Текст книги "П.С.И.Х.0 Том 4 (СИ)"
Автор книги: Никита Клеванский
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Людмила Анатольевна меня не ждала.
Она сидела за столом, заваленным бумагами еще плотнее, чем накануне, и подписывала один документ, уже глядя при этом на следующий. Костюм на ней сегодня был цвета спелой сливы с пышным кружевным жабо, похожим на взбитые сливки. Телефон на столе светился и активно вибрировал. Директор его не замечала. Или делала вид.
– Роман Дмитриевич. – она подняла голову и отложила ручку. – У вас сейчас перемена?
– Большая. Двадцать минут.
– У меня, к сожалению, такой роскоши нет. Что случилось?
– Подготовка «Нарядных елок» продвигается. – доложил я. – Но выявлен ряд проблем.
– Не сомневалась. – директор откинулась на спинку кресла и сложила руки на животе. – Излагайте. По пунктам и быстро.
– Пункт первый. Каков бюджет мероприятия?
Людмила Анатольевна посмотрела на меня так, словно я спросил, когда у школы по плану полет на Луну – после обеда или чуть позже?
– Денег нет. – категорично отрезала она. – Ни на елки, ни на лампочки, ни на туалетную бумагу. В школьном бюджете дыра размером с ваш спортзал, и оставил ее нам человек, в чьей бильярдной вы сейчас спите.
Это, благодаря флешке, я знал не хуже нее. Взял я ее, кстати, из лузы того самого бильярдного стола, стоявшего в двух шагах от моего спального места.
Директор вздохнула. Коротко, по-деловому, как перед попыткой поднять штангу на мировой рекорд.
– Что конкретно нужно?
– Для начала костюмы снежинок. Для финального конкурса. В наличии одиннадцать штук на всю школу, и у четырех из них оторваны лучи. Кроме того, ватман, краски, скотч, гирлянды. Мишура. Призы для станций, и желательно не ручки.
– Почему не ручки?
– Ручки у них и так есть. Они ими друг в друга кидаются.
– Справедливо. – она потерла переносицу. – Роман Дмитриевич, у нас в подсобке под сценой стоят коробки с реквизитом прошлых лет. Возможно, даже прошлых веков. Там и мишура, и гирлянды, и половина костюмов для «Теремка». Берите все, что найдете. Но костюмы снежинок придется делать самим. Из подручных средств. Марля, проволока и фантазия. Много-много фантазии.
– Понял. – кивнул я.
Директор перевела взгляд с меня на стопку бумаг и обратно. И снова вздохнула. На этот раз протяжнее.
– Марлей вы не обойдетесь. – констатировала женщина.
– Боюсь, что нет.
Людмила Анатольевна встала. Подошла к шкафу у стены, открыла дверцу и вытащила толстую папку в потертой обложке. Бумаги она листала, водя пальцем по строчкам и беззвучно шевеля губами. Закрыв ее, директор вернулась за стол и застучала по клавиатуре. Экран отражался у нее в очках двумя голубыми прямоугольниками.
Я ждал.
– Двадцать тысяч. – произнесла она, не отрываясь от монитора. – Больше не могу. Это все, что получится выкроить до конца года. И то если никто не разобьет окно.
– Хорошо.
– Вас устроит?
– Вполне.
Я остался стоять в ожидании обещанной суммы.
Директор подняла глаза и несколько секунд меня разглядывала. Видимо, проверяла, не исчезну ли я, как мираж.
Раздражение – вероятность 21%. Усталость – вероятность 77%.
– Деньги на руки я вам не дам. – пояснила Людмила Анатольевна. – Траты возместим по факту. Покупаете, приносите чеки, проводим по бухгалтерии. Так понятнее?
– Так понятнее.
– Тогда идите. У вас перемена заканчивается.
До звонка оставалось двенадцать минут. Я это знал точно, потому что внимательно следил за временем. Я же все-таки учитель. У меня на носу следующий урок, который без меня никто не начнет. Но с места я пока что не сдвинулся.
Людмила Анатольевна уже взялась за ручку. Ручка замерла.
– Что-то еще, Роман Дмитриевич?
– Насчет душевых для детей.
Директор вздохнула уже который раз за встречу. Хотя, скорее, выпустила воздух. Медленно и шумно.
– Вам на этот счет уже все сказала Анжела Владленовна. – голос у нее оставался ровным, хоть и слегка звенящим. – О вашей инициативе она мне докладывала. Хвалю. Но у нас нет ни денег, ни помещения, подходящего по техническим параметрам. С прошлого раза ничего не изменилось.
– Изменилось. – возразил я и разложил у нее на столе принесенные с собой листы. Прямо поверх ее бумаг. Три сверху, два снизу – именно в таком порядке их следовало читать.
Изумление – вероятность 43%. Недоумение – вероятность 62%. Раздражение – вероятность 33%.
– Что это? – проронила директор после непродолжительной паузы.
– План школы. – объяснил я. – Поэтажный. С пометками вашего предшественника.
Я повернул верхний лист так, чтобы ей было удобнее, и ткнул пальцем в первый этаж. В стену возле поворота к спортзалу. Туда, где поверх типографской штриховки шло одно карандашное слово.
– Сауна. – прочитала Людмила Анатольевна. – Я в курсе, Роман Дмитриевич. Я подписывала акт, когда ее консервировали.
– Там есть вода.
Брови у нее поползли вверх. Вместе с процентами изумления.
– В стене труба. И из нее капает. Даже с закрытым вентилем. – добавил я. – Это означает, что к ней подведен стояк. А если подведен стояк, то сделан и слив. Никто не станет подключать воду, не подумав, куда она потом денется. Даже ваш предшественник.
Людмила Анатольевна молчала. Брови и губы у нее при этом жили отдельной жизнью в ритме танго.
– Помещение можно переоборудовать в детские душевые. – закончил я. – Мужские и женские. Стояк есть, слив тоже, кафель наполовину положен. Доделать явно дешевле, чем строить с нуля.
– И ходить туда дети будут через коридор? – Людмила Анатольевна подняла глаза. – В нижнем белье или в полотенцах? Может, вообще голышом? Как вы себе это представляете? Нет. Исключено. Не обсуждается!
– Через коридор ходить не придется.
Я провел пальцем по пространству между сауной и раздевалками. По плану они граничили. Сауна находилась чуть ниже и сбоку, но стена у них была общая, и в ней на чертеже я уже сделал соответствующие пометки.
– Здесь прорубается проход. – сказал я. – Вот сюда. И раздевалки объединяются с душевыми в один блок. Площади хватает. Около десяти метров мальчикам и столько же девочкам, между ними перегородка. Я посчитал. Вот расчеты.
Второй лист лег поверх первого. Он содержал соответствующие выкладки, записанные печатными буквами. Прочитать свой обычный почерк я мог и сам, но от других такого не требовал.
Людмила Анатольевна взяла бумагу двумя руками и поднесла поближе к очкам. Читала она медленно, шевеля губами, как над папкой из шкафа. На середине листа губы остановились. Потом двинулись снова.
– Это все хорошо, Роман Дмитриевич. – произнесла она, не отрываясь. – Правда хорошо. Но вы же понимаете, что на такое у школы средств нет. И двадцатью тысячами тут не обойтись. Здесь работы на бригаду!
– Вы говорили, что на зимних каникулах планируете ремонт.
– Так и есть.
– Я прикинул, во что он нам обойдется.
Третий лист. Смета. Тоже моя, только теперь распечатанная на школьном принтере.
– Вот здесь и здесь можно сэкономить. – я вел пальцем по строчкам, комментируя соответствующие пункты. – Покраску второго этажа отложить до лета, она не горит. Линолеум в рекреации менять не целиком, а только у окон, где он вздулся. Дальше аналогично, вы сами видите. А высвободившиеся средства можно направить сюда, на проход и сантехнику. Плитка уже есть, трубы тоже, бассейн засыпаем цементом, который там лежит. Вот итог. Все сходится.
Директор подняла взгляд и несколько секунд с прищуром изучала мое лицо. Психо фиксировал колеблющиеся проценты сомнения.
– Откуда у вас цены? – спросила она.
– Из сметы вашего предшественника. Из колонки «по факту».
Тот самый файл с флешки, с графой «доли» и фамилией Морозовой, что две недели назад уехал в полицию. Копию я себе, конечно, оставил. И цифры в ней были честные. По крайней мере, в колонке «по факту». Человек, который воровал, знал, сколько что стоит на самом деле. Иначе бы попался гораздо раньше.
Людмила Анатольевна сняла очки, потерла переносицу, надела очки обратно и вернулась к изучению предоставленных мной бумаг.
– Когда вы все это придумали? – спустя некоторое время поинтересовалась она.
Хороший вопрос.
Идея пришла мне в голову вчера, около полуночи, когда я стоял посреди недостроенной сауны в одном полотенце. Дальше – дело техники. Тренерская, компьютер под учеткой «тэст-два», распечатка плана, калькулятор, снова план. В четыре утра я измерял рулеткой раздевалки. В шесть переписывал выкладки печатными буквами, потому что первый вариант не разобрал бы и сам. В семь двадцать за окном тренерской Бор вышел с метлой. В восемь я провел урок у шестого «А».
Короче говоря, спать мне сегодня не довелось.
Вслух я этого не сказал.
– Недавно. – уклончиво выдал я.
Людмила Анатольевна вновь принялась разглядывать листы. Она изучала их молча, перекладывая с места на место, возвращаясь то к плану, то к смете и обратно. Указательный палец с золотым кольцом бегал по колонкам цифр и дважды останавливался на одной и той же строчке. Линолеум у окон, если я правильно разглядел вверх ногами.
Сосредоточенность – вероятность 88%. Сомнение – вероятность 61%.
Шестьдесят один. Многовато. Весы окончательного решения качались, и на какую сторону они лягут, решали уже не деньги. Решало что-то другое. Про это другое я знал ровно одно: после Нового года у нее отчет в РОНО, и нести туда хотелось живую работу, а не макулатуру.
– Душевые в школе. – спокойно, но с особым весом произнес я. – Если верить сайтам, из всех школ района они есть всего у двух. В отчете это будет выглядеть лучше, чем покрашенный второй этаж. Второй этаж красят все.
Директор подняла голову и взглянула на меня поверх очков. Уголок ее рта дернулся. Вверх.
– Вы умеете быть убедительным, Роман Дмитриевич. – она сняла очки и потерла глаза. – Так. Так-так-так. Это действительно может получиться. Оставьте мне данные. Я посчитаю вместе с бухгалтером. Если цифры сойдутся…
– Сойдутся.
– Если цифры сойдутся, – повторила она с нажимом, – в январе будем делать душевые.
[+2 к Социальному взаимодействию. +1 к Адаптации. Инициатива носителя рассмотрена администрацией и принята к проработке.]
[ Задание «Душевые в школе». Прогресс зафиксирован.]
– Можешь начислять награду. Вопрос решенный.
[ Начисление производится по факту выполнения. Факта нет.]
– Она сказала «будем делать».
[ Она сказала «если».]
С бюрократией в собственной голове спорить трудно. Я уже пробовал.
Людмила Анатольевна тем временем сложила мои листы в стопку, скрепила степлером и убрала в ящик стола. Хотелось верить, что она не использовала его как «долгий». Ручка снова оказалась у нее в руке. Я же, обсудив все, что хотел, направился к двери.
– Роман Дмитриевич. – окликнула меня директор.
Я обернулся. Она продолжала работать, не поднимая головы.
– Чеки нужны товарные.
– Какие чеки? – не понял я.
Один лежал у меня в каморке, сложенный вчетверо, с самого сентября. Первый документ, подтверждавший, что я что-то купил сам. Но вряд ли ее интересовал именно он.
– Товарные. Не кассовые. – ручка продолжала скользить по бумаге. – Возмещать по «Елкам» я могу только по товарным чекам. С печатью, наименованием и подписью продавца, чтобы можно было провести по ведомости. Попросите на кассе, вам выпишут.
– Понял, спасибо.
– Идите. У вас четвертый урок.
Звонок прозвенел ровно в тот момент, когда я зашел в зал. Седьмой «Б» меня уже ждал, а староста вместе с журналом протягивала флешку.
Под какую же музыку я буду стараться не заснуть теперь?
В обед столовая гудела, как огромная вытяжка, но все равно пахла гороховым супом. Алена уже сидела за учительским столом и махала мне вилкой. Я взял поднос, суп, котлету с макаронами и компот из сухофруктов. Все, что полагалось сегодня уставшему педагогу.
– Двадцать тысяч. – сообщил я, усаживаясь рядом.
– На все?
– Угу. По товарным чекам.
– М-да. – Алена отправила в рот кусок котлеты и прожевала с видом человека, который делит один сникерс на десять друзей. – На костюмы тогда вообще ничего не останется.
– Костюмы шьем сами. Из марли, проволоки и фантазии. Цитата.
– Чья?
– Людмилы Анатольевны.
– Марля у меня есть. – Алена кивнула. – Фантазия тоже. С проволокой хуже.
Она смотрела на меня, пока я ел суп. Внимательно. Будто хотела убедиться, что я не подавлюсь.
Я на всякий случай провел ладонью по щеке, но нащупал только щетину. Побриться сегодня я тоже не успел.
– Ром, ты… – начала Алена, но ее грубо прервали.
– Страдальцы! – поднос грохнулся на стол напротив наших. – Приятного аппетита, молодежь.
Кирилл сел, не дожидаясь приглашения, и с ходу принялся за макароны. Его джемпер сегодня украшали… олени. Как обычно. Но на этот раз синие. Информатик успел скопить внушительную коллекцию однотипной одежды.
– Нового завуча видели? – спросил он с набитым ртом.
– Так не прислали же еще. – ответила Алена.
– Еще не прислали, а он уже приезжал. Я видел. Ходил по третьему этажу с мобилой и смотрел на розетки. Я ему сказал, что розетки у нас в порядке, а он записал. Записал! Что розетки в порядке! Представляете?
– Может, у него по розеткам план. – предположил я.
– Может. – Кирилл ткнул вилкой в мою сторону. – Тогда следующим он опишет тебя. Или описает. Кстати, у тебя в тренерской одна розетка на три вилки. И переходник, который я тебе, между прочим, не давал.
– Переходник выдала Анжела Владленовна.
– Тогда ладно. Это на ее совести.
Алена хихикнула в компот. Кирилл выглядел довольным, насколько я мог судить по тому, как он откинулся на спинку стула. И по показаниям Психо.
Момент мне показался подходящим.
– Кирилл. – обратился к нему я. – Мне понадобится твоя помощь с «Нарядными елками».
Информатик перестал жевать.
Это я зафиксировал точно, потому что челюсть у него остановилась на полпути. Потом он проглотил, откашлялся и поднял обе ладони, словно я наставил на него пушку Гаусса.
– Нет-нет-нет. Нет. Ребята, нет. Я не могу. У меня в декабре отчет по информатизации. У меня сервер. У меня спина. Не болит, но может заболеть. Особенно в декабре. Я прям чувствую, как беру больничный. И вообще я сценарии писать не умею. Я один раз в институте КВН вел, так меня до сих пор…
– Сценарий писать не надо.
– … вспоминают нехорошими словами. Что не надо?
– Ничего не надо. – повторил я. – Ни придумывать, ни организовывать. Это на нас. От тебя требуется только провести один конкурс в день мероприятия. На одной станции. Ну и подсказать кое-что по сети, но это позже. Там пока одни наметки.
Кирилл опустил ладони. Выдохнул. Потер лицо, посмотрел на Алену, та кивнула, и он перевел взгляд обратно на меня.
– Один конкурс?
– Да.
– Готовый?
– Именно.
– Сидя?
– Можно сидя.
– Ага. – он потер подбородок и приступил к супу. Проценты тревоги стремительно падали. – Тогда ладно. День все равно рабочий, в любом случае за детьми следить. А так хоть на одном месте. Ладно. Записывай меня.
Я записал. Вернее, запомнил. Блокнота у меня при себе не имелось, а вот память пока работала.
Алена отставила стакан. Ее лицо почти полностью занимала улыбка.
– Я же говорила. – произнесла она.
– Говорила.
– И?
– Ты была права.
Я доел котлету, вытер рот салфеткой и повернулся к соседнему столику. Там, боком к нам, над тарелкой с супом сидела младшая англичанка. Она еще не догадывалась, какая участь ее ждет.
– Дарья Глебовна, можно вас на минуточку?
Ловись, рыбка, большая и маленькая.
Глава 18
К пятнице у меня набралось девять учителей.
Девять человек, согласившихся встать судьями на станции «Нарядных елок» при одном-единственном условии: ничего сверх этого. Ни придумывать, ни рисовать, ни ходить на собрания, ни участвовать в обсуждениях и дебатах – ничего. Прийти, получить лист с правилами, отработать положенное время и уйти.
На это условие я соглашался не глядя, потому что сам предлагал ровно то же самое. Кирилл, Даша, Аркадий Борисович, Кожемяко, физик, библиотекарша, продленка и прочие. Анжела Владленовна вообще вызвалась провести регистрацию еще до того, как я до нее дошел.
А в четверг в этом списке неожиданно оказалась Римма Павловна. Я поймал ее на лестнице, произнес заготовку из двух фраз и приготовился к отказу. Англичанка посмотрела мимо меня как обычно, помолчала и спросила, во сколько все закончится. Я ответил. Она кивнула. И все.
При Галине Сергеевне такое казалось невозможным. При ней Римма Павловна со мной даже не здоровалась. А теперь числилась в списке между библиотекаршей и физиком, и школа от этого не развалилась.
Уроки шли согласно программе. По понедельникам и четвергам в назначенное время десятый собирался в зале, и «Нарядные елки» с каждым разом все меньше походили на нечто абстрактное, постепенно приобретая вид полноценного мероприятия. Конкурсы придумывались, дорабатывались и отправлялись на испытания.
Ребята испытывали все на самих себе. Контрольная группа состояла из тех же десятиклассников, и состав ее менялся от раза к разу: кто-то уходил на секцию, кто-то болел, кто-то изображал судью и ставил галочки в маршрутный лист с видом ревизора. Гусев дважды прошел викторину Ады и не смог ответить ни на один вопрос, после чего викторину признали слишком сложной. Ада признала, что Гусев слишком Гусев.
Двадцать тысяч от директора таяли. Причем большая их часть, как ни странно, оседала не в канцелярском магазине, а в строительном возле метро. Выбор в нем оказался шире, чем в любом отделе для творчества, и многое из купленного использовалось совсем не так, как задумывали производители. Малярный скотч шел на разметку станций, гофрированная труба для проводки превращалась в лучи снежинок, которые пластиковые стяжки держали лучше любых ниток.
В какой-то момент кассиры даже начали меня узнавать.
– Товарный нужен? – спрашивали они, пробивая товары.
– Нужен.
– Печать ставить?
– Ставить.
Кассир ставил, вздыхал и выписывал от руки «стяжки пластиковые, сто штук».
Для чего физруку сто стяжек, никто так ни разу не спросил. Хорошие люди.
К моему ежедневному вечернему ритуалу тоже добавился пункт. Раньше их было два: учительские форумы и сущности. Теперь появился третий.
Тазик.
Подношение я принес на следующий же день. Веник из строительного – березовый, в пленке – и мыло из «Семишагова» – земляничное, самое пахучее из тех, что удалось найти. Вежливое слово я произнес на пороге, как положено, со всеми оборотами с сайта Изольды.
Кто-то на моем месте мог бы почувствовать себя полным идиотом, но не я. Я всего лишь действовал по инструкции, оказавшейся к тому же вполне рабочей.
Подношение Тазик принял. Веник он понюхал, мыло лизнул, а формулировку выслушал, склонив голову набок. После чего исчез в сиянии голубых искр, оставив меня посреди бетона с пустыми руками.
На следующий вечер он ждал уже у двери.
Кормить его оказалось несложно: по природе своей он ел то же самое, что и люди. То есть любую фигню, которую мне удавалось не спалить в процессе готовки. А вот сидеть одному в недостроенной сауне ему, судя по всему, не нравилось. Стоило мне задержаться на форумах подольше, как в трубах тренерской начинало гудеть, а из крана в учительском туалете текла ржавая вода. Поэтому я все бросал и приходил.
Что делать с юным банником вечерами, я не знал. Он носился, а я сидел на мешке с цементом. Иногда он требовал, чтобы я за ним побегал, но я отказывался. Порой Тазик просил почитать, и тогда я открывал с мобилы педагогический форум, ветку «Коллеги и личное». Банник слушал минут пять, засыпал прямо на бортике бассейна и сползал на дно.
Однажды я принес ему кораблик. Бумажный, сложенный из зажеванного принтером плана урока. Тазик пустил его по луже под капающей трубой, и кораблик поплыл. По кругу. Против часовой стрелки. Без ветра. Я на это смотрел минут десять, а потом сходил еще за одной распечаткой.
Зато мылся я теперь не в учительском туалете, а все в той же недостроенной сауне. Всяко удобнее. И никто не пытался меня толкнуть, пнуть или как-то еще помешать. Более того – на второй неделе из трубы стала идти теплая вода вполне комфортной температуры. Прямо магия какая-то! «Лол, кек», как сказали бы дети.
Постепенно изменился и Бор. Вернее, даже не сам Бор, а его отношение ко мне. Нет, он по-прежнему ворчал, говорил через губу и ругался на школьников, но вот тональность поменялась. Так бурчит батарея в начале отопительного сезона: вроде и мешает, а в комнате потеплело. Психо же зафиксировал у лешего снижение раздражения на одиннадцать пунктов, причем держалось оно стабильно, уже вторую неделю.
– Как малой? – спросил Бор однажды утром, не поднимая головы от метлы.
– Нормально. Веник съел.
– Порядок.
И отправился дальше.
У меня возникло ощущение, что я прошел какую-то проверку. Какую именно и что проверяли, я не понял, но что-то точно поменялось. Причем в лучшую сторону.
Однажды о себе напомнил Тузик.
Нет, он не позвонил по телефону, а появился во плоти, громко гавкнув из-за мусорных баков, когда я возвращался из магазина с пакетом провизии и новым мылом для Тазика. На первый взгляд вроде обычный пес – лохматый, кудрявый, с вываленным языком – вот только пар из пасти у него не шел, несмотря на стабильные минус два.
Ну и еще он умел говорить.
– Время идет, Рома. – донеслось из глубины собаки. Челюсти при этом не двигались. – Ты помнишь?
– Помню.
– До конца декабря осталось чуть больше месяца. Потом предложение изменится.
– Помню. – повторил я. – Вы говорили.
Что делать с оппозицией и ДРС, я и правда пока не решил. Но время от времени думал на эту тему, склоняясь скорее к первым. Они хотя бы не собирались шваркнуть меня Забвением.
В тот раз пес посмотрел на меня еще пару секунд, почесал задней лапой за ухом и потрусил в темноту. Давить он не стал. Хотя, возможно, у него просто кончился лимит слов на вечер.
Парочки в костюмах порой мне тоже попадались. Один в черном, другой в белом. Я уже влет выделял их из толпы наметанным взглядом. На эскалаторе метро, за столиком в кафе, возле автобусной остановки, где они так внимательно изучали расписание, будто там была написана тайна мироздания. Я каждый раз проходил мимо, не колдуя поблизости и не задерживая взгляда. Они делали то же самое. Работа у асуров с дэвами такая. Я их не интересовал, пока не делал ничего сверхъестественного. А я и не делал.
С Аленой, на мой взгляд, все складывалось хорошо. Возможно, даже отлично. Или нет. Но мы много времени проводили вместе, и я, как и обещал ей тогда в каморке, ждал.
Ждать оказалось совсем не сложно.
Вернее, я вообще не думал о том, что чего-то жду. Я просто существовал. Здесь и сейчас, в этой школе, с этой девушкой и с этим банником за стеной, не строя никаких планов дальше ближайшей выгрузки данных.
Несколько раз мы выбирались в город. Ходили в кино, на выставки, в кафешки. Один раз посетили хоррор-квест, после чего нас попросили больше не возвращаться. По крайней мере, в компании меня. Не больно-то и хотелось.
Но чаще всего мы просто гуляли в Александрино. Исключительно в ближней половине парка, разделенного на две части асфальтовым полотном проспекта Ветеранов. На дальнюю, с усадьбой и оврагом, Алена ни разу не предложила перейти, а я не настаивал. Травмирующий опыт и все такое. Про это я тоже читал.
Холодало.
Фонари зажигались все раньше и выключались все позже, а детей родители теперь выпинывали из дома исключительно в шапках. До школы они, правда, доходили неизменно с непокрытой головой. Такой вот подростковый бунт.
Во второй половине ноября один раз пошел снег. Прямо посреди четвертого урока у седьмого «Б». Класс побросал все и облепил окна, прижавшись носами к стеклу, как рыбы в аквариуме, и мне понадобилось две минуты и свисток, чтобы вернуть их к учебному процессу.
Снег растаял раньше, чем прозвенел звонок, и больше не выпадал, так что переходить к лыжным занятиям было пока что рановато. Не то вышло бы как в том анекдоте про асфальт. Оно мне надо? Оно мне не надо.
Школьные дни тем временем начали повторяться.
Не в смысле дежавю, а в самом буквальном: те же уроки, нормативы, сборы по понедельникам и четвергам, те же шутки Кирилла и легкий флирт Анжелы Владленовны. Ситуации, в которых я мог ошибиться или, наоборот, отличиться, попадались все реже. А Психо, как я давно выяснил, за повторение одного и того же баллов не начислял. Регламент.
Таким образом, к концу ноября я заработал четыре очка к Социальному взаимодействию, столько же к Адаптации и два к Эмпатии. За три с половиной недели. В сентябре столько, порой, падало за день.
Эмпатия: 63
Социальное взаимодействие: 90
Адаптация: 75
Очки Адекватности: 218
Уровень 10
Психо на мои вопросы отвечал, что данных для нового уровня недостаточно, а разблокировка воспоминаний «в работе». Как и в прошлый раз. Как и в позапрошлый.
Нормальная жизнь, выходит, оплачивается плохо. Хотя Корсаков, наверное, плясал бы от восторга, увидев такие результаты.
Так незаметно подкралась последняя пятница ноября.
Седьмой урок закончился в два-тридцать пять, и в половине четвертого мы с Аленой уже гуляли под руку по аллеям Александрино. Изо рта у нас обоих вырывались облачка пара, причем у Алены они появлялись чаще, потому что она говорила, а я слушал. Ее голову украшала шапка с помпоном, а руки – варежки. Вернее, одна варежка. Потому что вторая рука лежала у меня в кармане, а ее пальцы тесно переплелись с моими.
Мне было тепло. И куртка с ходьбой тут совершенно ни при чем. Это тепло я прекрасно знал по имени и уже не искал ему других объяснений. Оно занимало место под ребрами и порождало такое количество бабочек, что в животе делалось щекотно.
Мне не хотелось ничего менять.
Совсем.
– Смотри, вокруг вообще никого! – Алена кивнула на пустую дорожку. – Недавно тут коляски ездили, самокатчики эти носились, а сейчас только мы и вороны.
– Вороны не в счет.
– Как и голуби?
– Как и голуби.
– А собаки?
– Разве что говорящие. Но таких я тут не вижу.
Она засмеялась. Я тоже издал подходящий звук.
Аллея закончилась, приведя нас к асфальту, разделявшему парк на две части. За ним начиналась вторая половина. Та самая. С усадьбой и прудом. И оврагом.
Алена остановилась на краю тротуара и посмотрела через дорогу. Стояла она долго. Машины проносились мимо, дважды переключился светофор, а она все стояла, держа меня за руку и не двигаясь с места.
– Пойдем туда. – тихо предложила она.
– Ты уверена?
– Да.
От остановки отъехал троллейбус, и к нам присоединилась группа вышедших из него людей.
– Хорошо. – кивнул я. – Тогда я тебя кое с кем познакомлю.
– С сестрой? – Алена развернулась ко мне так резко, что помпон ударил ее по затылку. – Наконец-то!
– Нет. Не с ней.
Она надула щеки, выдохнула и легонько пихнула меня плечом.
– Ты издеваешься.
– Нисколько.
– Я уже два месяца жду!
– Познакомлю. – пообещал я. – Когда-нибудь.
Светофор моргнул зеленым, и мы перешли дорогу.
Вторая половина парка выглядела примерно так же, как и первая. Те же голые деревья, гравийные дорожки с мокрой листвой и такие же оформленные под старину фонари. Уже включившиеся. Ведь несколько минут назад начало темнеть.
Вот только Алена теперь шла иначе. С прямой, как гладильная доска, спиной и нервной походкой, за которую ее выгнали бы с подиума после первого же шага. Она держалась ко мне буквально вплотную, а ее пальцы стискивали мои так сильно, что даже стало немного больно. Взгляд же ее метался от куста к кусту, словно в попытке найти последний в сезоне подосиновик.
Без шансов. Их все давно собрали.
Нужную липу я узнал издалека. Старая, толстая, с раздвоенным на высоте человеческого роста стволом, она стояла у аллеи ровно там же, где и в октябре. Деревья вообще редко меняют адрес.
Людей поблизости не наблюдалось. Я на всякий случай подождал, пока за поворотом не исчезнет единственный бегун в спортивных штанишках, и только после этого достал из кармана куртки бутылку воды. Маленькую, пол-литра, из «Семишагова». Следом за ней на свет появился обрезок ленты, оставшийся после оформления одного из новогодних стендов.
Недоумение – вероятность 84%.
– Ты чего? – тихо спросила Алена. – Ты что задумал?
– Подношение.
– Какое? Кому?
– Сейчас увидишь.
Воду я вылил под корни. Медленно, тонкой струйкой, чтобы впиталась, а не растеклась по тропинке. Ленту повязал на нижнюю ветку, на уровне глаз, обычным узлом. Потом выпрямился, откашлялся и произнес слова, найденные когда-то у той же Изольды, только в соседнем разделе:
– Хозяйка дерева, прими воду, выйди на свет. У нас ни зла в душе, ни топора в руке. Пришли с добром, уйдем с миром.
Звучало это так же глупо, как и тогда в сауне. Но в тот раз сработало. Сработало и теперь.
Ствол в месте развилки потемнел, и из него, как из приоткрытой двери, шагнула женщина. В зеленой ветровке, резиновых сапогах и с фонариком на лбу, который она тут же включила. Та самая дриада. Или вторая. Кто ж их разберет?
– Здравствуйте. – вполне обычным женским голосом произнесла лесная нимфа. – Я вас помню.
– Здравствуйте. – ответил я. – Я вас тоже.
Она подняла руку и коснулась ладонью лба и груди, после чего коротко и резко ею махнула, будто сеяла что-то на тропинку.
Тот же жест, что и в октябре. Но в этот раз я его повторил.
Что это значит, я по-прежнему не знал, но правила вежливости у разных народов разные, и повторять за хозяином обычно безопаснее, чем не повторять. Дриада задержалась взглядом на моей руке и чуть приподняла бровь, а потом перевела глаза на Алену. Видимо, я сделал что-то не так. Пальцы не те или порядок перепутал.
Алена рядом со мной перестала дышать.
– Ром. – выдохнула девушка, когда обрела дар речи. Широко распахнутые глаза так и светились. – Она… как? Из дерева? Это… что? Как? Я не понимаю…
– Покажите ей свой настоящий облик, пожалуйста. – попросил я дриаду. – Если вас не затруднит. Она в курсе магии и прочего.
Дриада кивнула. Сверкнуло несколько изумрудных искр, и ее облик изменился.
Ветровка осталась, но кожа под ней сделалась зеленоватой, с ветвящимися прожилками цвета мокрой коры. Волосы легли на плечи тонкими ветками, и на этот раз в них не осталось ни единого листа. Все-таки ноябрь. Желтые пустые глаза без белков смотрели спокойно и не мигая. Ноги же превратились в два ствола, уходившие корнями прямо в землю.

Алена издала звук, который я не смог классифицировать. Нечто состоящее из непечатаемых символов. Рот девушки приоткрылся, и она вцепилась в меня так, что я почувствовал каждую косточку в отдельности. Даже через варежку.
Страх и восторг снаружи выглядят почти одинаково. Это я выяснил еще по пятым классам на канате. А потому с выводом не торопился.
Лесная нимфа сохраняла такой облик несколько секунд, после чего снова обратилась женщиной в ветровке.
– Это дриада. – объяснил я своей девушке.
– Ох!.. – выдохнула Алена, хлопая выпученными глазами. – Э-э-э… Вы… вы правда… Простите. Я первый раз… То есть не первый, я видела лешего в лесу, но он был далеко и страшный, а вы… вы тут. Рядом. В парке… Я здесь на практике рельеф смотрела!




























