Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 37

Арсеньева на дальнем конце стола медленно подняла глаза. Мне остро захотелось зажмуриться. Что бы она сейчас ни сказала, это будет произнесено достаточно громко, чтобы услышали все.

– Ресторанных меню? – переспросила она. В голосе не звучало ничего, кроме легкого интереса, однако у любого нормального человека, к которому были бы обращены ее слова, похолодели бы пальцы. – Как любопытно. Печатное дело, оказывается, требует от барышни знакомства с такими сторонами городской жизни, о каких иные дамы узнают только по пересудам.

Я мысленно ругнулась. То, о чем другие бы промолчали, Арсеньева произнесла вслух: барышни по ресторациям не ходят. Туда и глубоко замужние дамы заглядывают не иначе как под руку с мужем только по крайней необходимости.

Варвара спросила про меню для работы – бог знает, что она хотела в них увидеть, возможно, образец дизайна. За столом услышали – точнее, получили возможность сделать вид, будто услышали, – что незамужняя девица знает о ресторациях больше, чем положено. А сами ресторации, как я уже начинала понимать, в приличном воображении существовали не как простой общепит, где кормят за деньги, а непременно с мужчинами, отдельными кабинетами и прочими радостями чужой испорченности.

Про себя поблагодарила Господа за то, что Варвара не спросила о трактирных меню. О трактирах хорошо воспитанной барышне даже слышать не полагалось.

Марья Петровна Ладынина поправила салфетку на коленях, и мне почему-то показалось, что именно так приличные женщины ставят галочку в чужом деле. Елизавета Павловна посмотрела на мать. Та едва заметно опустила ресницы – и дочь тут же снова стала фарфоровой: бледной, тонкой, безукоризненной и совершенно не знакомой с ресторациями и всем, что с ними связано.

Градский чуть подался вперед. Бросил быстрый взгляд на Варвару – тревожный, почти сердитый. Тут же снова выпрямился, видимо, вспомнив, что спасать девицу при всем честном народе – лучший способ утопить ее окончательно.

Вранов молчал. Только аккуратно положил вилку.

Варвара посмотрела на Арсеньеву. Я ждала обиды, смущения, хоть какого-нибудь девичьего желания спрятаться за веером, которого у нее, конечно, не было. Однако барышня смотрела внимательно, оценивающе – словно на скальпель, прикидывая, достаточно ли он острый, чтобы быть полезным. Если ее и задела реплика Арсеньевой, со стороны заметно не было.

И все же молчание затягивалось, значит, молчать дальше было нельзя.

– Возможно, у меня что-то и было, – сказала я. – Раньше. Но я недавно сожгла все, что у меня осталось от прошлой жизни, так что вряд ли…

Я осеклась. Слишком поздно. Язык, как обычно, успел добежать до конечной точки впереди головы и теперь радостно махал платочком издалека. По дороге явно натворив чего-то не того. Андрей не шевельнулся – впрочем, это еще ни о чем не говорило. Губернатор мог бы, наверное, наблюдать, как дождь идет снизу вверх, и при этом на непосвященного зрителя производить впечатление человека, проверяющего расход дров при казенном заведении. Но взгляд его на мгновение остановился на мне – и этого мгновения хватило, чтобы вся столовая с рыбой, хреном и чужими ушами отодвинулась куда-то в сторону.

Прошлая жизнь.

На секунду между нами снова лег темный бархат футляра, серебристая пластина и женщина в салопе, смотрящая через плечо. Чужое лицо с моим выражением.

Прошлая жизнь. Я сказала «прошлая жизнь» при всех.

Что он услышал? Бог его знает. Но не то, что остальные.

– Сожгли? – переспросила Арсеньева. – Какая решительность. Не всякая женщина способна так уверенно расправиться с прошлым. Впрочем, Петербург, должно быть, оставляет дамам столько воспоминаний, что иные действительно проще предать огню.

Она сделала короткую паузу – ровно такую, чтобы стол успел услышать: губернаторша в девичестве ходила по ресторациям.

– Возвращаясь к петербуржским меню…

– У меня могли сохраниться подобные карты, – сказал Андрей тоном, по которому никто бы не заподозрил, что он перебил нарочно. – Со званых обедов, ресторанные… Бумаги имеют свойство скапливаться, в том числе и ненужные. Я велю посмотреть в своих архивах.

Послушать его, так держать у себя ресторанные и обеденные карты для мужчины было почти служебной обязанностью.

Варвара Федоровна склонила голову.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. Любой образец был бы мне полезен. Я верну все в сохранности.

– Не сомневаюсь, однако возвращать будет вовсе не обязательно.

Пара коротких фраз. Почти ничего.

И все же этого хватило, чтобы ресторанные меню из опасной подробности чужого поведения превратились в бумаги. Просто бумаги. Образцы печати, которые могут лежать в губернаторских архивах рядом с театральными программками, приглашениями, оплаченными счетами и прочей макулатурой, недостойной даже сплетен. Впору восхититься – если бы я в это время не выговаривала себе за вновь приобретенную манеру сперва говорить, потом думать. Стыдно, Анна Викторовна. Очень стыдно. В твои-то годы.

– Признаться, – сказал Вранов, не глядя ни на Ладыниных, ни на Арсеньеву, – образцы печати действительно бывают полезны. Мне доводилось видеть приказы, набранные так, что ошибка в строке могла обойтись дороже ошибочного распоряжения.

Арсеньева перевела взгляд на него.

– Военные приказы и ресторанные карты, Николай Алексеевич? Какое неожиданное сравнение.

– Плохо набранный текст везде дурно служит делу, – сухо ответил Вранов. – Только последствия разные.

Градский сделал вид, что пьет воду, пытаясь скрыть, как его обрадовало, что генерал сказал именно то, что сказал.

Варвара посмотрела на Вранова. Вроде и благодарно, и в то же время – с досадой человека, которому сейчас совсем не хочется благодарить вот именно этого типа напротив. Кивнула куда сдержанней, чем следовало бы в ситуации, когда ее прикрывали не как опростоволосившуюся девицу, а как профессионала. Шрифты, строки, дурной набор, и никакой снисходительности к барышне, которая занимается неженским делом.

Ладынина-старшая тоже ненадолго посмотрела на Вранова. Кажется, прикидывая, не дал ли ее расчет трещину: генерал, только что говоривший с ее дочерью по-человечески, теперь по-деловому поддержал другую девицу. Совершенно неправильную девицу, которая за полным столом умудрилась спросить совершенно неприличную вещь.

– Печатное дело, – сказала Евдокия Степановна, спокойно ставя бокал на стол, – ремесло непростое. Я видела, как дурным набором можно испортить самую добрую мысль. Но куда хуже то, что неуместная насмешка может испортить самое честное старание. Сейчас такое время, когда подобные вещи особенно заметны.

После этих слов продолжать тему рестораций мог бы только человек, готовый публично возразить жене настоятеля кафедрального собора в первое воскресенье поста. Желающих не нашлось. Даже Арсеньева ограничилась тем, что улыбнулась так, будто отложила нож, но не убрала его далеко.

– Варвара Федоровна, – продолжила Покровская уже совсем другим тоном, – а ваша типография печатает подписные листы?

Подписные листы. Я совершенно точно помнила, как мы договаривались с дамами о том, что пока не будет никаких листов, – и очень хотела заорать об этом вслух. Заставила себя заткнуться.

Варвара моргнула, не сразу поняв, что ее не допрашивают, а спрашивают.

– Печатает, Евдокия Степановна. Подписные листы, объявления, счета, пригласительные билеты, и не только. Если нужен особый формат, его можно обговорить и составить набор.

– А для богоугодного заведения? Чтобы было прилично, понятно и не слишком дорого?

– Думаю, это возможно, – сказала Варвара уже тверже. – Только нужно заранее понимать, для кого предназначена печатная продукция. Для дам, для купечества, для чиновников – это будут разные форматы… В смысле, разные листы.

Арсеньева тихо рассмеялась.

– Как интересно. Даже бумага знает, к кому обращается.

– Дурно сделанная – нет.

Положительно, эта барышня совсем забыла, что ум при мужчинах следует подавать маленькими порциями, прикрывая скромной улыбкой и опущенными ресницами.

Арсеньева довольно улыбнулась:

– А хорошо сделанная?

– Хорошо сделанная не заставляет читателя угадывать, чего от него хотят.

– А расскажите, какую бумагу вы используете для благотворительной печати? – спросила я, чтобы окончательно увести разговор от скандальной темы.

Варвара растерянно посмотрела на меня. Судя по выражению ее лица, вопрос был уровня «как перенести данные со старого монитора на новый»: прежде чем ответить, следует вознести короткую молитву о чужом техническом просвещении, и еще одну – с просьбой о мудрости и долготерпении.

– Зависит от печати, – осторожно сказала Варвара. – В смысле, что именно вы хотите. Подписные листы, назидательные истории, листовки с яркими картинками – все это требует разной бумаги.

Вообще-то за этим столом дамам полагалось проявлять мудрость, а барышням быть прелесть какими дурочками. Судя по мне, получалось ровно наоборот.

– Вот и видно, что дело в руках у знающего человека, – спокойно сказала Евдокия Степановна. – Нам со стороны все одно: бумага, чернила, буквы. А у мастера, выходит, и бумага разная, и слово по-разному ложится, смотря к кому обращено.

Варвара Федоровна благодарно кивнула.

– Вы сегодня опасно милосердны, Евдокия Степановна, – заметила Арсеньева.

– Милосердие не бывает опасно, Елизавета Михайловна.

Разговор наконец пополз в приличную сторону. Пост, милосердие, добрые дела. Дороги – ну как же без дорог, когда весна на носу. К концу обеда я устала так, будто не сидела за столом, а лично протащила через распутицу почтовую тройку, типографский станок и десятый с тринадцатым тома Свода законов, вместе взятые.

Варвара поднялась из-за стола почти сразу после хозяев. Градский подал ей руку – и она приняла. Вранов смотрел на окно. У двери в гостиную со мной поравнялась Арсеньева.

– Должна признать, Анна Викторовна, обед удался.

– Боюсь спросить, по каким признакам вы это определили.

Она загадочно улыбнулась.

– Оставлю их при себе. Но хочу сказать, что я начинаю верить в успех вашего попечительства.

Я не стала уточнять, каким образом ресторанные меню, Кавказ, девичьи ресницы, типографская бумага и моя прошлая сожженная жизнь могли свидетельствовать об успехе попечительства. Уверена, ответ мне бы не понравился.

Глава 38

Гости наконец разъехались. Мой дом – я вздохнула, поняв, что ощущаю его действительно своим, – перестал быть полем для дипломатических маневров, где можно погибнуть от одного неосторожно произнесенного слова.

Я вздохнула еще раз, будто сбрасывая с плеч тяжесть.

– Анна? – спросил Андрей.

– Все хорошо, – ответила я.

Он недоверчиво посмотрел на меня, но расспрашивать не стал.

«Все», конечно, хорошо не было. Но за обедом никто никого не съел под хреном вместе с рыбой и не попытался утопить в чае – и это само по себе уже можно было расценивать как «хорошо».

Плохо было то, что я не поговорила с Варварой Лерхен. После обеда у меня мелькнула мысль привести ее в будуар и расспросить. Но тут же и погасла, потому что я отчетливо поняла: начни я сейчас рассуждать об организации благотворительного издания, и опека Приказа общественного призрения понадобится мне самой. До или после смирительной рубашки – уже не будет иметь значения.

И поэтому я с вежливой улыбкой распрощалась со всеми, решив про себя, что до самого завтрашнего дня не буду думать о попечительстве, приюте, финансировании, а заодно – о ресторациях и прошлой жизни. Опыт подсказывал, что это решение, как и множество ему подобных, проживет не дольше, чем прожила бы тарелка с мясными закусками в компании голодных мужчин, но все же я попыталась. В поисках чего бы почитать взяла в гостиной прошлогодний номер «Современника». Внутри оказался роман «Три страны света» без начала и без конца. Разумеется, сериалы человечество изобрело задолго до телевизора. Просто раньше они приходили не с экрана в день премьеры, а в бумажной обложке и с изрядной задержкой, вызванной почтой.

Я честно прочла несколько страниц. В романе кто-то куда-то ехал, кто-то кого-то любил, кто-то, кажется, скрывал больше, чем сообщал, и все это было достаточно далеко от приюта, попечительского комитета и ресторанных карт, чтобы считаться отдыхом. Потом герой произнес что-то проникновенное, героиня, само собой, побледнела, я перевернула страницу – и вместо дальнейших страданий наткнулась на последние страницы журнала, оглавление и сухое, казенное «Дозволено цензурою».

Я уставилась на эти слова. Ну конечно. Даже вымышленные страдания в этой стране имели разрешение, подпись, дату и ответственного человека, которому в случае чего можно было задать неприятные вопросы.

Я закрыла журнал, накрыла его ладонью. Посидела так секунд десять, изображая женщину, способную не думать о делах хотя бы перед сном.

Получилось неубедительно. Через четверть часа я уже сидела за столом с листом бумаги и записывала вопросы, которые следовало задать Варваре Федоровне. Потом зачеркнула половину, потому что некоторые вопросы следовало задавать не барышне Лерхен, а Андрею Кирилловичу. Потом зачеркнула еще часть, потому что некоторые вопросы пока не следовало задавать никому, иначе меня опять понесет впереди здравого смысла, закона и всех наличных лошадей губернии. Потом переписала набело. Вышло три листа.

Первый: «Лерхен». Бумага. Набор. Сроки. Цена. Тираж. Можно ли печатать листок к ярмарке. Чем листок отличается от сборника. Чем сборник отличается от журнала. Кто считается издателем. Сколько стоит ошибка в слове «благотворительность», если она попадет в заголовок.

Второй: «Андрей Кириллович». Цензура. Порядок разрешения. Можно ли издавать что-то при попечительском комитете. Кто за что отвечает. Не сочтут ли это газетой. Не сочтут ли это дерзостью. Не сочтет ли он лично это дерзостью.

Третий лист я сначала назвала «потом», подумала и написала честнее: «Когда станет совсем поздно отступать». Туда попали картинки, подписка, дамы-распространительницы, купцы, отчет о пожертвованиях, рассказы для детей, статья о чистоте и совершенно непонятный пункт – «как писать полезно и не занудно». Последнее было, пожалуй, сложнее цензуры.

Я посмотрела на лист, на закрытый «Современник», снова на лист. Я намеревалась отдохнуть и занять голову чем-нибудь неутомительным. Отдых не задался, голова, как назло, занялась превосходно, к сожалению, неутомительным это назвать было нельзя.

– Зарекался кувшин по воду ходить, – проворчала я, отодвигая бумаги.

В дверь постучали. Я узнала эту манеру стучать – так, будто с той стороны были абсолютно уверены в своем праве войти. Разозлилась на себя за это узнавание, а попутно и на Андрея – для профилактики, а может, чтобы не чувствовать себя слишком уж благодарной за то, что во время обеда он спас мою репутацию от моего же языка.

Он вошел с папкой – снова с папкой. Интересно, что держат в руках, входя в будуар жены, нормальные мужья этого мира? Впрочем, папка меня устраивала вполне, если в ней было то, что я предполагала.

– Я опасался, что ты уже легла, а оказалось, я как раз вовремя. – Он положил папку на край стола. – Степан нашел бумаги.

– Меню? – Взглядом попросив разрешения, я притянула папку к себе.

– Печатные карты, – поправил Андрей. – Обеденные, ресторанные, клубные. Несколько театральных программок. Возможно, барышне Лерхен сгодятся как образцы набора.

Образцы были на любой вкус – с рамками и без, строгие и с вычурными завитушками.

– Были среди бумаг, которые жалко выбросить не разбирая человеку недостаточно решительному, но совсем некогда разобрать человеку занятому, – пояснил он.

– Ты меня удивил, – призналась я. – Мне казалось, у тебя все по полочкам, а уж бумаги-то в идеальном порядке.

Он с улыбкой развел руками.

– То, что касается работы, – в идеальном порядке. Но с личным так не получается.

Почему-то щеки зарделись. Я опустила ресницы – кажется, вышло не хуже, чем у барышни Ладыниной. Не специально, честное слово!

– Позволишь? – Андрей указал на листок, подписанный его именем.

Который, между прочим, лежал по отношению к нему вверх ногами.

– Там ничего секретного, – сказала я, пододвигая к нему листок.

Он пробежал его глазами, уголок губ пополз вверх, и я вспомнила про строчку «Не сочтет ли он лично это дерзостью».

– Он лично пока не решил, – сказал Андрей.

Краска поползла со щек на уши.

– Это был рабочий вопрос. – Получилось не слишком убедительно.

– Вижу.

– Очень важный рабочий вопрос.

– Не сомневаюсь.

Мне захотелось швырнуть в него чем-то мягким и безвредным. Но из недовязанной шали торчали спицы, поэтому на роль безвредной она не подходила, а томик «Современника» был твердоват и тяжеловат для мягкого.

– Я хотела понять, с чего начать, – сказала я, пытаясь вернуть разговор в деловое русло. – Варваре Федоровне нужно задавать одни вопросы. Тебе – другие. Третьи пока никому задавать нельзя, потому что на них тут же найдутся ответы, а получив ответы, придется немедленно что-то делать.

– Разумное соображение.

– Не смейся.

– Я не смеюсь.

Назвать смехом подрагивающий уголок губ было определенно нельзя.

– Разрешишь? Если там нет ваших дамских секретов. – Он указал на лист, подписанный «Лерхен».

Готова поспорить на что угодно, он и его успел прочитать. Вверх ногами. Поэтому я кивнула.

– Ты задаешь довольно правильные вопросы, – сказал Андрей. – Возможно, на некоторые могу ответить уже я. Если тебе интересно.

– Мне интересно, – подтвердила я.

– Если хочешь чтобы дело пошло гладко и без лишнего шума, не начинай с журнала.

– Почему?

– Чтобы основать журнал, придется разбираться с разрешением, сроками, периодичностью, программой, подпиской и постоянной ответственностью. И не успеешь что-то сделать, как появятся люди, которые захотят объяснить тебе, что ничего нельзя. Лучше тебе, как уже случалось, сделать невозможное, а потом потребовать у канцелярии законное основание.

Я подобрала с пола челюсть.

– Клевета.

– В том, что касается невозможного – истинная правда.

Понадобилось некоторое время, чтобы понять, было ли это замечание комплиментом, наглой лестью или…

Или спокойным утверждением человека, который уже прикидывал, как именно после моего очередного невозможного будет собирать законное основание, подписи и виноватых.

Теперь горели не только уши и щеки, но и шея. Невероятное свинство, учитывая, что краснеть я разучилась еще на первом курсе меда.

– Ты говоришь так, будто собираешься мне помогать.

Он пожал плечами.

– Я говорю как человек, которому в любом случае придется разгребать последствия.

– И твои слова по-прежнему звучат клеветой.

– Нет, словами человека, имеющего опыт управления губернией.

– При чем здесь… Один человек не может создать столько хаоса, сколько целая губерния!

– Не уверен, – хмыкнул он.

Я не удержалась:

– Ты невыносим!

– Зато иногда бываю полезен.

Возразить оказалось нечего. Андрей вернул бумагу на стол.

– Начни с благотворительного листка. На худой конец – сборника. Тогда люди, желающие объяснить тебе, почему ничего нельзя, появятся чуть позже. И приходи с вопросами, которые останутся у тебя после визита к Лерхен.

Я посмотрела на исписанные листы.

– Что-то мне подсказывает, что после беседы с Лерхен вопросов станет раза в два больше.

– Я в этом абсолютно уверен.

Мы помолчали.

– Спасибо, – сказала я наконец. – За карты. За обещание помощи. И за обед.

– За обед?

– За то, что ты вовремя сделал из ресторанных меню архивные образцы.

– Мне показалось, это будет полезно.

– Действительно было полезно.

Он чуть склонил голову, принимая благодарность так же, как принимал официальные бумаги: без лишних слов и пафоса, но и не делая вид, что не заметил.

– Тогда не буду мешать тебе составлять план катастрофы.

– Благотворительного издания! – возмутилась я.

Он не ответил.

Вздохнув, я подтянула к себе лист «Лерхен», приписала сверху «сборник». Добавила: «Сначала слушать». Подумала, что эта строчка выглядит несколько самонадеянно, и подчеркнула ее. Потом еще раз. Менее самонадеянно строчка выглядеть не стала.

Я подняла глаза и встретила смеющийся взгляд Андрея.

Краска поползла с шеи на грудь. Андрей шагнул ближе, и я вдруг поняла: «я забыла, как дышать» – не дурацкий штамп. Пропади они пропадом, мои новые восемнадцать!

– Доброй ночи, Анна.

Он поцеловал меня в висок – коротко, едва коснувшись губами. Выпрямился, посмотрел так, будто ничего неожиданного не сделал, и вышел. Закрылась дверь.

Я осталась сидеть за столом с пером в руке, с тремя листами вопросов, с папкой ресторанных карт и полным отсутствием каких бы то ни было мыслей.

Ни одной.

Даже цензура замолчала.