Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 5

Из коридора донеслись быстрые шаги, и в залу вышла женщина. Лет сорока, темное платье с белым воротничком, ключи на поясе.

– Софья Андреевна, какой неожида…

Она осеклась. Взгляд уперся в девушку с ведром. Опустился к ведру. Потом к полу.

Левый глаз у женщины дернулся.

– Глашка. Убрать. Быстро.

Глашка метнулась в глубину зала. Из ведра плеснуло еще раз.

Женщина повернулась к нам.

– Софья Андреевна, простите, Христа ради, – говорила она ровно, без заискивания. – У Глашки руки-крюки, а голова только чтобы чепец носить. Пройдемте в мою комнату, там и поговорим спокойно. И вы… – Она посмотрела на меня и замялась. Вспомнила, что мы не представлены.

– Анна Викторовна, позвольте представить Анфису Петровну Соловьеву, смотрительницу приюта.

Взгляд смотрительницы стал напряженным. Обычно гостей представляют хозяевам, а не наоборот. Значит, в приют занесло не абы кого.

– Анфиса Петровна, позвольте представить. Анна Викторовна Дубровская, наша новая попечительница.

Я буквально почувствовала, как смотрительница вспомнила все известные ей ругательства, прежде чем присесть в реверансе.

– Какая огромная честь для нашего скромного заведения. – Она покосилась на лужу, все еще ароматизирующую воздух. – Прошу, проходите. Сию минуту распоряжусь насчет чая.

Я тоже покосилась на лужу – уж очень характерно она выглядела. Примерно то же я видела две недели назад в нашем доме. Мы отделались довольно легко, но в доме не было детей.

– Благодарю за заботу, Анфиса Петровна. Однако от чая я бы пока воздержалась. Не могли бы вы показать мне, как у вас все здесь устроено, в приюте?

Веко смотрительницы дернулось второй раз.

– Помилуйте, ваше превосходительство! Чистый понедельник, все на хозяйстве – стирка, уборка. Вы уж извольте к нам завтра приехать, и я вам все покажу как следует.

– Анфиса Петровна, я не превосходительство. Я просто скромная попечительница, и мне хотелось бы знать, как обстоят дела.

Она на миг прикрыла глаза, и я увидела настоящее лицо усталой женщины, у которой за спиной орава детей в разваливающемся доме, бестолковая прислуга – и губернаторша в дверях.

Потом смотрительница собралась.

– Как угодно, Анна Викторовна. Прошу.

Она повела нас налево. Толкнула двери, которые раскрылись в обе стороны.

Что ж все эти баре так любят анфилады? Это же не дом, это проходной двор!

За дверями обнаружилась классная комната. Доска на стене, грифельные доски в руках учениц разных возрастов. Учительница поднялась из-за стола при нашем появлении. Вслед за ней – девочки. В разномастных платьях – чувствовалось, что одежду собирали с миру по нитке, но в одинаковых белых фартуках и косынках. Волосы заплетены в косы у всех, кроме одной, у которой из-под косынки выбивались короткие пряди.

– Стригли недавно? – спросила я вполголоса у смотрительницы, указывая на стриженую девочку. – Вшей выводили?

Смотрительница помялась, но все же ответила:

– Она недавно у нас. Пришлось чемерицей выводить.

Я кивнула. Нищета редко бывает чистой. Здесь, в приюте – пока старались, несмотря на облупившиеся стены и застиранные платья воспитанниц. Надолго ли хватит этих стараний?

– Продолжайте занятия, – сказала я. – Анфиса Петровна, будьте любезны.

Учительница начала читать, девочки хором забубнили следом какую-то молитву.

В соседней комнате оказалась рукодельная или что-то вроде того. На лавках стояли прялки, лежали веретена. Из корзинок свисали неподрубленные полотенца. У окна – ткацкий станок с начатым холстом.

– А куда они потом? – спросила я.

– Часть на нужды приюта, часть продаем.

Она думала, я спрашиваю о вещах.

– Дети вырастают. Что потом?

– Если подкидыши солдатские, то по указу: мальчиков – в рекруты, девочек – в прачки.

– А если нет?

– Мы стараемся пристроить их в хорошие дома, – встряла Белозерова. – Затем и учим девочек рукоделию, а мальчиков самым простым ремеслам. На фабрике тоже всегда требуются руки.

Так себе перспектива, но это все же лучше, чем оказаться на улице. Многие из тех, с кем я росла, спились в первые же годы – не смогли справиться с жизнью. Мне повезло: училище с общежитием, потом институт.

Я заставила себя прогнать воспоминания.

– Дальше.

– Пройдемте в другую сторону. Посмотрим, как занимаются мальчики и мастерскую. – Анфиса Петровна шагнула обратно.

– Погодите, – остановила ее я. – Софья Андреевна, много ли девочек в приюте?

– Двадцать, – ответила Белозерова.

– В классе было десять. Рукодельная пуста. Где остальные?

– Они маленькие еще для учебы. В спальне. За ними Глашка присматривает, – сказала смотрительница.

Лучше бы она не говорила про Глашку, потому что я сразу вспомнила про содержимое ведра на полу.

– Покажите спальню.

Смотрительница не шелохнулась.

– Нехорошо, Анна Викторовна. В спальне девочки и неодеты могут быть.

– Так вроде я не мужчина, – пожала я плечами. Добавила холода в голос. – Сколько животами маются?

– Пятеро, – призналась она. – Не извольте беспокоиться, блинов вчера переели. Попостятся, и все пройдет.

– Софья Андреевна, не могли бы вы провести меня? – спросила я.

– Анна Викторовна, помилуйте. – На миг мне показалось, что Анфиса Петровна сейчас раскорячится в дверях, закрывая их собой. – Зрелище не для ваших глаз. Да и больных беспокоить незачем.

– Есть зачем. – Я шагнула к ней.

– Как вам будет угодно, – вздохнула смотрительница и распахнула дверь.

Все было ровно так, как я ожидала. Спертый воздух – рамы проклеены полосами ткани, форточки не открывали с начала холодов – сейчас стал особенно насыщенным. Белозерова не выдержала, приложила к носу платок. Я осталась как есть.

Кровати, стоящие почти впритык. Две девочки выглядели относительно бодрыми – встали и поклонились. Две не подняли век при нашем появлении. Кожа серая, глаза запавшие. Срочно нужно ими заняться. Пятая открыла глаза, встать не смогла.

Почти то же самое я видела в девичьей нашего дома три недели назад. И, как и там, сегодняшние пять завтра превратятся в двадцать при такой скученности.

– У мальчиков тоже больные? – спросила я, не позволяя эмоциям прорваться в голос.

– Семь.

– Из?

– Тридцати.

Значит, завтра здесь будет пятьдесят больных детей разных возрастов.

Ну почему я не попыталась выяснить, откуда кухонная девка притащила инфекцию к нам в дом? Всех построила, вспышку остановила – и успокоилась.

С другой стороны – ну выяснила бы я откуда. Кто бы мне позволил что-то сделать?

Значит, вирус гуляет по городу минимум две недели. И в богатых домах до сих пор не беспокоятся. Конечно, на балу никто бы не стал говорить о подобных вещах, но гостей бы пришло куда меньше. Однако были все. Значит, инфекция пока ходит по низам. От прачки к истопнику, от истопника к рыночной торговке, от торговки – к водовозу…

Я вспомнила деревянный ковш в водоразборной чаше и воду, стекающую с засаленного края рукава. Замутило.

Впрочем, водопровод пока относительно чистый.

Пока.

– Софья Андреевна, Анфиса Петровна, где мы можем спокойно побеседовать?

Комната смотрительницы оказалась маленькой, но опрятной. Кровать за ширмой, сундук, крючки на стене, там сейчас висел салоп, чугунная буржуйка, письменный стол.

Смотрительница пододвинула единственный стул мне, Белозеровой с извинениями указала на сундук, сама осталась стоять.

– Анфиса Петровна, я не доктор, – заговорила я. – Но две недели назад примерно то же самое было в нашем доме. Началось с кухонной девки, и через два дня и людская, и девичья, простите, только и делали, что тошнились и бегали в сортир.

Смотрительница моргнула. Подобная прямота не была в привычках знати.

– Мне удалось остановить поветрие только строгими мерами. Если мы сейчас же не начнем здесь то же самое, через два дня у вас будет пятьдесят больных детей, а еще через день слягут и взрослые.

– Господь милостив, может, обойдется, – попыталась успокоить меня смотрительница.

– Господь помогает тем, кто помогает себе сам, – отрезала я. – Доктора сходятся на том, что заразные болезни, вроде холеры…

– Холеры? – охнула Белозерова.

– Вроде холеры, – с нажимом повторила я. – То есть те, которые действуют на органы живота и быстро передаются. Я видела холеру, – в учебных фильмах, но это неважно, – это поветрие не совсем похоже на нее, но точно так же передается через миазмы, которые исходят от больных и нечистот.

– Прачку вчера тошнило, – сказала смотрительница. – Я думала, перепила. Она у нас грешна… простите.

Кажется, волшебное слово «холера» напугало эту женщину настолько, что она забыла о том, чтобы держать парадный фасад перед губернаторшей.

– Она все еще в приюте?

– В прачечной, да.

– Значит, придется ее оттуда не выпускать, как минимум пока не поздоровеет.

Я встала: смотреть снизу вверх на Анфису Петровну было неудобно. Жестом велела Белозеровой занять мое место, а хозяйке комнаты устроиться на сундуке. Ну вот. Так гораздо лучше. Можно и лекцию читать.

– Итак, миазмы. Они исходят от больных и, попадая в нутро к здоровым, вызывают болезнь. Поэтому здоровых детей в спальню к больным допускать нельзя. Девочкам – вытащить кровати в рукодельную.

Встанут впритык, но лучше, чем ничего.

– Мальчикам?

– В классную комнату, она ближе к спальне, – сказала смотрительница. Тут же опомнилась. – Я не могу изменять содержание детей без распоряжения приказа общественного призрения.

– Вы не изменяете содержание детей. Вы отделяете больных от здоровых, – сказала Белозерова. – Анна Викторовна, откуда вам это известно?

Я чуть улыбнулась.

– До вас уже, верно, дошли слухи о происшествии на губернаторском балу. Во времена молодости моей бабушки среди дам было модно изучать анатомию. А еще считалось, что женщина должна уметь лечить своих близких – ведь в отдаленное имение доктор иной раз просто не доедет.

Надеюсь, у меня не вырастет нос от такого наглого вранья.

– Что вы предлагаете, Анна Викторовна? – спросила Софья Андреевна.

Я мысленно поблагодарила Оболенцева, который, сам того не желая, здорово мне помог, и начала рассказывать.

Глава 6

Точнее, попыталась рассказать. И заткнулась, не успев открыть рот, потому что первое и главное условие – полная изоляция больных – выглядело невыполнимым с самого начала.

Анфилада.

Идиотская анфилада, из-за которой прежде, чем дойти до спальни, где останутся больные, нужно пройти через все крыло дома. И чтобы вынести биологические отходы, нужно протащить их через весь дом.

Идеальные условия для того, чтобы никто не смог увернуться от заразы.

– А что у вас в мезонине? – спросила я.

Вдруг проще изменить планы и оборудовать там изолятор, а не думать, как выкрутиться в совершенно не подходящей для инфекционной больницы планировке.

Дамы озадаченно переглянулись – с их точки зрения, вопрос походил на праздное любопытство.

– Кладовые.

Может быть, вытащить оттуда все барахло и перевести больных детей? Перетащить кровати, с запасом: уже заболевшими дело не ограничится, к гадалке не ходи.

– Печи там есть?

Смотрительница покачала головой.

Значит, мезонин в любом случае не вариант, и остается только одно.

– Как я уже сказала, чтобы миазмы не распространялись, нужно обязательно отделить больных от здоровых. Спальни останутся территорией заболевших. Нужно вынести оттуда кровати, чтобы разместить здоровых отдельно. За девочками может ухаживать Глашка – она ведь уже это делает, верно?

Анфиса Петровна кивнула.

– Кто ухаживает за больными мальчиками? – продолжала расспрашивать я.

– Дядька их, кто же еще.

– Дядька?

– Лука Семенович, отставной солдат. Считается у нас за учителя, но сам себя зовет дядькой. Учит их грамоте и ремеслу.

– И если мы посадим его ухаживать за больными, за здоровыми мальчиками смотреть будет некому, – поняла я. – А сколько лет мальчикам? Может быть, и к ним Глашку приставить?

– Самым старшим пятнадцать. Неприлично будет, если за ними станет Глашка ходить.

Ох уж эти местные представления о приличиях! Я привыкла, что медсестры и санитарки моют, бреют и подают судна пациентам любого пола и возраста, и никто не падает в обморок. Здесь пятнадцатилетний подросток – почти взрослый мужчина. Пустить к нему девку с ведром – не просто скандал, а может быть опасно и для самой девки.

– Хорошо. Сколько всего взрослых в приюте?

– Я. Клара Павловна, учительница девочек. Лука Семенович. Глашка. Кухарка. Прачка. Дворник.

Он же истопник, он же мастер по мелкому ремонту. Или мелкий ремонт берет на себя «дядька», раз уж он все равно учит парней ремеслу?

Я потерла переносицу.

– Анфиса Петровна, если Лука Семенович отставной солдат, то он наверняка видел и тиф, и дизентерию, и много чего еще. Ему за больными ходить будет проще, чем кому-то из старших мальчиков. Есть ли среди здоровых старших мальчиков те, кто сможет сохранить дисциплину среди остальных? С вашей помощью?

– Но зачем? Лука Семенович справится и с больными, и со здоровыми.

– Затем, что тот, кто ухаживает за больными, ни в коем случае не должен общаться со здоровыми. Разнесет… – Тьфу ты, чуть не сказала «инфекцию»! – Миазмы.

– Анна Викторовна, помилуйте, – вступила Белозерова. – Как же не общаться? Людям же есть надо. Выходить по… – Она замялась. – Словом, тоже нужно. Или вы их совсем запереть предлагаете?

– Нет, конечно. Тот, кто ухаживает за детьми, может выйти и поесть, и по санитарным надобностям. И даже просто подышать во двор, если желает. Но он не должен после этого идти к здоровым детям или на кухню. Еду Глафире и Луке Семеновичу придется подавать отдельно.

Будь это не приют, а семья, жесткий карантин был бы не нужен. Но тут условия будто созданы для распространения инфекции.

– Поэтому я и спрашиваю: старшие мальчики справятся? Или без дядьки начнется анархия?

– Разгром начнется, – хмыкнула Анфиса Петровна. – Мальчишки есть мальчишки. Пока над ними твердая рука – еще держатся, а как поймут, что дядьки на них нет… Кот из дома – мыши в пляс!

– Дворник с ними тоже не справится?

– Прохор-то? – Смотрительница махнула рукой с таким видом, что дальше можно было не расспрашивать.

Я выругалась про себя. Вслух сказала:

– Хорошо. Если мы сейчас будем упираться в каждую проблему, мы так до утра ни к чему не придем. а болезнь не терпит. Предлагаю записывать все, чего нам не хватает. Когда мы закончим обсуждать все нужные меры, поймем, где у нас дыры и как их латать. Вы не против побыть еще и секретарем, Анфиса Петровна?

Белозерова молча уступила ей стул. Смотрительница молча подтянула к себе чистый лист и обмакнула перо в чернильницу.

– Первое. Взрослый мужчина, способный держать в узде три десятка мальчишек по крайней мере неделю.

– Неделю? – переспросила Белозерова.

– Я не господь бог и не возьмусь давать прогнозы. Если новых больных не появится – пару дней после того, как все проявления болезни прекратятся.

– Об этом вам тоже бабушка рассказала? – прищурилась она.

– Об этом знали еще венецианские купцы несколько веков назад. Вспомните про карантины.

– В холеру они не очень помогли.

– Потому что запирали людей, а не миазмы, – парировала я. – И это подводит нас к следующему вопросу. Мало будет толку в отделении здоровых от больных, если поганые ведра на задний двор будут таскать через весь дом, как Глашка сегодня.

– Так как же их выносить? Выгребные ямы на заднем дворе, – сказала экономка.

– Значит, через окно. Слава богу, первый этаж.

Дамы переглянулись с таким видом, будто собирались немедля послать за Григорием Ивановичем. Или кто там вместо него за местного психиатра?

– Пододвинуть лавки изнутри и снаружи, чтобы удобно было, – продолжала я, будто не замечая. – Глашка – девка крепкая, сможет. Дядька, судя по тому, что мальчишек держит, тоже еще не дряхл.

– Анна Викторовна, окна законопачены с осени, – сказала смотрительница. – Дров мало. Вы предлагаете выстудить спальни, чтобы дети захворали не только животом, но и лихорадку подхватили?

– Проветривать нужно обязательно, чтобы миазмы не копились в комнате. Как минимум по десять минут раз в два часа. – Вообще-то по привычным мне нормам – раз в час, но, сдается мне, эти нормы разрабатывались без учета русской зимы и цен на дрова. – Укрыли детей. Открыли окно. Заодно вынесли… все, что нужно вынести, и сами вышли по своей надобности.

– Пожалуй, это следует записать отдельно, Анфиса Петровна, – сказала Белозерова после долгого молчания. – Как и необходимость отделить больных от здоровых.

Смотрительница вздохнула и склонилась над столом.

– А чтобы с нечистотами миазмы не разносились по двору, их нужно засыпать охлоренной известью, – продолжала распоряжаться я.

– Анна Викторовна, охлоренная известь подходит для отбеливания холстин, но она не лекарство! – возмутилась Белозерова.

– Она не лекарство, – согласилась я. – Однако Матвей Яковлевич Мудров в своем «Кратком наставлении, как предохранять себя от болезни холеры» пишет, что она очень хороша для борьбы с миазмами. Спорить со светилом такого уровня я не осмелюсь, а вы?

Разумеется, она тоже не стала спорить с авторитетом человека, который двадцать лет был профессором медицинского факультета и одним из популярнейших врачей Москвы. Не так давно это было, чтобы успело забыться.

– Если уж охлоренная известь с миазмами холеры может справиться, то нам точно поможет, – заключила я.

Анфиса Петровна молча записывала указания по обработке помещений, посуды и белья после больных.

– Где ж ее купить столько, – задумчиво протянула Белозерова.

– Я привезу из дома, – сказала я.

И придется заказать еще мешок. Андрей, конечно, будет счастлив: жена перестала разорять дом новыми шляпками и украшениями, зато начала закупать хлорку пудами.

Кажется, хлорка дам доконала. Мои распоряжения по санитарному режиму на кухне, требование кипятить всю воду для питья и заставлять всех мыть руки они приняли без возражений. А может, обе уже решили, что с сумасшедшими не спорят.

Однако, когда я сказала, что нужно поселить больную прачку с больными детьми и ни в коем случае не позволять старшим девочкам стирать белье после больных, смотрительница ответила, что без девочек работа встанет.

Значит, в разряд сумасшедших, с которыми, как известно, не спорят, меня записать не успели. Хорошая новость. Чуть менее хорошая – стало понятно, как заразились девочки. Плохая – что нужна еще и прачка.

Я решила отложить это на потом и перешла к главному. Режиму питания и отпаивания больных.

Тут, к счастью, тоже особо спорить не стали. «Если сохнут губы – надо поить» звучит логично, и в это время суп Моро, то есть морковная похлебка по бабушкиному рецепту – недорога и уместна в пост, как и картошка, протертая и разведенная до почти жидкого состояния своим же отваром, источником калия. Дамы-благотворительницы мешками присылали из своих усадеб сушеные яблоки и груши, так что сварить компот тоже было несложно. Только меда купить, мед и сахар в приюте видели редко. Так что с тем, как и чем кормить и как и чем правильно отпаивать, проблем не возникло.

Наконец на столе перед Анфисой Петровной оказались два длиннющих списка. Один – перечень необходимых мер. Второй – то, чего нам не хватает.

– Хлорку… то есть охлоренную известь я пришлю, как обещала, – сказала я. – Морковь, картошка и мед тоже с меня.

Хорошо, что у меня есть серебро. По меркам Андрея – на булавки и чаевые. По меркам этого приюта – хватит на самое необходимое.

– Еще посмотрю, есть ли у нас ветошь. – На тряпки ее понадобится много. – С людьми, к сожалению, помочь не могу.

– При доме Елизаветы Михайловны живет ее бывший конюх, – сказала Белозерова. – Живет из милости: с лошадьми ему справляться уже не по силам. Но все дворовые мужики до сих пор его слушаются. Думаю, и с мальчишками он сладит.

– Конюх? – усомнилась я. – Не обидит?

Пожалуй, зря я это спросила. В мире, где пожалеешь розгу – испортишь ребенка, мои опасения все равно не поймут.

– Не беспокойтесь, Анна Викторовна, Игнат – добрейшей души человек. Думаю, все будет хорошо.

– А прачка? – спросила смотрительница.

Мы с Белозеровой переглянулись. Поделиться своей, то есть Андреевой прачкой я не могла: она перестирывала горы скатертей, салфеток и полотенец после бала.

– Без старших девочек мы тут грязью зарастем, – констатировала Анфиса Петровна. – При всем уважении, Анна Викторовна, только на них все и держалось до сих пор.

– Хорошо, – сдалась я. – Но несколько правил. Лицо завязывать косынкой, как бабы летом в поле. Замоченное белье от больных перекладывать в бак со щелоком щипцами. После кипячения можно полоскать как обычно.

В щелоке здесь кипятят все, так что риск заражения минимален.

– Что ж, времени у нас не так много, – поднялась с сундука Белозерова. – Анна Викторовна, я подвезу вас к вашему дому.

В самом деле, сюда мы приехали в ее санях.

– Буду вам очень признательна, Софья Андреевна.

– Завтра о том, что вы взялись распоряжаться в приюте, узнает половина города, – сказала она, прощаясь. – Каждая из нас в отдельности не слишком болтлива, но в совокупности…

– Эффект будет посильнее утренней газеты, – хмыкнула я. Что ж, женщина в моем положении всегда будет мишенью для сплетен. Вопрос в том, какого рода будут эти сплетни.