своему руководителю, что ей нужно поговорить с Энтони и Кэтрин напрямую.

Когда они встретились в офисе, Шэрон объяснила, что ее дочь учится в колледже с Уэсом Джонсоном – младшим, девятнадцатилетним сыном сенатора от штата Огайо Уэса Джонсона – старшего, который в настоящее время является кандидатом, по результатам голосования опережающим Энтони.

– Мир тесен, – заинтригованно заметила Кэтрин.

– Да, моя дочь дружит с девушкой Уэса-младшего, и она говорит, что отцу Уэса осталось совсем недолго, – сказала Шэрон. – Уэс в отчаянии. Сын, а не отец. Хотя я представляю, что отец, должно быть, тоже не рад.

Глаза Энтони сузились, он уже перебирал в голове возможные варианты.

– Новость, конечно, ужасающая, – бесстрастно обронил он.

– Трагедия, – добавила Кэтрин.

– Но мы признательны, что вы поделились с нами. – Энтони пожал руку Шэрон.

Как только Шэрон с руководителем ушли, Кэтрин повернулась к мужу.

– Не знаю, как ты, но я считаю, что мы обязаны сообщить нашим согражданам, что если они изберут Уэса Джонсона президентом, то он вполне может умереть на посту.

– Нам придется действовать осторожно, – предупредил Энтони. – Но как только об этом станет известно, Уэс, конечно, будет вынужден выйти из гонки.

Кэтрин радостно обняла мужа.

– Ты был прав, дорогой, – сказала она. – Бог на нашей стороне.

БЕН

Наконец-то Бен смог снова сосредоточиться на работе.

Возможно, его друг Деймон был прав, и группа поддержки стала отдушиной, в которой он нуждался, добавила ему в жизни впечатлений. В воскресенье вечером Бен был коротконитным, но с понедельника по пятницу, сидя в безопасности за стеклянными стенами офиса, входил в образ влиятельного архитектора, каким был до появления коробок.

В понедельник утром Бен прошел мимо модели университетского научного центра, который вот-вот должны были начать строить, и оказался в личном кабинете со всеми атрибутами успеха: эргономичным креслом, столом с регулируемой высотой, видом с двадцать седьмого этажа. Под началом Бена работала команда молодых архитекторов, которые надеялись стать его коллегами лет через пять. И все, что он сделал, чтобы добраться до этого места: зубрил таблицу умножения на кухне с отцом, уходил из бара до десяти вечера, чтобы вовремя подать документы в аспирантуру, даже многие часы, проведенные наедине с детским этюдником, – все это стоило того. Если бы Бена несколько лет назад спросили на собеседовании, где он хотел бы оказаться к тридцати годам, он описал бы именно такое будущее.

Странно, но в этой части жизни Бен чувствовал себя таким собранным, решительным, даже победителем, в то время как все остальное в его жизни рушилось. Письменный стол казался голым, ведь там больше не было его фотографии с Клэр. Иногда Бену казалось, что он до сих пор краем глаза видит это фото: они вдвоем бездумно улыбаются на пирсе в Кони-Айленде.

Бен наклонился и достал из внутреннего кармана стоявшего под столом портфеля лист бумаги, зажав его большим и указательным пальцами. Это было письмо, которое они с Морой обнаружили в задней части классной комнаты накануне вечером, с загадочным ответом от Э.

Отчасти Бен задавался вопросом: не разыгрывают ли его? Возвращение в среднюю школу наводило на мысль, что письмо, возможно, всего лишь жестокий розыгрыш одного из товарищей по группе, как в тот раз, когда в старших классах игроки в лакросс вытащили батарейки из калькуляторов Бена и его товарищей по команде прямо перед конкурсом Математической лиги. Но Бен уже не был тем занудой. Одного взгляда на его кабинет было достаточно, чтобы в этом убедиться. И он просто не мог поверить, что кто-то из членов группы поддержки мог так над ним подшутить. Их связывало нечто особенное.

Именно поэтому единственное объяснение, к которому пришел Бен по долгому размышлению, заключается в том, что кто-то из сотрудников школы нашел его письмо и написал ответ.

Картина вырисовывалась вполне реалистичная. И, решив ответить неизвестной Э., Бен почувствовал себя еще лучше.

Дорогая Э.,

мне жаль вас разочаровывать, но я знаю так же мало, как и вы. Мне бы хотелось думать, что ваше первое прочтение было верным и ничто, даже война, не смогло помешать любви солдата к Гертруде. Однако за последние нескольких месяцев я пережил много такого (включая неудачный разрыв, долгая история), что больше не уверен, могу ли вообще судить о любви.

Честно говоря, я предпочитаю думать о войне. Вы когда-нибудь задумывались, что могло бы произойти, если бы нити появились до Второй мировой войны? Или любой крупной войны? Если бы миллионы людей по всему миру – целые поколения в некоторых странах – увидели свои короткие нити, поняли бы они, что грядет война? И было бы этого достаточно, чтобы ее остановить?

Может быть, люди тогда просто предположили бы, что вот-вот разразится чума, и война все равно бы началась.

И все это заставляет о многом задуматься. Почему нити не появились тогда? Почему сейчас?

Конечно, ответ на любой из этих вопросов не поможет в решении самого важного из них, на который я больше всего хочу получить ответ.

Почему я?

Б.

Бену было на удивление легко делиться мыслями на бумаге, гораздо легче, чем выступать перед группой. Но, перечитав свое письмо, он понял, что написал, – по сути, признался в том, что принадлежит к коротконитным, – и подумал, не стоит ли переписать заново, убрав последнюю часть. Незнакомцу-адресату, конечно, не нужно было знать о нити Бена. И все же было что-то такое в простом и интимном акте написания письма, что требовало быть честным. Если известие о короткой нити Бена отпугнет этого анонимного корреспондента, так тому и быть.

Кроме того, Бену нужно было потренироваться говорить правду, если он собирался рассказать об этом в ближайшие выходные родственникам.

Решение поделиться новостью с родителями далось Бену даже труднее, чем осознание того, какой длины нить ему досталась. Несколько недель он держал это в секрете, не желая сообщать им ужасную правду, которая только испортит их золотые годы.

Леа из группы поддержки убедила его в обратном.

– Я прекрасно понимаю, через что ты сейчас проходишь, – сказала она. – Ты боишься, что если расскажешь, то вы никогда не сможете так же весело и свободно проводить время, как раньше. Но если не сообщить им и жить с этой тайной, гноящейся у тебя внутри, сдобренной чувством вины за то, что скрываешь нечто очень важное от родных, то это и разрушит вашу связь.

– Как отреагировали твои родители? – спросил Бен.

Леа отвела взгляд.

– Они долго плакали.

Бен сочувственно кивнул.

– Когда я была маленькой, – продолжила она, – мне казалось, что самое страшное в мире – видеть, как плачут родители. Это случалось всего несколько раз, например во время похорон или редких государственных кризисов, но есть что-то невыразимо печальное в том, чтобы видеть, как твои родители рыдают. И видимо, от этого никогда не отвыкнуть.

Леа натянула рукава свитера и промокнула уголки глаз.

– Но я все равно считаю, что ты должен рассказать своей семье, – заключила она. – Это слишком большое бремя, чтобы нести его в одиночку.

Я поддержу тебя, когда опустится тьма и кругом будет боль^[11].

Навязчивый ритм гремел по всей станции, голос, похожий на голос Рэя Чарльза, заставлял замолчать всех, кто его слышал. Встревоженный Бен стоял на платформе метро, впитывая мощный бас уличного музыканта.

Как мост над неспокойной водой, я раскинусь перед тобой.

Пожилая женщина рядом с ним закрыла глаза и покачнулась.

Как мост над неспокойной водой, я раскинусь перед тобой.

В конце концов пение заглушил грохот приближающегося поезда, и пожилая женщина опустила несколько монет в лежащую у ног певца бейсболку, после чего вошла вслед за Беном в вагон метро и села на свободное место.

Пока поезд мчался по туннелям, Бен скользил взглядом по пассажирам и наконец вернулся к пожилой женщине напротив, которая что-то бормотала себе под нос.

Бен отвел взгляд в сторону, не желая показаться грубым, но все же слышал ее тихие, беспорядочные фразы, которые с каждой минутой она произносила все быстрее и убедительнее. Он заметил, что другие пассажиры тоже на нее смотрят.

– Сейчас сумасшедших больше, чем раньше, – со вздохом сказал мужчина рядом с Беном.

Бен искренне пожалел женщину, чья сумбурная беседа с самой собой продолжалась до его остановки.

Когда он выходил из поезда, то мельком взглянул на колени женщины, на ее руки, скрытые за сумочкой от посторонних глаз.

Ее пальцы по очереди сжимали круглые бусины на нитке. Она молилась, перебирая четки.

Родители Бена жили в двухкомнатной квартире в Инвуде, на самой северной оконечности Манхэттена, где арендная плата была дешевле, а темп жизни медленнее – все, как они хотели, оказавшись на пенсии. Его отец более четырех десятилетий преподавал алгебру в выпускном классе школы, а его мать столько же лет учила девятиклассников истории. Они в шутку говорили, что сын стал архитектором, чтобы никому из них не было обидно, ведь здания – это воплощенная в камне история города, и для того, чтобы они стояли, нужно хорошо знать математику.

Когда Бен сел за стол с родителями, то вдруг остро осознал, что последний раз ужинал вот так в этой квартире вместе с Клэр примерно за месяц до их разрыва, – до того, как появились нити; до того, как все рухнуло, будто сметенное лавиной. Он с усилием отогнал воспоминания, сосредоточившись на еде, которая лежала перед ним на тарелке.

Родители Бена по обоюдному согласию предпочли не смотреть на свои нити, и, только когда лазанья была закончена, а последний шарик кофейного мороженого растекся лужицей в тарелке, Бен собрался с силами, чтобы рассказать о том, что его ждет.

Он отложил ложку и поднял глаза, но мать заговорила первой.

– Знаешь, Бен, мы забыли сообщить тебе замечательную новость! – сказала она. – Помнишь Андерсонов? Из квартиры в конце коридора?

Мать Бена выросла в маленьком городке на Среднем Западе и, где бы она ни жила, всегда знакомилась и тесно общалась с соседями.

– Семейная пара, у их сына было редкое заболевание крови, – напомнила она Бену.

– Ну да, конечно, – кивнул Бен. Он вспомнил, как месяц назад мама пекла пирог со штрейзелем, чтобы угостить их. – Как он?

– Благополучно. На прошлой неделе ему исполнилось двадцать два года, и бедному мальчику было страшно открывать свою коробку, но он все же решился и… Его ниточка длинная! – Мать Бена взволнованно всплеснула руками.

– Это… ничего себе, – сказал Бен, пытаясь скрыть свое удивление и, по правде говоря, зависть.

– Врач посоветовал им не сдаваться, что лечение может еще сработать, и теперь они знают, что так и будет!

Отец Бена удовлетворенно откинулся в кресле, деревянная рама заскрипела под его весом.

– Андерсоны устраивают в эти выходные большой праздник и пригласили нас в гости, – сказал он.

– Это доказательство, – добавила мать Бена. – Чудеса случаются.

Она улыбнулась, вставая, чтобы убрать пустые тарелки, и Бен поймал себя на мысли, что думает о женщине с четками. Он знал, что его родители верят в Бога, но его воспитание никогда не было особенно религиозным, за ужином не возносили молитв. Благочестивое рвение, которое когда-то проявлялось в семьях его родителей, очевидно, с каждым поколением ослабевало. Но, возможно, в его родителях было больше веры, чем он думал.

– Вы действительно верите в это? – спросил Бен. – Чудеса?

Мать поставила последнюю тарелку в посудомоечную машину и выпрямилась.

– Я верю, – сказала она, – то есть, может быть, по воде и не ходят, но необъяснимо чудесные вещи случаются каждый день. Помнишь, как ты слетел с велосипеда и не сломал ни единой кости?

Бен улыбнулся и кивнул матери. И вдруг передумал им рассказывать о своей нити, не захотел мучить родителей жестокой правдой о том, что они, скорее всего, переживут своего ребенка.

«Пусть лучше верят в чудеса», – решил Бен.

МОРА

Мора редко думала о детях. Ей было трудно даже представить себя в роли матери.

В свои двадцать девять лет она все еще считала себя лишь немного более зрелой, чем та девочка-подросток, которая тайком сбегала из родительского дома на подпольные концерты и однажды позволила подруге проколоть себе уши. (Они гноились неделями.) Та упрямая, безответственная девушка не могла быть родителем. Она не хотела менять поздние вечера, проведенные в баре, на ранние утренние кормления грудью. Не хотела пережить девять месяцев беременности и бог знает сколько часов родов и не желала такой участи ни одной из подруг, которых знала в последние годы. Она хотела свободы, чтобы целыми днями сидеть дома в трениках и ничего не делать, или бросить работу и путешествовать по миру и завести когда-нибудь вторую квартиру в Лондоне или Мадриде.

Более того, редкие приступы материнского желания возникали так редко – только когда она видела особенно прелестного младенца или узнавала о беременности подруги, – что Мора легко отмахивалась от них, как от незначительного биологически обусловленного каприза. Если бы она действительно хотела детей, она бы знала. В конце концов ей было почти тридцать.

Встретив Нину, Мора сначала беспокоилась, что ее далекие от материнских инстинкты приведут к разрыву отношений, но Нина, сосредоточенная исключительно на том, чтобы стать главным редактором, к счастью, относилась к детям примерно так же. В детстве она не играла в куклы, как сестра, и редко мечтала о своей будущей семье, особенно после того, как поняла, что домашнее счастье, которое показывают по телевизору, – бесконечная комедия положений под условным названием «Муж и жена», – не совпадало с ее желаниями. Нина не скрывала, что ей нужен партнер, чтобы идти по жизни рука об руку. И Мора радовалась – их взгляды на будущее совпадали.

Пока она не открыла свою коробку.

Вскоре после этого желание стать матерью приходило к ней короткими всплесками, с каждым разом все более сильными и частыми. Возможно, желание женщины иметь ребенка не более чем сплетение эмоций, но для Моры оно стало каким-то физическим, ощутимым чувством, поселившимся в ее теле. Думая о ребенке, она чувствовала, как сжимается ее живот, будто обнимая пустоту внутри. Ее пальцы и ладони едва заметно покалывало, руки беспокойно жаждали прикоснуться к чему-то несуществующему, подержать то, чего не было на свете.

Возвращаясь домой однажды вечером, Мора свернула за угол как раз в тот момент, когда молодая мать выходила с сыном из дома. Маленький мальчик – лет четырех или пяти, с невероятно маленьким синим рюкзаком на плечах – схватился за руку матери и спрыгнул со ступенек на тротуар прямо перед Морой.

Он поднял голову, заглядывая матери в лицо.

– Здорово поиграли с другом, правда?

Его мать согласилась.

Мальчик помолчал, но потом все же решился спросить:

– Как ты думаешь, может, пригласим его как-нибудь к нам домой?

Возможно, дело было в удивительно тоненьком голосе малыша или в том, что он говорил так робко и неуверенно, словно не знал, понравилось ли остальным так же, как ему, и разрешит ли мама еще раз встретиться с другом. Мора не знала, что тому виной. Но ее ноги вдруг будто прилипли к тротуару, и она почувствовала, что вот-вот расплачется.

Маленький мальчик и его мать ничего не заметили и прошли мимо, а Мора так и осталась стоять там, заливаясь слезами без видимой причины, если не считать трогательной сцены, которая развернулась на ее глазах.

Позже той ночью, пытаясь уснуть, Мора ощутила особенно сильные всплески материнского инстинкта. Она даже повернулась к Нине, чтобы коснуться ее плеча и спросить: не передумает ли подруга заводить детей? Две мамы с разным цветом кожи. Принять решение будет непросто. Многое нужно обдумать и обсудить. Усыновить ребенка или воспользоваться услугами донора? Выбрать ли пол ребенка? Какой цвет кожи будет у их малыша?

Но все эти сложные вопросы вдруг показались такими незначительными по сравнению с нитью Моры, с осознанием будущего, что она едва не задохнулась от мучительной боли.

Когда ее ребенку исполнится семь или восемь лет, Мора уйдет в мир иной.

За размышлениями о том, зачем ей ребенок, Мора провела бессонную ночь. Был ли то самоотверженный поступок, забота о Нине, чтобы не оставлять ее в одиночестве? Надеялась ли Мора, что та будет вспоминать о ней всякий раз, глядя на их малыша? Или то было тщеславие? Желание оставить след? Оставить на Земле частичку себя, чтобы жить дальше в своем ребенке? Или она просто наслушалась мифов о том, что женщина должна хотеть детей? Быть может, мы обречены желать того, что нам недоступно?

Возникшие будто из пустоты вопросы, заполнившие ее голову, сами стали ответом. Мора понимала, что не может привести ребенка в этот мир при существующих условиях, не чувствуя уверенности в будущем. А уверенности она как раз и не чувствовала.

Но она точно знала, что душевная боль никогда не исчезнет, не оставит ее в покое, и, глядя на мерно поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию спину Нины, Мора думала, честно ли скрывать эти мысли от подруги, с которой она поклялась делиться всем.

И все же Мора не находила в себе сил рассказать ни о мучившей ее боли, ни о мальчике с невероятно маленьким рюкзаком.

Как бы она ни старалась, Нине ее не понять.

На следующее утро душевные терзания Моры и бессонница превратились в адское похмелье. Нина уже чистила зубы, когда Мора перевернулась в постели и прищурилась от яркого света в ванной.

– Что случилось? Тебе нехорошо? – спросила Нина.

– Что-то неважно себя чувствую.

– Принести тебе что-нибудь? Вызвать врача?

– Нет, нет, я в порядке, – заверила ее Мора. С тех пор как они узнали о короткой нити, любое подобие болезни, пусть даже незначительное, приводило Нину в ужас.

– Ты уверена? – спросила Нина, озабоченно нахмурившись.

– Да. Возьму больничный и высплюсь, – сказала Мора. Она огляделась в поисках телефона, но не нашла его, зато заметила у изножья кровати ноутбук Нины.

– Можно я отправлю письмо с твоего компьютера?

– Конечно, – ответила Нина, возвращаясь к раковине, чтобы прополоскать рот.

Мора придвинула ноутбук и откинулась на подушки. Отправив сообщение начальнику, она открыла страницу социальных сетей, чтобы посмотреть новости. Но ее быстро завалили странными объявлениями, которых она никогда раньше не видела.

Туристическое агентство рекламировало путешествия для коротконитных, позволяющие объехать весь мир всего за несколько месяцев, а пара захудалых адвокатов сообщали о скидках на гражданские иски для получивших короткие нити. «С вами обошлись несправедливо? Исправьте это, пока можете!»

Почему Нина получала эти сомнительные объявления, явно нацеленные на аудиторию коротконитных? Неужели она искала поездки? Выбирала адвокатов?

Обычно Мора старалась не обращать внимания, когда дело касалось поведения ее партнеров в интернете. Она не возражала, если они смотрели порно, когда ее не было дома, или иногда переписывались со своими бывшими, – лишь бы не врали в ответ на прямые вопросы. Но с этими объявлениями что-то было не так.

Нина одевалась у шкафа, а Мора навела курсор на вкладку «История» на ее компьютере и замерла. Она колебалась, понимая, что вторгается в личное пространство, но любопытство победило, и она нажала на кнопку. Как будто открыла свою коробку – снова.

Самые последние ссылки показывали обычный набор новостных сайтов, но дальше по списку содержание менялось. Там были десятки страниц Reddit, в разной степени необычные, плюс несколько посещений сайта под названием «Теория нитей», который оказался чем-то вроде форума для недовольных коротконитных. Все это не было похоже на типичные сайты, которые просматривала Нина.

Закончив собираться, Нина вернулась к кровати.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Я могу остаться с тобой дома.

– Что такое теория нитей?

– Ты хочешь сказать, теория струн в физике?

– Я имею в виду этот сайт, – сказала Мора, поворачивая компьютер так, чтобы Нина могла видеть экран. – И все другие страницы, которые ты посещала.

– Ничего особенного. Глупости. – Нина пожала плечами.

– Это непохоже на глупости.

– Я знаю, что это выглядит странно, – сказала Нина, быстро краснея. – Но я просто кое-что искала, и, наверное, поиски вышли из-под контроля.

Возможно, надеясь избежать допроса, Нина повернулась спиной к Море и принялась собирать сумочку, дважды проверяя, все ли взяла: несколько запасных ручек, салфетки, блокнот.

Мора встала и заглянула подруге в лицо.

– В твоей истории не один час просмотров, Нина. Ты как будто свалилась в чертову кроличью нору.

Нина подняла глаза от сумочки и раздраженно смахнула со лба волосы.

– По-моему, ты слишком остро реагируешь, – сказала она.

– Знаете, для получившего очень длинную нить, – заключила Мора, – ты слишком настойчиво интересуешься коротконитными.

Нина была поражена.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, – проговорила Мора, внезапно осознав, что подошла к опасной грани. – Наверное, я просто удивлена, что ты никогда не упоминала об этом… напряженном поиске…

– Это не навязчивая идея, – оправдывалась Нина. – Я просто… Не знаю… искала ответы.

– И нашла?

Нина закатила глаза в ответ.

– Мне так не кажется, – резко сказала Мора, отвернулась от Нины и вышла из комнаты.

– Куда ты? – крикнула ей вслед Нина.

Не дождавшись ответа, она догнала подругу и схватила ее за руку, развернув к себе в узком пространстве между стенами.

– Что тебя так разозлило?

Мора смотрела в широко раскрытые в отчаянии глаза Нины. Она знала, что невольно причиняет ей боль. Но она была измотана, разбита и все еще думала о прошлой ночи. Пока Мора размышляла над величайшим выбором в жизни, Нина, оказывается, погрузилась с головой в какие-то глупые заговоры.

– Я просто не понимаю, почему ты так зациклена на этих нитях, ведь не твоя жизнь летит под откос! – крикнула Мора.

У Нины перехватило дыхание, и румянец, вызванный ее прежним смущением, мгновенно улетучился. Ее рука безвольно упала, выпустив руку Моры.

– Может, у меня и не короткая нить, – тихо сказала она, – но у нас с тобой общие интересы, мы многое делим пополам, и поэтому все, что касается тебя, важно и для меня.

– Невероятно! Ты и сейчас думаешь только о себе! – с горечью сказала Мора.

– Нет, ты не понимаешь! – Нина в досаде вскинула руки. Она изо всех сил старалась не злиться. Море казалось, что она воочию видит, как Нина ищет способ разрядить обстановку, пока не стало слишком поздно. – Слушай, я знаю, что иногда бываю немного навязчивой, и да, меня убивает то, что я не знаю правды об этих нитях. И возможно, именно с этого все и началось, но, клянусь, началось только потому, что я думала о тебе и твоей безопасности. Я беспокоилась о тебе. Я всегда беспокоюсь о тебе.

– Не имеет значения, что ты найдешь на этих сайтах, потому что это ничего не изменит, – твердо сказала Мора. – То, что произойдет, все равно произойдет. Ты только зря тратишь время.

Нина отчаянно старалась сдержать слезы.

– И не нужно постоянно беспокоиться обо мне, – вздохнула Мора, наконец-то готовая сдаться. – Это только сведет нас с ума. Пожалуйста, держи себя в руках. Ради меня. Как ты думаешь, сможешь это сделать?

Нина кивнула.

– Хорошо, – сказала Мора. – Потому что в этой квартире достаточно места только для одной сумасшедшей, и, учитывая обстоятельства, я надеюсь, что смогу оставить это право за собой.

Дорогой Б.,

жаль, что у меня нет для вас ответа. Один мой коллега (конфиденциальная информация: длиннонитный) провел весь обеденный перерыв, пытаясь убедить собравшихся за столом, что на самом деле нити – это подарок человечеству. Он сказал, что мы всегда были завалены песнями, стихами, подушками с вышивкой, напоминающими, что жизнь коротка и мы должны проживать каждый день так, как будто он последний, и все же никто никогда этого не делал.

Возможно, он прав, и нити действительно дают нам шанс жить с меньшими сожалениями, потому что мы точно знаем, сколько времени у нас есть. Но не слишком ли многого мы требуем от людей? Я с трудом могу сосчитать количество жизней, которые я прожила мысленно: я была путешественницей, писательницей, актрисой, жокеем, – и всегда знала, что неспособна воплотить эти мечты.

Полагаю, мне следует вам сообщить, что я не открывала свою коробку и не планирую этого делать.

С тех пор как появились нити, многие наши разговоры касаются таких грандиозных, тяжелых идей, буквально жизни и смерти. И я скучаю по разговорам о мелочах, особенно в городе, где так много замечательных мелочей.

Вчера вечером, например, я ждала такси возле своей квартиры и увидела, как пожилой человек высунулся из окна и помахал на прощание пожилой женщине на тротуаре внизу, когда она выходила из здания. Он продолжал махать ей, пока она уходила, а она оборачивалась и махала в ответ. Они оба продолжали махать руками, как дети, пока женщина не дошла почти до самого конца квартала.

И даже когда женщина перестала оборачиваться и пошла дальше, мужчина все не уходил, глядя на тот угол здания, за которым она исчезла.

Возможно, это были Гертруда и ее солдат. Они воссоединились и счастливо живут на пенсии на Манхэттене.

Э.

Дорогая Э.,

позвольте рассказать вам историю: примерно год назад я шел домой около полуночи, когда ни с того ни с сего заиграла старая песня. Que Será, Será ^[12] . Оригинальная версия в исполнении Дорис Дей. Моя бабушка иногда ее напевала. Песня звучала все громче, и наконец я обернулся и увидел велосипедиста, который ехал посередине пустой улицы, в ослепительно фиолетовой куртке, со стереосистемой, пристегнутой к сиденью велосипеда. Он медленно проехал мимо, слушая музыку, – как будто так и надо.

Я забыл о нем, а несколько месяцев назад вдруг услышал ту же музыку на улице, снова посреди ночи. Que será, será. «Что будет, то будет»… Это был он: та же песня, тот же человек, даже в той же куртке.

Некоторые считают, что Нью-Йорк – это жадное, эгоистичное, агрессивное место, и они не то чтобы совсем ошибаются, но это также место, где живут щедрые люди, которые делятся своей духовной силой с миром. Возможно, этот человек ездит тихими вечерами на велосипеде, принося музыку в разные уголки города. И каждые несколько месяцев оказывается на моей улице.

Возможно, когда появились нити, он выбирает другие песни, и будущее теперь, по крайней мере частично, принадлежит нам. Но мне хочется думать, что он слушает и старые песни. Возможно, он верит в музыку, в ее силу поднимать настроение и объединять. Может быть, он знает, что мы всегда в этом нуждались – и сейчас нуждаемся даже больше, чем когда-либо.