Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Когда я вышла на крыльцо дома Лерхенов, кучер подогнал сани ближе.

– Изволите сесть, барыня?

Я посмотрела на мокрый подол платья, на начинающую подмерзать кашу под ногами. Солнце спустилось ниже, и в воздухе появился холод – хоть дни уже пахли весной, по ночам еще морозило вовсю.

– Изволю.

Кучер соскочил с саней, откинул полость из волчьей шерсти.

– Осторожней, барыня, не ожгитесь о грелку.

Грелка! Как кстати!

– Федор, ты умница! – восхитилась я.

Кучер почесал затылок, вернул на голову шапку, которую снял, когда помогал мне садиться, и все же признался:

– Барин велел.

Вот как…

– Весенний воздух коварный, простудиться немудрено, а барыне это совсем ни к чему, – сказал кучер, копируя интонации Андрея.

Пожалуй, морозить ноги назло бабушке, в смысле мужу – не самое умное решение. Я устроилась под полостью так, чтобы грелка не обжигала.

– Куда изволите? – спросил Федор. – В храм?

Я задумалась.

Благовест к вечерне в кафедральном соборе начинали за полчаса до службы. Собор пока молчал, значит, у меня было немного времени.

– Давай к Волге съездим. Заодно посмотрим на сиротский приют.

– Да чего на него смотреть, барыня, – крякнул Федор. – Он уж сколько лет стоит.

Конюх тронул лошадей, сани покатились вверх от берега. Я открыла рот, чтобы возмутиться, но вовремя сообразила: на узкой улице лошадь запряженную в сани, не развернуть так же просто, как автомобиль. Действительно: Федор свернул в ближайший переулок, и, описав круг по задворкам, мы вернулись на чистую и аккуратную Немецкую улицу, миновали кирху и наконец выехали к Волге.

Почти к самой Волге. Вдоль берега реки тянулись пристани, амбары и купеческие склады, так что величественное пространство реки лишь изредка появлялось в промежутке между домами. Мы поехали параллельно берегу, по Большой Сергиевой улице. Мимо дома умалишенных, гимназии. Мимо старых особняков, стоявших здесь с самого основания города. Если Московская улица была воплощением новых денег и власти, то Большая Сергиева прямо-таки кричала о старой спеси.

– Вот он, матушка. Приют. – Кучер указал кнутом на когда-то желтый дом с белыми колоннами в глубине сада.

От былой роскоши не осталось и воспоминаний. Краска на фасаде давно облезла, кое-где и штукатурка сдалась, обнажив кирпичи. Окно в мезонине заколочено, ступени крыльца выщерблены. Классическая картина: казна делает вид, будто содержит, благотворители делают вид, будто справляются.

– Чей это дом? – полюбопытствовала я.

– Казенный, вестимо, – отозвался Федор. – А раньше барыни Вельяминовой был. Род старый был, с самого начала города, да, говорят, прокляли, эх…

– Почему?

– Детки свои у них не жили, хоть и ходили на улице крестных искать.

Старинный обычай. Чтобы ребенок пережил младенчество, надо сразу после его рождения позвать в крестные первых встреченных на улице людей.

– Простите, барыня. Не хотел… – опомнился кучер, по-своему расценив мою задумчивость.

– Ничего, на все воля божья. Рассказывай дальше.

Горожане, конечно, эту историю наверняка сто раз слышали, но я-то не местная.

– Супруг у нее скончался, а барыня долго жила. Что удумала на старости лет: завещала дом и все имущество купцу Ширяеву…

– Это у которого типография?

– Деду его. Тот чай из Кяхты возил, да разорился, когда два его обоза разбойники пограбили. Сын его, батюшка Ивана Петровича, как немного поднялся, типографию открыл, дескать, это надежнее. Ну так вот, о чем, стал-быть, я, – перебил себя Федор. – Завещала барыня ему, значит, имущество в обмен на пожизненное содержание. Оформили честь по чести. Да только барыня Вельяминова наследника-то пережила. Сын его судился даже, хотел содержание назад отсудить, да не вышло. А барыня на него разобиделась и перед смертью сиротскому приюту дом завещала. Дескать, своих деток господь во младенчестве прибрал, так пусть хоть чужим…

Его перебил колокольный звон, прилетевший издалека. Тут же отозвалась церквушка поближе.

– В кафедральный собор, – велела я.

Оказывается, пробки появились задолго до автомобилей. Не доезжая половины квартала до Соборной площади, сани встали. Намертво. Где-то впереди переругивались кучера.

Я откинула полость, поежилась: пригрелась под мехом.

– Федор, я дальше пешком. Барин как велел, нас дождаться или он на своем выезде?

– Барин велел вас отвезти и домой возвращаться. Вас Митяй увезет.

– Вот и возвращайся, как сможешь из этой толчеи выбраться, – заключила я.

Прибавила шагу, чтобы не замерзнуть.

Андрей ждал у ступеней. Похоже, он не надеялся, что я появлюсь вовремя, и оделся как следует: шуба, крытая черным бархатом, меховая шапка.

Барин. Но не расслабленный Обломов – а достойный потомок тех, кто получил землю и власть за верную службу. Эта шуба, эти меха сидели на нем так же органично, как на статусных мужчинах моего – то есть уже не моего времени – сшитые на заказ деловые костюмы.

Такие же доспехи для выхода на люди, как вчерашний мундир с орденами.

Я ругнулась про себя: несмотря ни на что, пялюсь, как девчонка, и двинулась ему навстречу.

Андрей молча подал мне руку. Я так же молча приняла: стало подмораживать, и резиновые калоши начали скользить. Глупо было бы улететь со ступенек и сломать шею второй раз.

Мы вошли в храм вместе и сразу же разошлись: он направо, я налево, как подобает. Идеальная картинка для всех, кто захочет смотреть.

Народа уже набралось, воздух успел нагреться. Оплывали свечи, мерцало золото иконостаса. Отец Павел начал служить, и от его густого голоса, усиленного акустикой храма, вибрировало где-то в груди.

Я не вслушивалась в слова службы, машинально крестилась, отбивала поклоны и думала.

О смысле жизни, о чем еще думать в церкви. Зачем Бог, вселенная, судьба – как ни назови, смысл один – закинула меня сюда. В прошлой жизни я не была праведницей, не заимела каких-то особых заслуг, чтобы получить второй шанс. Бесчисленное количество принятых родов, какие-то из них, наверное, закончились бы плохо без своевременной медицинской помощи, скольким-то роженицам помочь не удалось, несмотря на все старания и возможности медицины. Неудачные браки, неродившийся ребенок…

Хор запел, чистые ясные голоса взлетели под купол, и от этого звука что-то внутри дрогнуло.

Неисповедимы пути Его. Так и запишем. Зачем-то Ему было надо, чтобы я строила экономку, учила прислугу азам антисептики… Или передала солонку. Я прикусила губу, чтобы не фыркнуть на самой торжественной части службы. Тщеславие – грех, и нечего придумывать какие-то особенные планы мироздания на свой счет. Будем жить, пока живы, а там разберемся.

К отцу Павлу мне пришлось подойти среди первых. Он смерил меня долгим взглядом, будто проверяя, не выросли ли у меня копыта с хвостом за то время, пока мы не виделись. Видимо, не обнаружил. Благословил, как и всех, добавил тихо:

– Рад, что вам намного лучше, Анна Викторовна.

Прозвучало это, будто мне испытательный срок продлили.

На пути к выходу из церкви то и дело встречались знакомые. Те же правильные слова, что и после обеда в нашем доме. Кто-то прикладывал платочки к глазам, кто-то выглядел искренним. За спиной я слышала баритон Андрея. Интересно, насколько он сам верит во все это? Пожалуй, лучше не спрашивать.

На крыльце мы столкнулись с Софьей Белозеровой. После обмена прощениями она спросила:

– Анна Викторовна, не передумали ли вы?

– Не передумала. Сегодня я проезжала мимо приюта. Здание в скверном состоянии.

Она покосилась через мое плечо на губернатора. Андрей опередил ее.

– К сожалению, у приказа общественного призрения все меньше доходов и все больше обязанностей. В прошлом году мы начали взыскивать долги с тех, кто пользовался ссудами приказа и не торопился их отдавать. Однако дело это небыстрое.

– Андрей Кириллович сделал больше, чем его предшественники за десять лет, – с достоинством сказала Белозерова. – Но даже он не способен превращать воду в вино, а долговые расписки в звонкую монету.

Андрей хмыкнул.

– Хорошо, что отец Павел не слышит, как случившееся в Кане Галилейской приводят в пример как способ пополнения бюджета. Он бы сказал: на чудо надейся, а смету составь.

– Вот со сметой я как раз и собиралась завтра к вам – Белозерова чуть наклонила голову. – Анна Викторовна, если все наши договоренности в силе, завтра после полудня я заеду к вам с бумагами.

– Буду ждать, Софья Андреевна, – кивнула я.

Андрей оставил сани чуть поодаль, чтобы не попасть в пробку на выезде. Он помог мне забраться в них, сел следом. Кучер тронул.

– Спасибо за грелку, – сказала я. – Она была очень кстати.

Он проворчал:

– Простудиться тебе сейчас не хватало.

Оглядел внимательно, подоткнул полость, и я снова почувствовала себя ребенком, которого собрали на прогулку. Вдохнула запах бергамота. Попыталась разглядывать медленно проплывающие мимо дома, но любоваться видом не получалось. Молчание становилось невыносимым.

– Ты упоминал о ссудах приказа общественного призрения, – спросила я, сама себе удивляясь. Никогда не испытывала потребности говорить, лишь бы не молчать.

– Тебе в самом деле интересно? – приподнял бровь Андрей.

Я пожала плечами.

– Раз уж я собралась влезать в дела приюта, должна же я понимать, как все устроено.

Он снова оглядел меня с видом «надолго ли тебя хватит», но вслух этого не сказал, а я притворилась, будто не поняла выражения его лица. Андрей помолчал – видимо, прикидывал, с чего начать, чтобы жена не заскучала через минуту, как прежняя Анна.

– Приказ общественного призрения учрежден при Екатерине, – начал он. – Идея была разумная. Государство собирает пожертвования, пускает капитал в оборот – ссуды, проценты. На доход содержит богадельни, больницы, приюты.

– Красивая схема, – кивнула я.

– Была красивая. Пока приказы не начали оценивать по росту капитала, а не по реальным делам.

Я мрачно усмехнулась. Знакомо. То же самое, что оценивать эффективность больницы по соответствию койко-дней нормативам и экономическим показателям.

– То есть чем больше денег приказ накопил, тем лучше отчитался перед Петербургом, – уточнила я. – Независимо от того, доходят ли эти деньги до сирот.

– Именно. При этом за последние двадцать лет на приказы навесили все, что не захотели содержать другие ведомства. – Он стал загибать пальцы, и с каждым пальцем его голос становился суше. – Увечных солдат. Солдатских вдов. Сирот почтовых служителей. Бродяг с детьми. Арестантов, которые не могут работать. Расстриг, которых выгнали из духовного звания за пороки. И это не считая медицины: бесплатные лекарства для бедных, содержание фельдшерских школ, обучение врачей для городских больниц. Все за счет приказа.

– Значит одна контора должна кормить калек, лечить бедных, учить врачей и при этом наращивать капитал, – подытожила я. – Пожалуй, тут действительно пригодилась бы способность накормить пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч мужей.

– Не считая жен и детей, – поправил Андрей. – Однако в приказе заседают обычные люди.

Он не договорил, но я поняла. Обычные люди, далекие от святости. И если эффективность работы оценивается по капиталу…

– Выданные ссуды числятся как активы приказа? – уточнила я. – А те, кто их выдает, танцуют на одних балах, играют в карты за одним столом и ходят в лавки к тем, кому дают ссуды?

Андрей кивнул. Жестко усмехнулся.

– В прошлом году губернаторы получили право самостоятельно определять состав приказа.

– Кажется, многим это не понравилось, – фыркнула я.

Он пожал плечами почти так же, как я пару минут назад – не слишком приятно, но ничего не поделаешь.

– Губернаторская должность существует не для того, чтобы я всем нравился.

Глава 4

Я не нашлась, что ответить. Впрочем, последняя фраза и прозвучала так, будто ответа на нее Андрей не ждал. Закончил рассказ, поставил точку, и нечего тут обсуждать.

Я и не стала. Вдыхала запах бергамота, чувствовала тепло рядом, под одной полостью. Поглядывала по сторонам, на неторопливо проплывающие мимо особняки. Будочник – уже другой – отдал честь губернатору. Фонарщик взбирался на лестницу. Последний вечер перед Великим постом накрывал город.

Андрей подал мне руку, помогая выбраться из саней. Хотела бы я знать, чего больше в этом простом жесте – привычки или настоящей заботы? Опять глупости в голову лезут. Ветер забрался за воротник, я поежилась. Андрей чуть прибавил шагу, но не так, чтобы мне пришлось скакать за ним вприпрыжку.

В тепле прихожей наконец-то можно было перестать вжимать голову в плечи. Марфа и Степан появились мгновенно – как будто караулили, а может, так оно и было. Степан принял у Андрея шубу и шапку, Марфа сняла с меня салоп и взяла из рук капор. Я присела на банкетку, стаскивая калоши.

– Андрей, пока мы не разбежались по своим покоям. У меня одна просьба.

Он медленно развернулся в дверях. Даже Степан, кажется, застыл с шубой в руках.

Интересно, что следовало за этой фразой в прошлой жизни? Желание нового выезда? Бриллиантового гарнитура? Требование немедленно вернуться в Петербург? Я едва подавила улыбку.

– Ты слышал мой разговор с Белозеровой. Надеюсь, она привезет действительно информа… дельные записи.

– Софья Андреевна – дама умная и крепко держит в руках дело, которое оставил ей супруг, – заметил Андрей.

– Тем лучше. Однако, когда речь идет о деньгах – доверяй, но проверяй. Я бы хотела увидеть и другую сторону. Сторону приказа общественного призрения.

Он нахмурился.

– Нет. Приказ общественного призрения – не твоя кладовая и не счета моего дома. Среди его документов – долги и фамилии людей, которые меньше всего желают, чтобы об их делах судачили кумушки. – Он начал разворачиваться к галерее.

– Мне не нужны чужие тайны. – Я поднялась с банкетки. Заторопилась, пока Андрей не ушел. – Утвержденная смета на текущий год. Фактические выдачи за прошлый год и за начало этого – по статьям. Пища, дрова, свечи, белье, мыло, лекарства, ремонт, жалованье служащим. Список призреваемых: пол, возраст, дата поступления. Отдельно – умершие и выбывшие за последний год. Сотрудники – кто и за какие деньги. Прошения смотрителя за последний год – все, что подавал, удовлетворено или нет. И поставщики. По каждой статье.

Я думала, он повторит «нет» после первой же моей фразы и уйдет. Но Андрей замер, слушая, и, кажется, вглядись я попристальней в его глаза, увидела бы, как за ними крутятся шестеренки.

Нет уж, господин губернатор, это ты на Романа Петровича не спишешь. Это полностью твоя епархия.

– Зачем тебе поставщики?

– Если на бумаге куплено пятьдесят пудов мыла, а в приюте дети чешутся от вшей, я хочу знать, где именно это мыло исчезло: у поставщика, у смотрителя или у того, кто подписывал ведомости.

Андрей едва заметно сдвинул брови. Марфа и Степан испарились мгновенно.

– У тебя есть основания для подобных предположений?

Молодец, Анна Викторовна! На самом деле куда больше подходило словечко покрепче. Андрей же не далее как полчаса назад сказал, что он разогнал старый состав приказа общественного призрения и набрал новых людей. Естественно, он услышал сейчас: «под твоим руководством существует система, в которой обкрадывают детей».

– Пока никаких. Но когда казенные деньги проходят через несколько рук, испариться они могут на любом этапе. Ты знаешь об этом куда лучше меня.

– Знаю, – согласился он после такого долгого молчания, что я успела уже решить: разговор окончен.

– Если нужно написать прошение по всей форме, чтобы получить выписки из этих бумаг, я это сделаю. Только тебе придется подсказать мне, на чье имя и как правильно написать.

– Обойдемся без прошения. Пришли мне список, утром я распоряжусь. – Он усмехнулся. – Раз уж я сам настаивал на том, чтобы ты занималась благотворительностью. Доброй ночи, Анна.

– Доброй ночи, – сказала я ему в спину.

Хотя до ночи оставалась еще прорва времени.

Утром начался пост, который Тихон, кажется, использовал для того, чтобы развернуться вовсю. На столе выстроились миски и мисочки, хрустальные пиалочки – и каких солений там только не было!

По уставу в первые два дня вообще полагалось воздерживаться от пищи, но даже строгие миряне не доводили дело до буквы – для светского дома, где хозяин с утра до вечера на службе, это было бы безумием. Андрей ограничился сухоядением и с видимым удовольствием уплетал рыжики и грузди с черным хлебом, полируя их солеными огурцами. Приложился к моченым яблокам. Намазал икру на белый хлеб.

Я хихикнула про себя – я после такой трапезы булькала бы как аквариум. А ему хоть бы что. Прежнюю Анну все равно раздражала манера мужа примерно держать первый день поста, тогда как мужчины его положения обычно обходились простым отказом от скоромного. Но если для него ритуал почему-то важен – кто я такая, чтобы судить?

Мне, как все еще выздоравливающей, позволялось послабление – и перловка с маком, воздушная и пышная, даже близко не похожая на ту твердую как дробь кашу, к которой я привыкла, показалась царским блюдом. К чаю подавались сушеные фрукты и орехи, мед светлый и гречишный к маленьким булочкам.

Мы ели в тишине, как всегда, но, кажется, впервые эта тишина не давила.

Белозерову я велела провести в свой будуар. В гостиной – проходной двор, хоть в Чистый понедельник визиты и не слишком поощряются, однако дам вроде Арсеньевой, внезапно меня возлюбившей, подобные вещи никогда не останавливали. В будуаре мы можем поговорить спокойно.

Софья Андреевна положила на столик амбарную книгу.

– Вам нужны объяснения, Анна Викторовна?

– Попробую разобраться сама, – улыбнулась я. – Угощайтесь, пожалуйста.

Марфа принесла пирожки с грибами, к чаю – пирожки с изюмом и яблоками, сотовый мед и яблочную пастилу. Чиниться Белозерова не стала, взялась за чашку.

Почерк в тетради был одинаковый на всех листах. Не каллиграфический, но вполне разборчивый. Приход. Расход. Обоснование.

Казна, конечно, приют финансировала – но на эти средства можно было прокормить разве что котенка. Денежные пожертвования встречались чаще – и выходило, что именно на них-то дети умудрялись как-то существовать.

Кроме денег, были и поступления другого рода. От такой-то десять аршин полотна. От такой-то три фунта мыла. После благотворительного сбора на нужды сирот – изрядный список поношенной одежды.

Расходы – стандартные. Дрова. Еда. Ткань на одежду и прочие нужды. Обувь. Расходы на похороны.

«Такая эпоха, – попыталась напомнить я себе. – Высокая детская смертность». Не помогло.

Я закрыла тетрадь.

– Софья Андреевна, дамы-благотворительницы делают просто невозможное.

– К сожалению, невозможное нам не по силам. Но по мере наших стараний и с божьей помощью.

Я кивнула.

– Не затруднит ли вас съездить вместе со мной в приют?

– Когда вам было бы удобно?

– Сейчас.

Белозерова поставила чашку на блюдце.

– Анна Викторовна, о визитах попечительниц предупреждают хотя бы накануне. Этого требует тактичность.

– Чтобы к нашему приезду успели замести пыль под кровать и переодеть детей в белые чепчики? – приподняла бровь я.

Она едва заметно улыбнулась.

– Согласна. Однако нелакированная картина может оказаться не слишком приглядной.

– В том и смысл, – пожала плечами я.

– Если вы не возражаете, мы можем заехать ко мне. Елизавета Михайловна на прошлой неделе привезла мне мешок детской одежды, и мои девки как раз закончили ее чистить и чинить. По делу можно приехать и без предупреждения.

– Елизавета Михайловна? Арсеньева? – не поверила я своим ушам.

– Она – одна из постоянных жертвовательниц. И знает, как побудить жертвовать и других дам. – Белозерова улыбнулась. – Говорит, Господь наградил ее скверным нравом для того, чтобы заставить быть вдвойне усердной в богоугодных делах.

– Вот уж никогда бы не подумала, – вырвалось у меня. – Простите, – добавила я опомнившись.

– Думаю, у вас будет возможность самой высказать Елизавете Михайловне мнение о ее персоне, – сказала Белозерова. – Так что не вижу причин извиняться передо мной.

«Сплетни разносить я не собираюсь» повисло в воздухе.

– Но, Анна Викторовна, сделайте одолжение. Прежде чем мы поедем, пообещайте мне, что не будете торопиться высказывать свои выводы при смотрительнице. Я знаю ее давно и знаю, как с ней говорить.

Еще одна, значит, со скверным нравом, дарованным специально для усердия в богоугодных делах. С другой стороны, на казенное жалование, конечно, находится очень много умных, трудолюбивых и ответственных людей.

– Обещаю, Софья Андреевна.

Кучер слез с козел и постучал в калитку. Из сторожки высунулся мужичок в треухе, увидел Софью Андреевну, перекрестился и потащился отворять.

– Здравствуй, Прохор, – кивнула ему Белозерова, проходя.

– Здравия желаю, барыня.

На меня он посмотрел с любопытством, но без удивления. Видно, попечительниц через эти ворота за последние годы прошло достаточно, чтобы не теряться при виде новой.

По двору тянулось несколько тропинок, снег вокруг них подсел, собираясь таять, но видно было, что сам двор толком и не расчищали. Неужели детей не выводят гулять зимой? Тут и там в тропинке попадался утоптанный мусор: щепки, очистки, что-то тряпичное. У стены сарая стояли пустые бочки, перевернутые вверх дном.

Софья Андреевна шагала впереди – она здесь явно ходила не первый десяток раз.

Вблизи дом выглядел еще хуже, чем с улицы. Я покачала головой, глядя на лепнину над входом. Не ровен час, свалится кому-нибудь на макушку – поминай как звали.

Белозерова отворила дверь, пропускать меня внутрь не стала, зашла, показывая дорогу, я за ней. Мы миновали сени и вышли в то, что когда-то должно было быть парадной гостиной или залой.

Теперь это превратили во что-то вроде актового зала и молитвенной одновременно. От молитвенной – иконы в красном углу, от парадной – портрет императорской четы, милостиво взиравшей на входящих. Лавки вдоль стен, какие-то шкафы, конторка. Вдоль одной стены – сколоченные из досок клетушки, должно быть, помещения для воспитателей.

Навстречу нам вышла девушка. Молодая, лет двадцати, круглолицая, в сером платье и переднике, который когда-то был белым. В руке она несла деревянное ведро, покрытое тряпкой.

Тряпка не помогала.

Запах разлетался от ведра с такой интенсивностью, что мог бы служить оружием массового поражения.

Увидев нас, девушка охнула. Отступила, одновременно пытаясь поклониться и спрятать ведро. Не получилось ни того, ни другого, содержимое плеснуло на пол.

Кажется, я здесь надолго.