Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 17

Дамы достали из ридикюлей кошельки. Белозерова раскрыла записную книжку – с плотной серой обложкой и карандашом на тесемке.

– Евдокия Степановна, возьмете это дело на себя? – спросила она.

На меня, разумеется, никто не посмотрел. Еще вчера половина этих дам считала меня пустой финтифлюшкой с дурным характером, а день таскания горшков не возводит человека в ранг святого – по крайней мере, в делах денежных.

На самом деле их недоверие было мне только на руку. Если деньги окажутся у меня и я начну ими распоряжаться, завтра помощь приюту будет объявлена прихотью губернаторши, а послезавтра – распоряжением губернатора. После этого любая пожертвованная ассигнация перестанет быть милосердием и станет чем-то средним между податью и доказательством благонадежности.

Дамы из благотворительниц превратятся в моих приживалок при добром деле. Все их старания припишут не желанию помочь детям, а попытке выслужиться перед властью. Белозерова станет не женщиной, сумевшей навести порядок в счетах, а моей помощницей. Арсеньева из добровольной союзницы превратится в голосистую часть моей свиты. Покровская окажется не матушкой, поднявшей приходскую помощь, а благочестивым прикрытием губернаторшиной затеи. А если нам вдруг удастся расширить круг жертвователей, молва превратит их в людей, которых вынудили раскошелиться из страха перед властью.

К тому же Андрей совершенно не заслужил слухов о том, что его жена завела собственную кассу и через нее правит городом. Пока, во всяком случае.

Покровская посмотрела на Белозерову с досадой человека, обнаружившего на крыльце младенца.

– Кроме вас, некому, – сказала Арсеньева. – К тому же у матушки и деньги будут выглядеть благочестивее.

Действительно, деньги должны лежать у того, кому город уже верит. А я, если мне непременно хочется остаться втянутой в эту историю по самые уши, возьму на себя функцию портить всем настроение, напоминая, что благотворительность без порядка – всего лишь способ успокоить совесть.

– Деньги не должны выглядеть благочестиво, Елизавета Михайловна. Деньги должны быть разумно потрачены. – Покровская покачала головой и извлекла из ридикюля маленькую записную книжку. – Дамы, укажите, кто из вас сколько внес, и распишитесь. Придется мне завести отдельную тетрадь, а этот лист я туда вклею.

Что-то мне подсказывало, что одной тетрадью мы не обойдемся, но, пожалуй, я не буду торопиться радовать остальных этой мыслью.

В идеальном мире этому приюту нужен был ремонт. В совсем идеальном – изолятор для заболевших с отдельным входом: не бывает детского учреждения, где все и всегда на сто процентов здоровы. Но пока мы собирали деньги на дрова, потому что нормы снабжения от Приказа не подразумевали регулярное кипячение питьевой воды, и вполне вероятно, что скоро начнем собирать деньги на продукты. Я еще не изучала кухонные запасы, но можно было поспорить: рацион детей далек от того, что нормальный врач мог бы назвать детским питанием, не покривив душой.

Впрочем, тут и многие взрослые наверняка могли себе позволить только превратить голодание в недоедание – и безо всяких постов.

Я заставила себя не думать. Раз у меня нет возможности осчастливить весь мир мановением руки, следует делать то, что в моих силах. Поэтому пока – дрова.

Надо будет чуть позже спросить, сама ли Покровская пошлет кого-то за дровами или можно передать эту задачу смотрительнице, не потревожив Приказ.

Додумать я не успела. С улицы донесся стук копыт, потом по крыльцу простучали шаги – тяжелые и неторопливые, а еще спустя полминуты дверь отворилась, впуская отца Павла. И без того небольшая комната экономки стала и вовсе маленькой.

Смотрительница вскочила так резко, будто приехал не священник, а ее непосредственное начальство с ревизией. Евдокия Степановна деловито поднялась почти одновременно с ней. Быть женой священника, как я уже успела понять, означало уметь за секунду переходить от чая к похоронам, от разговора о дровах к таинствам и при этом не ронять достоинства.

– Отец Павел, – сказала она. – Слава Богу.

Я тоже поднялась вслед за остальными, не особо зная, чего ожидать.

Священник поставил на край лавки узелок и тряпичную сумку, которая выглядела увесистой даже на первый взгляд.

– Мир вам.

Анфиса Петровна склонилась под благословения. Следом Белозерова. Арсеньева, кажется, в последний миг вспомнила, что язвить сейчас не следует, и приняла благословение вслед за остальными дамами, как и я.

– Евдокия Степановна рассказала, что в приюте поветрие, – произнес отец Павел, развязывая горловину сумки. – Дело пастыря – быть при скорбящих. Я пришел исповедовать тех, кто в силах и желает говорить, и причастить болящих.

Причастить. Это слово словно ударило меня наотмашь. Полсотни детей, треть больны. Одна лжица. Идеальный, безупречно отлаженный механизм перекрестного заражения, который за полчаса сведет на нет все мои усилия как-то удержать инфекцию под контролем.

Захотелось заорать: «Только через мой труп!»

Но пока врач в моей голове бился в истерике, жена губернатора хладнокровно просчитывала последствия. Стоит мне раскрыть рот – и я из дамы со странностями, но в целом приличной и приятной в общении, превращусь в сумасшедшую, которая учит священника причащать. В кощунницу, полагающую, будто святое причастие способно навредить. В кликушу, которая отбивается от неведомых анималькулей.

Но и промолчать я не могла.

– Отец Павел, в приюте не ждали вашего визита. Детей кормили.

Причастие требует поста с полуночи. Может, священник решит ограничиться молитвой и благословением.

– Это моя забота, – отрезал он. – Ваша – проводить меня к детям и уведомить их воспитателей.

Я стиснула зубы, лихорадочно пытаясь найти приемлемое возражение.

– Здоровый человек перед Чашей воздерживается, – добавил священник чуть мягче. – Больного ребенка к Чаше голодом не готовят. Господь милости хочет, а не жертвы.

Он обернулся к смотрительнице.

– Распорядитесь, чтобы детей, которые уже по возрасту могут исповедоваться, собрали и спросили, кто готов принять исповедь и причастие. Тех сюда. А потом младших причастим и больных.

– А кто скажет, что не готов?

– Тех благословлю.

Он извлек из сумки берестяной короб, заполненный стопкой носовых платков.

– Матушка мне сказала, что вы любую тряпицу, которая больных детей касалась, в щелок макаете, – продолжал священник. – Распорядитесь, чтобы таз со щелоком сюда принесли. И, Анна Викторовна, говорят, у вас тут охлоренной извести мешок. Распорядитесь развести немного.

Пока я, ошалело моргая, пыталась это переварить, на свет явился еще один короб, а священник разделил стопку платков пополам. Он явно заметил мое замешательство и улыбнулся.

– Писание говорит: «Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, и от Вышнего – врачевание».

– Сейчас принесу известь, – сказала я, отчаянно соображая, с чего это меня здесь именуют врачом.

Впрочем, священник быстро развеял мои заблуждения, напомнив заодно, что гордыня считается смертным грехом не просто так.

– В холерные годы московский владыка Филарет духовенству писал, чтобы народ удостоверять: болезнь есть, болезнь опасна и заразительна. Чтобы предосторожностям начальства повиноваться послушливо и верно. Чтобы сомневающимся читать ведомости и вразумлять их не бунтовать против врачей. – Он воздел палец. – А врачи говорят про охлоренную известь против миазмов: я сегодня с утра не поленился заехать к Григорию Ивановичу и полную инструкцию от него получил, и даже в книги, которые он мне показал, заглянул. Ему, конечно, уже доложили, что в приюте не холера, но вместе мы решили, что не следует искушать Господа требованием чуда там, где достаточно обычной человеческой предосторожности. – Он снова изменил голос так, будто проповедовал с амвона. – Кто по упрямству нарушит предосторожности и внесет заразу к ближним, тот согрешит не только против повиновения начальству, но и против любви к ближнему.

– Сейчас принесу, – повторила я.

Обходя дом, чтобы взять из мешка под окном спальни немного хлорки, я думала, что у отца Павла можно многому поучиться. Мне бы в голову не пришло превратить грязную бочку в нравственный вопрос, вылитые где попало нечистоты – в возможный грех против соседского ребенка, а кипяченую воду – из моей странной прихоти в форму милосердия, хоть и скучную и требующую дров.

Надо будет осторожно поговорить с отцом Павлом насчет распоряжений губернатора о воде. Слово пастыря может значить куда больше, чем отряд Росгвардии… в смысле солдат внутренней стражи.

Когда я вернулась с разведенным раствором хлорки, дамы уже покинули комнату, а священник успел расставить на столе все необходимое.

– Не ожидала, отец Павел, – не удержалась я.

Он с усмешкой опустил часть платков в раствор.

– Что священник знает, зачем нужна охлоренная известь?

– Скорее – что сочтет ее уместной рядом со Святыми Дарами.

Усмешка исчезла, взгляд стал строже.

– Святые Тайны – святыня. Человеческая грязь их замарать не может, но и коснувшись их, сама святыней не становится. Лжица касается больных губ, слюны, немощи. Это не Таинство. Это наша плоть, слабая и нечистая.

Он отжал как следует платки, положил рядом сухие.

– После каждого ребенка – влажным платом оботру лжицу, сухим сниму влагу. Губы ребенку – отдельным чистым. Все платы сразу в щелок. – Он едва заметно улыбнулся. – В конце концов, если младенец срыгнет на плат, никому не придет в голову говорить, что плат освящен, поэтому и стирать его не надо. Так и здесь.

Была бы моя воля, я бы его расцеловала. Но не поймут.

– Спасибо вам, отче.

Он снова улыбнулся в бороду.

– Матушка велела взять больше платов, – добавил он. – Сказала: иначе Анна Викторовна сгрызет собственные перчатки, и мою совесть заодно.

Я кашлянула.

– Матушка преувеличивает.

– Разумеется. Но я все же решил, что запас карман не тянет.

Он помолчал.

– Я бы хотел, чтобы вы нанесли мне визит, Анна Викторовна.

– Духовнику или Павлу Покровскому?

– Есть разница?

– Если я поеду к духовнику – я постараюсь быть честной. Если к Павлу Покровскому – осторожной. Выбирайте сами, батюшка.

– Возраст у меня уже не тот, чтобы разбираться на части. – Он посерьезнел. – Священник не снимает сана, когда говорит с мирянином о делах насущных. А человек не перестает быть человеком, когда надевает епитрахиль. Я не стану требовать от вас исповеди в гостиной. Но и делать вид, будто мне достаточно разговора о приюте и милосердии, не обещаю.

– Я вас услышала, отче, – кивнула я.

– Вот и славно.

Глава 18

Я вышла в коридор, оставив отцу Павлу кабинет экономки, временно превращенный в исповедальню. Снаружи уже начали собираться дети: старшие держали за руки младших. Девочки шушукались, мальчишки норовили затеять толкотню. Нормальные, живые дети, которые не смогут долго стоять по стойке смирно. Сидеть тоже.

После того как детей рассадили по лавкам в «актовом зале», которым служило помещение рядом с кабинетом смотрительницы, учительница раскрыла молитвослов.

– Господу помолимся.

– А вы, мальцы, в это время припоминайте, чем согрешить успели, – добавил Игнат. – Однако лишнего не выдумывайте и чужого не приплетайте.

Мальчишка, сидевший неподалеку, нахмурился так сосредоточенно, будто собирался выдать священнику целую ведомость о проделанных безобразиях.

Мне, пожалуй, тоже до завтрашнего дня стоит подумать о своих прегрешениях. Каяться я не собиралась, но и забывать обещания отца Павла за мной наблюдать тоже не следовало. А у меня по-прежнему не было внятного объяснения – правда не в счет.

Но у меня будет время подумать об этом потом, а пока больным детям все еще нужна была забота.

Через какое-то время в комнату девочек вошел отец Павел. Следом внесли таз со щелоком, уже наполовину заполненный использованными платами. Скоро их прибавится, и я невольно подумала, что у предусмотрительности матушки Покровской есть и обратная сторона. Дрова для кипячения, полоскание, сушка – и много-много ручного труда.

Как-то так у меня выходило, что духовное и высокое, вроде милосердия, вечно упиралось в низменные практичные вещи.

Вернувшись в комнату экономки, отец Павел бережно собрал в узел Святые Дары, достал из сумки мешок, пропитанный не то воском, не то какой-то мастикой, и сложил туда отжатые от щелока использованные платы. Сел на лавку, на мгновение прикрыв глаза.

У меня завертелась в голове мысль поговорить с ним о воде и о распоряжении губернатора, но я прогнала ее. Человек, только что исповедовавший и причастивший половину приюта, имел право не выслушивать прямо сию минуту мои соображения про водовозов. Судя по тому, что я видела сегодня, народ недоволен, но не настолько, чтобы взбунтоваться. Подождет один день.

После того, как священник удалился, смотрительница робко сказала:

– Прошу прощения, милостивые государыни, раз уж вы были так добры, что намереваетесь помочь с дровами, осмелюсь сообщить… – Она замялась, явно собираясь с духом. – Еще раз прошу меня простить, но и мыло расходуется с двойной скоростью. И вода. Водовоз обнаглел, сегодня вместо копейки за ведро потребовал с меня одиннадцать копеек за десятиведерную бочку. Сказал, губернатор заставил всех бочки мыть да курением каким-то окуривать. А за хлопоты, стало быть, мы платить должны.

Ну разумеется. В моем представлении о мире чистая бочка была обязанностью продавца воды. По разумению местных водовозов – их дополнительными хлопотами, за которые полагалось платить отдельно. Что самое противное, логика в этом имелась. Не я ли сама четверть часа назад размышляла, что даже милосердие упирается в дрова, воду и чьи-то руки? Капитализм, чтоб его.

– Как интересно… – протянула Арсеньева. – Вчера мы с вами обсуждали невидимую дрянь в сырой воде. А сегодня губернатор вдруг проникся горячей заботой о бочках водовозов. Не сочтите за дерзость, Анна Викторовна – это случайное совпадение или вы все-таки имеете к нововведению некоторое отношение?

– Если бы губернатор во всем полагался на мои суждения, Светлоярск лежал бы в руинах, – хмыкнула я. – К счастью, у Андрея Кирилловича есть собственная голова на плечах. Он принял город в холерный год и едва ли захочет заново проверять, сколько бед помещается в одной грязной бочке.

– Дамы, давайте вернемся к насущным вопросам, – опустила нас на землю Белозерова. – Итак. Дрова мы записали. Кроме дров, не хватает и воды, причем, учитывая ее подорожание, деньги приюта закончатся раньше запланированного, будем мы тратить больше дров на ее кипячение или нет.

Да, на первый взгляд звучало смешно – плюс одна копейка на десять ведер. Но даже если ребенок в среднем выпивает полтора литра воды в сутки, на пятьдесят детей только для питья нужно семьдесят пять литров, или шесть с лишним местных ведер. Плюс в два раза больше на кухню – не только на жидкую еду, но и на то, чтобы промыть крупу или овощи, в чем-то их сварить, помыть посуду. Плюс минимальная санитария, мытье полов-столов-лавок, уборка горшков и стирка. Итого даже в спокойное время по самым скромным прикидкам полтонны воды, или четыре с небольшим десятиведерные бочки в день. Плюс четыре копейки за десять дней превращаются в сорок, а за месяц – в рубль двадцать. Шесть куриц, три пуда овса, треть месячного жалования служанки без особых умений.

А если учесть, сколько воды нужно сейчас только для того, чтобы замыть и застирать за больными, копейки сразу же переставали быть смешными. Водовоз, снабжающий приют, должен бы поставить мне и Андрею памятник. В золоте.

И казалось бы, Волга рядом, черпай – не хочу, но при одном воспоминании о том, во что превращалась река, когда вскрывался лед, а весеннее тепло сносило вместе с талым снегом всю накопившуюся за зиму на улицах грязь и нечистоты, начиная с конского навоза, меня передернуло.

Приказ при всех его недостатках по крайней мере не заставлял приют пользоваться грязной водой даже для технических нужд.

– Что еще нам необходимо? – прервала мои мысли Белозерова. – Вода. Мыло. Свечи? Ветоши мы, слава богу, привезли достаточно.

– О да, – подхватила Арсеньева. – Ветоши мы привезли, дрова записали. Вода, мыло и свечи. Дальше речь зайдет о простынях – многие, насколько я успела увидеть, больше похожи на решето, чем на нормальную постель. Солому в тюфяках надо заменить, особенно там, где она испачкана. – С каждым словом яда в ее голосе становилось все больше. – Сейчас мы усердно составим список, потом так же усердно все купим, и Приказу останется только поблагодарить нас за милосердие и больше не давать ни копейки. Ах да – еще отчитаться в Петербург, что благодаря его усилиям дети приюта ни в чем не нуждаются.

Анфиса Петровна опустила голову, будто это лично она должна была обеспечить приют всем необходимым.

– Елизавета Михайловна…

– Я не о вас, – чуть мягче сказала Арсеньева. – И не о детях.

– Но мы не можем оставить детей без воды, только чтобы не радовать Приказ, – заметила Покровская.

– Не можем, – согласилась Арсеньева. – Но и кормить бездонную дыру собственными кошельками тоже не можем. Вы, матушка, возможно, и близки к святости…

Покровская протестующе качнула головой, но Арсеньева не остановилась.

– Мы же здесь все женщины земные и знаем, что сегодня все растрогались, завтра устали, послезавтра нужно новую молотилку в имение покупать, а через месяц муж спросит, куда уходят деньги.

Смотрела она при этом почему-то на меня. Видимо, предполагалось, что я устану первой.

– Вчетвером на постоянной основе мы действительно приют не вытянем, – кивнула я. – Но чтобы понимать масштаб катастрофы, давайте все же посмотрим, чего и сколько требуется приюту постоянно, а что можно будет закрыть разовым сбором пожертвований.

– Как я уже говорила, на милосердие собирают охотно, но толку от этого никакого, не в обиду вашему супругу, Анна Викторовна.

Я пожала плечами.

– Правду лучше принимать к сведению, а не в обиду. Полагаю, и Андрей Кириллович считает так же – иначе ему пришлось бы заводить отдельный сарай для хранения обид, и тот бы давно уже переполнился.

– А толку нет, потому что деньги, поданные на сирот, или на богадельню, или на больницу, попав в кассу Приказа, перестают быть деньгами сирот, старух или больных и становятся капиталом. Капитал же у нас, как известно, любит рост, проценты и бережное обращение. Сироты, старухи и больные таких нежностей не требуют: так перебьются.

Возразить было нечего, и это бесило куда сильнее острого словца Елизаветы Михайловны. Менялись люди, гербы и кое-где даже языки, но деньги, попав в общую кассу, очень быстро растворялись в возможно правильных и разумных тратах – но правильных с точки зрения того, кто этой кассой распоряжался. Вроде того как бабушка дает деньги, чтобы родители купили ребенку конфет, а они вместо этого покупают деду новые носки. Нужно? Скорее всего. Разумно? Безусловно. Но внук остался без конфет, а бабушка – без уверенности, что ее деньги потрачены по назначению.

– Значит, нужно придумать, как собирать деньги так, чтобы они доходили до сирот, не проходя через Приказ.

– И как же вы собираетесь это устроить?

– Пока не знаю. Для того, чтобы что-то устраивать, нужно сперва понять – а что, собственно, необходимо и сколько. Так что мы возвращаемся к бюджету.

– Осторожнее, Анна Викторовна, – фыркнула Арсеньева. – Вы, кажется, слишком много разговариваете с мужем, так что у вас «посчитать, сколько чего надобно» превращается в «бюджет». Еще немного – и вы начнете говорить «по ведомству» и «во исполнение», а там уже и до собственного стола в канцелярии недалеко.

– Это у меня врожденное. Просто Андрей Кириллович создал для канцелярской болезни благоприятную среду.

Белозерова прыснула в кулак. Евдокия Степановна укоризненно посмотрела на нас обеих, но уголки губ у нее дрогнули.

– Называйте как хотите, – продолжила я уже серьезнее. – Бюджет, роспись, счет, амбарная книга для милосердия. Суть одна: пока мы не знаем, сколько приюту нужно постоянно, а что можно закрыть разовым сбором, мы будем всякий раз бросаться к кошелькам, как к ведру при пожаре. А пожар, дамы, не будучи потушен до конца, имеет скверную привычку возвращаться.

– Значит, считаем, – сказала Белозерова, раскрывая записную книжку.

– Считаем, – кивнула я. – А потом я спрошу у мужа, как сделать так, чтобы наши подсчеты не стали преступным самоуправством, а деньги – не растворились в Приказе.

– Вот теперь снова слышно губернаторский дом, – пробормотала Арсеньева.

– Ничего, – сказала я. – Для равновесия мы будем считать по-женски: сколько воды, сколько дров, сколько рубах, сколько рук и сколько терпения. Последнее, подозреваю, окажется самым дорогим.

Так оно и вышло.

Воду можно было купить. Дрова – заказать. Рубахи – вытрясти из сундуков, сшить, перешить или выпросить у сердобольных дам. Даже руки, при достаточной настойчивости, находились: у одной – девка, у другой – кучер, у третьей – мальчишка на побегушках.

А вот терпение не продавалось ни ведрами, ни саженями, ни аршинами. Его нельзя было внести в амбарную книгу Покровской, принять по расписке или сложить в поленницу у стены. Между тем требовалось оно всем сразу чтобы методично вспоминать и так же методично записывать все необходимое, не пропуская мелочей.

Мы начали с еды, дров и воды, потому что человек не может жить без пищи, питья и тепла. Потом выяснилось, что человек также не может жить без ведер и корыт взамен рассохшихся, не треснутых горшков, корыт, свечей, мыла, ниток, сухих простыней, целых печных труб и хотя бы одного взрослого, который не падает от усталости к полудню.

В конце концов перед нами легли два списка. Первый – длинный. Второй – неприличный.

В первом значилось все, без чего приют не может существовать хотя бы относительно – очень относительно – нормально.

Второй – сколько было истрачено за день и, по прогнозам, будет потрачено до конца недели. И очень оптимистичный прогноз на месяц, предполагающий, что новых больных не появится, а имеющиеся в тот же срок выздоровеют.

Первый список покрывался благотворительницами в режиме «срочно ставим заплату вот сюда» – то, что мне показывала Белозерова перед тем как мы с ней поехали вперед. Второй…

Второй можно было сразу увеличивать на четверть, потому что болезнь не умеет читать сметы и не проявит добрую волю, дабы не выйти за отведенные ей пределы.

А не эта болезнь – так что-нибудь еще. Это как с ремонтом: первоначальную смету рекомендуется смело умножать на два, а потом накидывать еще четверть на непредвиденные расходы.

Но по крайней мере становилось очевидно: благотворительных заплат на приют больше не хватит. Однако что с этим делать я пока не представляла.