Текст книги "Когда порвется нить"

Автор книги: Никки Эрлик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Хавьер вздохнул и медленно встал, осматривая деревянную дверь в часовню. Его ноги все еще дрожали от бега по мощеным улицам. Как бы он ни тренировался, какими бы крепкими ни были его мышцы, его силы не были бесконечны.

«Бог никогда не дает нам больше, чем мы можем вынести», – часто повторяла мама Хави.

Вот что бы она сказала сейчас, если бы Хави рассказал родителям правду о своей нити? Что Хави достаточно силен, чтобы справиться с этим? Что они все справятся?

Хави вдруг почувствовал, что ему необходимо протянуть руку и потянуть за дверь, и с удивлением обнаружил, что она не заперта. Он вошел в часовню, когда последние лучи солнечного света пробивались сквозь высокие синие и малиново-красные стекла витражей над алтарем. Ему не хотелось заходить далеко внутрь, и он задержался в задней части, возле стеллажа со свечами, размышляя, имеет ли право находиться здесь, учитывая его нынешние чувства.

Он злился на Бога. Конечно, злился. Разве не Бог дал ему его короткую нить?

Одинокая монахиня появилась за спиной Хавьера, кивнула ему и натянуто улыбнулась, проходя мимо, а потом села на стул в ряду неподалеку. Полоски морщин на загорелой коже, «гусиные лапки» у глаз, очки, сползшие на нос, – почти все в этой женщине напомнило Хави его бабушку, которая жила с семьей Хавьера, когда он был совсем маленьким, но из-за раннего ухода из жизни Хави запомнил ее только по фотографии, стоявшей на тумбочке его матери.

«Это твоя бабушка», – говорила его мать, держа фотографию перед ним, отчаянно желая, чтобы ее сын вспомнил то, что происходило, когда он был еще слишком мал, чтобы запоминать.

«Она жила здесь, с нами, но теперь она на небесах, с Богом, – объясняла мама Хави. – А это значит, что когда-нибудь мы увидим ее снова».

Хави прислонился к стене спиной, глаза защипало.

Он знал, что у других религий есть свои теории о загробной жизни; вера в перерождение, в кармическое воздаяние и второй шанс казалась ему особенно привлекательной альтернативой, но Хави всегда находил рай, как и акт исповеди, удивительным утешением. Умирать, конечно, по-прежнему было страшно, но гораздо менее страшно с верой в то, что есть что-то за пределами этого мира. Конец его жизни не должен был быть концом, если он был началом чего-то другого, чего-то вечного. Его отец, мать и бабушка в это верили. Возможно, когда Хави ушел из дома, перестал ходить на мессу, когда его вместо этого окружили солдаты, он забыл, что тоже верил.

Хави вдруг мучительно захотелось увидеть родителей, гораздо сильнее, чем в годы учебы в академии, когда он был занят достижением целей, стремлением к идеалам и всем делился с лучшим другом, который направлял его. Он только что наблюдал, как Энтони Роллинз превратил его короткую нить в какую-то коварную политическую уловку, используя судьбу Хавьера как безымянный реквизит в его кампании страха и ненависти, и Хави никогда не чувствовал себя таким одиноким.

Он уставился на заднюю часть монашеского одеяния, когда монахиня склонила голову в поклоне, и, даже не задумываясь, повернулся к маленькому алтарю рядом с ним, украшенному несколькими слабо горящими свечами, и опустился на колени.

Сцепив пальцы, он понял, что не молился уже довольно давно, с тех пор как пришли коробки. В последний раз, когда Хави молился, он попросил длинную нить.

– Боже, – тихо сказал Хави, – я знаю, что уже слишком поздно что-то менять, но мне нужно знать, что с моей семьей все будет хорошо. Что ты проведешь моих родителей через это… – Он почувствовал, как дрожит его голос, отягощенный отчаянием. – Пожалуйста, помоги им, Боже. Дай им силы выдержать.

Хави еще сильнее осел на холодный пол.

– Пожалуйста, дай и мне силы, – сказал он.

Пальцы начало покалывать, ноги подогнулись. Хави поспешно вытер рукавом переносицу, несмотря на то что единственным возможным свидетелем его слез была пожилая монахиня, сидевшая к нему спиной.

– И пожалуйста, помоги другим коротконитным, – умолял он. – Не позволяй миру сойти с ума.

Он слышал, как монахиня поднялась на ноги, опираясь на спинку стула. Хави крепко закрыл глаза.

– И пожалуйста, пожалуйста, когда придет время, пусть моя абуэла^[22] ждет меня. И все остальные родственники, которых я знал, и все те, кого я так и не узнал, пожалуйста, пусть они будут там, – попросил Хави. – Чтобы я был там не один.

Он замолчал, собираясь с мыслями перед янтарным отблеском пламени. Спустя несколько минут Хави встал с пола и молча вышел из часовни.

Небо уже начало темнеть, и на окраине кампуса Хави прошел мимо освещенного окна на первом этаже, где несколько десятков студентов собрались в общей комнате, чтобы посмотреть вечерние дебаты, которые только что подошли к концу. Хави остановился у открытого окна, когда на экране появился Уэс Джонсон, чтобы выступить с заключительным словом.

– Если бы я мог вернуться в март, возможно, я бы посоветовал всем не смотреть… – сказал Джонсон. – Но мы не можем вернуться. Мы должны принять, что эти нити – часть жизни. Но мы не должны мириться с тем, что происходит сейчас. Я слышу истории о том, как люди теряют работу, теряют медицинскую страховку, теряют кредиты, – и все это из-за нитей. И я не готов просто подчиняться требованиям правительства и молчать. Я вижу, что делают конгрессмен Роллинз и наша нынешняя администрация: заставляют представителей определенных профессий смотреть на свои нити, когда те решили этого не делать, ставят под сомнение способность людей служить своей стране и относятся к людям по-разному на основании случайности судьбы. Но я верю в свободу выбора. Я верю в равенство. Борцы за гражданские права, борцы за права женщин, борцы за права гомосексуалистов – все они ведут борьбу на протяжении многих поколений. И хотя те из нас, у кого короткие нити, возможно, не так многочисленны, как перечисленные сообщества, мы существуем. И мы тоже не прекратим борьбу.

МОРА

Было девять вечера, и Мора была одна. Кандидаты в президенты закончили заключительные речи и махали руками, уходя со сцены, а Нина задержалась на работе, чтобы помочь с освещением дебатов. Мора потянулась к телефону.

«Хочешь выпить?» – написала она Бену.

К девяти тридцати они сидели за темной деревянной барной стойкой в тихом заведении.

Мора приехала на несколько минут позже, подкравшись к Бену, пока он рисовал свое видение бара на непрочной бумажной салфетке.

– Я и забыла, как хорошо ты рисуешь! – Мора улыбнулась, рассматривая его крошечный набросок, как будто он был выставлен в галерее. Затем она жестом попросила бармена принести ей пиво.

– Ты действительно думаешь, что у Роллинза есть племянник-коротконитный? – спросила Мора. – Не верю, что он мог бы выдумать нечто подобное.

– Возможно, в те времена, когда еще не было фактчекеров, он бы попытался, – засмеялся Бен. – Но не в наши дни.

– По крайней мере, АСЗГС^[23] подал иск против дерьмовой Инициативы ОБПС, так что, возможно, случится что-то хорошее. Плюс Джонсон все еще участвует в гонке. Хотя я не могу поверить, что его так достали, что ему пришлось выйти и сказать о своей нити, как кандидату-гею, которого заставляют признаться в сексуальной ориентации, – сказала Мора. – Люди догадываются, что его нить заканчивается в возрасте пятидесяти лет, так что теперь он официально коротконитный.

Бен медленно кивнул.

– Это странно, потому что я бы точно никому не пожелал короткой нити, – сказал он, – но мне кажется… Может быть, в душе я надеялся, что слухи правдивы? Что кто-то на этой сцене может быть… одним из нас.

Мора засунула руки в передний карман своей потрепанной толстовки и с любопытством наклонила голову.

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

Бен чуть не поперхнулся пивом.

– Вот это резкий поворот. К тому же я думал, что ты лесбиянка. – Он улыбнулся.

– То есть мне нельзя и поинтересоваться? – поддразнила его Мора. – Но дело в другом. Ты сам сказал, что Уэс Джонсон – «один из нас». Это же широчайшая тема для дискуссии, понимаешь? Должны ли люди вроде нас встречаться с теми, которые таковыми не являются?

– Ну, честно говоря, я встречался с одной девушкой, как раз когда появились нити. Но мы расстались.

– Что случилось?

Бен уставился на горлышко своей пивной бутылки, осторожно покручивая его двумя пальцами.

– Она открыла мою коробку, – сказал он, произнося слова уверенно и обдуманно. – До того как я решил, хочу ли открыть ее сам. А потом она порвала со мной, увидев мою короткую нить.

– Вот дерьмо, – Мора была потрясена. – Сочувствую.

– Спасибо, – тихо ответил Бен.

– Почему ты не поговорил об этом с группой? – спросила Мора.

– Наверное, я просто хотел жить дальше, – сказал Бен. – И я это пережил, правда. Я простил ее за то, что она порвала со мной. Понимаю, что не каждый смог бы выстоять в таких сложных обстоятельствах, поэтому я не могу злиться на нее за это. Но, наверное, теперь мне кажется, что следующая девушка и следующая за ней тоже не найдут меня подходящей кандидатурой. Возможно, именно поэтому я даже не пробовал ни с кем встречаться после разрыва.

Мора знала, что нить Бена длиннее, чем ее собственная, но ей все равно стало его жаль. Он всего лишь хотел, чтобы кто-нибудь сказал ему то, что сказала ей Нина: «Я никогда тебя не оставлю».

Мора откинулась на спинку табурета, приложив к щеке холодную стеклянную бутылку пива. На соседнем высоком табурете кто-то оставил газету, и она протянула ее Бену.

– Ты это видел? – спросила Мора, указывая на заголовок на первой странице. Это была вчерашняя передовица, в которой рассказывалось о распространении новых «сохраняющих разум» компаний, занимающихся закачкой данных. Ученые надеялись в скором времени найти способ сканирования человеческого мозга и перемещения данных в компьютер для вечного хранения. Все что угодно в попытке удовлетворить всплеск интереса среди коротконитных, желающих продлить свою жизнь в этом или следующем поколении.

Бен пробежал глазами страницу в руках Моры. «Никогда еще не было такой подходящей почвы для этих исследований, – говорил один из основателей новых компаний. – Раньше мало кто осознавал, что наше время ограничено, а теперь, конечно, все могут узнать конкретный отпущенный срок. Но если мы сможем найти технологическое решение, то, вероятно, значимость нитей упадет. Мы сможем предложить человечеству выход из временных рамок, которые в настоящее время диктуются физическим телом, вашей нитью».

В статье приводились интервью, взятые у двух жаждущих сохранить разум в компьютерной среде, каждый из которых подходил к концу своего пути: ученого, мечтающего увидеть далекое будущее, и пятидесятипятилетней матери, готовой оставить свою дочь сейчас в надежде однажды вернуться, чтобы встретиться со своими внуками.

«Наука развивается удивительно быстро, когда речь заходит о нитях, – заявил один из кандидатов. – Мы уже сузили наши прогнозы с нескольких лет до одного месяца. Кто сказал, что наука не может двигаться быстро в сфере компьютерного сканирования и сохранения мозга?»

– Исследования в этой области ведутся уже давно, – сказал Бен. – Некоторые компании предлагают заморозить ваше тело в криокамере. Я полагаю, эти люди хотят вообще убрать вопрос тела. – Он помолчал. – Наверное, это для меня.

– Я просто хотела убедиться, что ты не планируешь втайне оцифровать свой мозг и оставить меня одну в группе, – улыбнулась Мора.

– Слушай, это прекрасная мечта, – ответил Бен. – Но сейчас она нам ничем не поможет.

– Это просто безумие! В нашем распоряжении столько разных технологий, и еще больше появляется на свет. Множество блестящих умов нацелено на решение проблемы, если это решение вообще возможно найти. Но огромной части населения Земли все это недоступно, – сказала Мора. – Моя подруга, Нина, как раз работала над статьей о людях, живущих в местах, где нет интернета. Нет веб-сайтов для измерения нитей, нет возможности узнать, что происходит в других странах.

– Ты хочешь сказать, что есть целые сообщества, где никто не знает, что на самом деле означает длина их нити? – уточнил Бен.

– Они могут проводить простые сравнения, смотреть, чья нить самая длинная, – сказала Мора. – И очевидно, некоторые группы формируют собственные импровизированные наборы данных, например записывают возраст, в котором кто-то умирает, а затем используют нить этого человека в качестве эталона. Люди умеют приспосабливаться, верно? Но есть много тех, которые не делают даже этого. Они просто… продолжают жить, как раньше.

Бен кивнул и отпил пива.

– Как Нина пережила все это?

Мора молча вернулась мыслями к их жаркому спору о том, как Нина утопала в интернет-форумах, задумалась и об их безмолвном согласии не иметь детей. Перебрала в памяти все те случаи, когда Нина говорила «Я люблю тебя» – после появления нитей.

– Конечно, у нас было несколько трудных моментов, но… она ни разу не дрогнула, когда речь шла о нас, – сказала Мора. – Она даже спланировала нам поездку в следующем месяце. В Венецию.

– Ух ты, здорово, – улыбнулся Бен.

– Мне кажется, нам просто нужно поехать туда, где мы раньше не бывали. Выбраться из нашей квартиры и устроить себе небольшое приключение. Как сказал сегодня Уэс Джонсон, мы не можем вернуться. Но, по крайней мере, мы можем куда-нибудь поехать.

ЭНТОНИ

Энтони был весьма доволен сентябрьскими дебатами: избиратели положительно отнеслись к его рассказу о Джеке и крайне отрицательно – к признанию Джонсона.

Он усмехнулся, глядя на главный заголовок дня: «Поддержка Джонсона после заявления о короткой нити падает».

«Конечно, мне жаль сенатора Джонсона, – говорил анонимный избиратель, – но я не хотел бы избрать того, кто не может взять на себя обязательства на полный срок».

«Я действительно восхищаюсь талантами Джонсона, – сказал другой, – но я беспокоюсь, что если во главе нашей страны будет стоять коротконитный, то другие страны решат, что мы слабы. Особенно если президентом будет тот, кто даже не хочет сказать точно, сколько лет ему осталось».

Третий избиратель сформулировал позицию наиболее прямолинейно: «Сочувствие не принесет вам поддержки. Нужна сила. И мы видели это на примере конгрессмена Роллинза».

Даже сейчас стрельба на августовском митинге сказывалась на кампании Энтони только положительно, а его считали образцом стойкости. После инцидента поднялась огромная волна слухов, высказывались предложения о мотиве нападения, коротконитные и их защитники отчаянно искали объяснение, пытаясь не сваливать все на длину нити. Но большинство теорий быстро испарилось во многом из-за того, что женщина-стрелок не проронила ни слова.

Именно поэтому Энтони никак не ожидал экстренного совещания, созванного менеджером его избирательной кампании и главой отдела исследований общественного мнения.

– Мы кое-что обнаружили, – сказали они. – О стрелке.

Один из мужчин положил перед Энтони папку с документами: два свидетельства о рождении, одно свидетельство о смерти и копию отсканированной статьи из газеты колледжа, в котором учился Энтони. В статье говорилось о ночи, когда в студенческом братстве погиб парень.

– Но у них разные фамилии, – сказал Энтони. – Вы хотите сказать, что стрелявшая женщина и этот мальчик были родственниками?

– Очевидно, он был ее сводным братом.

Черт.

Энтони думал, что та ночь осталась позади. В конце концов, это было три десятилетия назад.

– Дайте подумать, – сказал Энтони, внимательно читая отсканированную статью. Конечно, Энтони помнил этого мальчика. Он был одним из немногих, кого набирали в братство Энтони просто ради забавы, втягивая в процесс посвящения без реальных перспектив стать членом братства. И все же, как вспоминал Энтони, новички всегда верили, что их приглашают искренне, без подвоха. И это было смешнее всего.

Энтони в то время был президентом братства, но он не выбирал новичков. Этим занимался «мастер». Энтони не мог точно вспомнить, почему в тот год привели именно того парня, хотя обычно кандидатов отбирали из бедных детей, получавших гранты Пелла или другую государственную помощь, мальчиков, которые никогда не могли позволить себе членские взносы, которые и мечтать не могли о том, чтобы сравняться с сыновьями промышленных магнатов.

Воспоминания Энтони о той ночи были скупыми, разрозненными и неровными, как осколки разбитого стекла. Он помнил, что кто-то пинал грязные кроссовки того мальчика, пытаясь разбудить его. Он помнил, что кто-то другой, осознав случившееся, наблевал себе на новенькие мокасины. Он вспомнил затылок мальчика, копну густых темных волос, к счастью повернутую к Энтони затылком, когда тот неподвижно лежал на полу. Он вспомнил острую, колющую панику, от которой у него закружилась голова и перехватило дыхание.

Но Энтони не помнил почти ничего из того, что произошло потом, когда отцы членов братства – в том числе и отец Энтони – посреди ночи примчалась в университетский кампус и просидели в кабинете президента колледжа почти два часа, прежде чем позвонить в местную полицию.

Было решено, что мальчик просто был гостем на вечеринке. Он выпил слишком много, по собственной воле. Причиной смерти стало алкогольное отравление, и смерть была признана несчастным случаем.

Как президент братства, Энтони был призван сделать публичное заявление с помощью адвоката своей семьи, оплакивая трагическую гибель и выражая соболезнования. Все говорили, что он выглядит как настоящий лидер, человек, который совершит великие дела.

И жизнь Энтони продолжилась, как раньше. Жизнь женщины-стрелка, очевидно, нет.

– Но она ничего не сказала? О своем… брате? – спросил Энтони.

– Она вообще ничего не сказал после ареста. Врачи полагают, что у нее может быть посттравматический синдром после убийства доктора.

– Тогда давайте оставим все как есть, – сказал Энтони. – Эту историю уже однажды похоронили.

После ухода коллег по избирательной кампании Энтони выпил два стакана виски, пытаясь успокоить нервы. Он решил не говорить Кэтрин. Она наверняка отреагирует слишком бурно.

«Тот парень мог уйти в любой момент», – напомнил себе Энтони. Так говорили тогда члены братства. Возможно, они требовали, чтобы он пил, даже кричали на него, и, может быть, даже несколько самых настойчивых членов братства вливали спиртное в открытые рты новичков и, возможно, бросали в них какие-то тупые предметы (скорее всего, футбольные или баскетбольные мячи). Но дверь никогда не запирали. Выход всегда был открыт.

А теперь Энтони понял: было что-то еще. То, чего они не знали в то время. Новичок был коротконитным до того, как появилось такое понятие. И в ту ночь в братстве его нить подошла к концу. Если бы его не убил алкоголь, значит, убило бы что-то другое, верно?

Раз нить новичка была короткой – а она наверняка была короткой, – Энтони не был виноват. Он не мог думать об этом иначе. Он не мог допустить мысли о том, что существует какая-то особая причина, по которой у того парня оказалась короткая нить. Энтони, конечно, верил в Бога, но он не мог позволить себе поверить, что Бог предвидел будущее, предвидел, что Энтони и члены его братства заманивали мальчика в свою среду, притворялись, что у него есть шанс, издевались над ним, пока он не напивался до такой степени, что едва мог стоять на ногах.

И Энтони позволил себе забыть о погибшем – скотч просачивался в его кровь, его внимание рассеивалось, мозг перестал работать четко. Он налил себе последний бокал – на ночь.

Утром его жизнь пойдет своим чередом.

Дорогая Э.,

в колледже я знал одного парня, который устроился на работу в инвестиционный банк, и он так переживал, что в конце концов возненавидит эту работу, но останется здесь ради денег, что установил на своем телефоне оповещение, чтобы каждый год в свой день рождения отправлять себе одно и то же сообщение: «Сядь и спроси себя: ты счастлив?»

Мы не общались уже несколько лет, но вчера был его тридцатый день рождения, и мне интересно, задавал ли он себе тот же вопрос? «Счастлив ли я?» Мне кажется, нас воспитывают в убеждении, что счастье – это то, что нам обещано. Что мы все заслуживаем счастья. Именно поэтому нам так трудно принять то, что происходит с некоторыми из нас. Потому что мы должны быть счастливы. Но к каждому из нас вдруг явилась эта коробка, в которой говорится, что мы не получим такого же счастливого конца, как люди, мимо которых мы проходим на улице, в кино, в продуктовом магазине. Они могут продолжать жить, а мы нет, и для этого нет никаких особых причин.

А теперь правительство и другие только ухудшают ситуацию, соглашаясь с тем, что мы заслуживаем меньшего, чем все остальные. Многие из моих друзей длиннонитных не писали и не звонили мне уже очень давно. Я думаю, что, возможно, длиннонитные чувствуют потребность отмежеваться от нас, отнести нас к другой категории, чем они сами, потому что их тоже воспитывали в убеждении, что они заслуживают счастья. И теперь они хотят наслаждаться этим счастьем с удобного расстояния, где им не нужно чувствовать себя виноватыми всякий раз, когда они смотрят на нас. Где наше невезение не может отразиться на них.

Все так, плюс тот факт, что им сказали бояться нас. Дикие, несдержанные коротконитные.

Простите, что заваливаю вас такими печальными мыслями, но в прошлом месяце умер мой друг, и иногда кажется, что все вокруг катится под откос, и, хотя я вступил в группу, где меня поощряют высказывать подобные мысли вслух, мне кажется, что проще высказаться в письме.

Б.

ЭМИ

Эми получила последнее письмо неделю назад. Перечитала его уже десятки раз, но не знала, что написать в ответ.

Опустив на колени газету, она сидела на диване в учительской и думала о том, что Б. прав. Между длиннонитными и коротконитными разверзлась пропасть, которую удалось преодолеть лишь немногим вроде Нины и Моры.

Эми впервые задумалась о том, что, ответив на первое письмо весной, совершила ошибку. Тогда она знала или по крайней мере подозревала, что у адресата короткая нить. А теперь их обмен мнениями стал более личным, более откровенным. Как Эми могла быть уверена, что высказывается верно? Или, не дай бог, пишет что-то не то?

Она в который раз перечитывала письмо, и вдруг ее осенило. Она все это делала.

Все, о чем написал Б.

Строила догадки о коротконитных. Ходила вокруг них на цыпочках. Размышляла, не слишком ли многое вкладывает она в эту дружбу по переписке, не слишком ли все усложнилось. Опасалась, что из-за этих нитей коротконитные были более хрупкими, уязвимыми, другими.

Письмо лежало в ее сумочке и все еще ожидало ответа, когда Эми встретилась с Ниной на прогулке в Вест-Виллидж, до их отъезда с Морой в путешествие.

Сестры прогуливались по парку Вашингтон-сквер, который в этот теплый вечер заполонили скейтбордисты и любители выгуливать собак, семьи и влюбленные, а также к ним присоединились как минимум два наркодилера в противоположных углах парка – их были рады видеть и длиннонитные, желающие что-нибудь отпраздновать, и коротконитные, ищущие спасения.

Эми и Нина прошли под массивной мраморной аркой у входа в парк, где кто-то написал краской из баллончика-распылителя: «Что, если бы у ВАС была короткая нить?»

Обычно Эми наслаждалась разными «что, если» – с этого начинались все ее мечты. Но на этот единственный вопрос она не могла ответить, как и не могла открыть свою коробку с нитью. Неважно, предскажет ли ей нить пятьдесят или девяносто лет жизни, она не хотела мириться с неким числом. Эми находила прибежище в фантазиях, в размышлениях о будущем. Точное число лет разрушило бы все. Прижало бы ее к земле. Ей было необходимо прожить жизнь, не зная о длине своей нити, как будто ее нить была бесконечной. Только так, и никак иначе.

И ей было трудно понять, как столько людей – Нина, Мора, ее друг по переписке – могли жить по-другому.

– Иногда я думаю обо всем, с чем вам с Морой приходится сталкиваться, – сказала Эми, – и не понимаю, как вы справляетесь.

Нина на мгновение задумалась.

– Наверное, я просто стараюсь помнить, что, как бы тяжело мне ни было, Море намного тяжелее. Вот почему я и решила устроить это путешествие.

– Ну, может быть, я не такая сильная, как вы, – вздохнула Эми.

– Потому что не открыла свою коробку?

– Нет, не только… – Эми подумала о письме, на которое так и не ответила. – Я вроде как обмениваюсь письмами с неизвестным коротконитным, и чем дальше, тем труднее мне становится писать, когда я знаю, что он переживает нечто настолько ужасное.

Нина растерянно взглянула на сестру.

– Кто «он»?

– Ну, дело в том, – нерешительно сказала Эми, – что на самом деле я не знаю. Мы не сообщили друг другу имен.

– Как это началось? Когда?

– Это началось в школе, – сказала Эми. Слишком странная история, чтобы объяснять подробно. – Еще весной. И я думала, что летом это пройдет, но каждую неделю, когда я заходила в свой класс проверить, как там дела, приходило новое письмо.

– Ты знаешь, сколько времени осталось этому человеку?

– Около четырнадцати лет, я думаю.

– И сколько ему сейчас лет?

– Этого я не знаю. Скорее всего, он примерно наш ровесник. Упоминал о подруге, которой исполнилось тридцать. Ну и, строго говоря, меня нельзя назвать длиннонитным, поскольку я не смотрела на свою нить, – сказала Эми, – но я все равно чувствую себя виноватой. И очень ему сочувствую.

Они прошли мимо пары, обнявшейся на скамейке, и Нина обратила внимание, как встревожилась Эми.

– Ты бы стала встречаться с коротконитным? – неожиданно спросила Нина.

– Да, конечно, я бы пошла с ним на свидание, – ответила Эми, хотя она ни с кем не встречалась с тех времен, когда нити еще не появились.

Склонность Эми к мечтам привела к досадной привычке уже на втором или третьем свидании воображать свадьбу, и в то же время самые незначительные недостатки мужчины она невероятно преувеличивала. Парень, оборвавший ее в разговоре, в ее воображении прерывал ее клятвы у алтаря, а мужчина, которому казалось неловким находиться рядом с матерями, кормящими грудью на публике, отказывался заботиться о своем вымышленном ребенке.

А иногда, как бы она ни старалась, Эми просто не могла увидеть будущее с конкретным мужчиной. Образы не складывались в ее сознании или появлялись нечеткими и темными, а мужчина возникал с размытым, расплывающимся лицом. И это было даже хуже, чем воображаемые неприятности.

До сих пор только двое мужчин прошли проверку ее воображением, бывшие бойфренды Эми, с которыми она встречалась с тех пор, как ей исполнилось двадцать лет: адвокат, у которого не было времени на серьезные обязательства, и поэт, еще более мечтательный, чем сама Эми.

– То есть ты, возможно, стала бы встречаться с коротконитным, но вышла бы ты за него замуж? – спросила Нина.

– Честно говоря, не знаю, – медленно произнесла Эми. Она не впервые задумывалась над этим вопросом. – Я уверена, будь я влюблена до того, как появились нити, как вы с Морой, – это одно. Но в самом начале отношений? Понимаешь, я знаю, что вы не хотите детей, но я уверена, что хочу, так что речь пойдет не только обо мне. Я бы сознательно подвергла семью такой ужасной потере. Выбирая детям будущее без отца.

– Я понимаю, – сказала Нина.

– Жизнь и так достаточно тяжела, к чему приносить в нее еще больше печали? – сказала Эми и повернулась к сестре. – Как ты считаешь, это ужасно, так думать?

– По-моему, это означает, что ты сама не знаешь, на что способна, – ответила Нина. Неподалеку заиграл джазовый квартет, уличные артисты.

Эми прислушалась.

– Мы с Морой всегда останавливаемся их послушать хотя бы на десять минут, – сказала Нина. Вокруг музыкантов уже собралась небольшая аудитория. Зрители покачивались и притопывали в такт мелодии.

– Потанцуем? – Эми улыбнулась, покачивая плечами и бедрами.

Нина инстинктивно напряглась, скрестив руки на груди.

– Нет, спасибо, – отказалась она.

– Ну давай, пожалуйста, – просила Эми. Она нежно потянула сестру за руки, и Нина расслабилась, отдаваясь ритму, пусть заторможенно, но двигаясь в такт.

И сестры стояли, раскачивались взад и вперед в толпе танцующих зрителей, благодарных, что пусть ненадолго, но отвлеклись от проблем и оказались в объятиях прекрасной музыки.

ХАВЬЕР

После сентябрьских дебатов Хавьер надеялся, что Джек сам заговорит о наболевшем: упомянет, что его дядя рассказал на телевидении душещипательную историю своего племянника-солдата. Как будто этим можно было похвастаться. Как будто речь шла о его нити и судьбе.

Но Джек вернулся в их квартиру на следующий день после дебатов и ничего не сказал. Хави хотелось верить, что Джек просто готовился к разговору, возможно, даже советовался со своей семьей по поводу поведения Энтони, прежде чем обратиться к Хави с решением. Но прошло несколько дней, и Хавьер понял, что сыт по горло молчанием.

Он решил сам задать вопрос, когда они с Джеком были в боксерском зале. Хотя Джек прекратил большинство тренировок после того, как сообщил о своей «короткой нити» армейскому начальству, он каждую неделю ходил с Хави на бокс, выступая спарринг-партнером.

Хави отрабатывал удары на щите, который держал Джек.

– Мы когда-нибудь поговорим о том, что твой дядя устроил на дебатах на прошлой неделе? – спросил он.

– Да, это был идиотский поступок, – ответил Джек в перерывах между ударами. – Даже для него.

Хави ждал, что Джек скажет что-нибудь еще, но в зале было тихо, только перчатки Хави били по щиту.

– Ты с ним потом поговорил? – спросил Хави.

– С ним сейчас не так-то просто связаться.

– А как насчет твоей тети? Что говорит твой отец?

– Наверное, я просто не хотел поднимать из-за этого шум, – пожал плечами Джек из-за щита.

– Но это важно! – воскликнул Хави. – Я бы хотел, чтобы ты относился к этому серьезнее.

– А мне не хочется привлекать лишнее внимание к своей нити, – парировал Джек. – По очевидным причинам.

– Я просто не хочу, чтобы твой дядя использовал мою нить, чтобы добиться своего избрания, – сказал Хави, ударяя себя перчаткой в грудь. – Это моя жизнь. Он не имеет права ее использовать.

Джек со вздохом кивнул.

– Я знаю, Хави. Ты прав. Он не должен был этого делать. И мне жаль, что у меня не было возможности поговорить об этом с семьей, – ответил он. – Я просто разбирался с тем, что все пишут мне и звонят, спрашивают, был ли я тем коротконитным, о котором он говорил по телевизору. И теперь все хотят со мной пообщаться, но меня не тянет на разговоры.

Хави слушал и не верил. Какой эгоизм! Думает только о себе. Конечно, Джек не лежал на полу в часовне, переживая за свою семью, молясь Богу сквозь слезы.

– Какая трагедия, приятель. Я понятия не имел, через что тебе приходится проходить, – с горечью сказал Хави. – Должно быть, очень хреново быть коротконитным.

Джек покачал головой.

– Ты же знаешь, я не это имел в виду. Я ненавижу общаться с людьми, разговаривать о нитях, потому что чувствую себя при этом чертовым лжецом! – Джек швырнул свой щит о стену, испугав боксеров в другом конце зала и напомнив себе и Хави, что надо бы говорить тише, иначе будет кому подслушать.