Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Докторша. Благотворительница

Глава 1

Врать было нельзя, вранье Андрей чуял с полуслова – видимо, успел попрактиковаться как следует. Честно объяснить, откуда у его глупышки-жены взялись новые знания, было невозможно.

Оставалось только старое доброе «лучшая защита – нападение».

Можно было предложить поискать Романа Петровича под кроватью. Можно было прочесть лекцию о том, что в медицине существует понятие «бред ревности» и господину губернатору стоило бы обратиться к психиатру до того, как его скорбность умом станет достоянием общественности.

Но тело меня предало.

Конечно, у этого девятнадцатилетнего тела были свои резоны. Например, незрелость лобных отделов, из-за которой в этом возрасте сперва делают, потом думают. Астения и эмоциональная лабильность после недавней тяжелой болезни. Четыре часа утра, в конце концов – семь часов на ногах, а то и все девять, если добавить время одевания.

Только все эти мудрые объяснения совершенно мне не помогли, когда тело перешло в режим «что тут думать, прыгать надо».

В смысле, плакать.

Я честно попыталась его остановить. Вдох на четыре счета. Пауза – два, три, четыре. Выдох – два…

Спазм перехватил горло. Я разревелась.

Полбеды, если бы эстетично – Анна так умела. Слезинка стекает по щеке, красавица ловит ее платочком, смотрит на мужчину полными страдания глазами, и даже самое черствое сердце…

Некрасиво, навзрыд. Ненавидя саму себя за слабость, а еще – за идиотскую мысль о том, что утром глаза превратятся в щелки, а лицо пойдет красными шелушащимися пятнами. Задыхаясь и шмыгая носом, который, конечно же, мгновенно наполнился соплями. Завтра его развезет как картошку.

Андрей молчал. А потом напряженная струна, звеневшая между нами, лопнула. Наконец-то он получил простую и понятную реакцию.

Скрипнул пол под ногами. Забулькала вода. Негромко стукнул стакан, который Андрей поставил на столик рядом со мной.

Мне на колени лег большой батистовый платок с вензелем из переплетенных «А» и «Д». Просело под тяжестью тела кресло напротив.

– Я не уйду, Анна. Пока не получу ответы.

И по тону его было понятно – на самом деле он получил ответ. Припертая к стене аргументами слабая, запутавшаяся женщина и ее последний довод – слезы.

В лицо будто плеснули кипятком. Я с силой провела рукавом, стирая слезы и сопли. Вдох получился протяжным всхлипом.

Я вцепилась в платок, не поднимая глаз, потому что, если я выпущу из рук этот кусок батиста, если я посмотрю на Андрея – полосну когтями по его самодовольной морде.

А когда в ход идут когти, человеческое заканчивается. Остается свара двух животных, и на этом поле побеждает тот, у кого больше мышц и лучше навыки. И этот кто-то явно не я.

– Ты хочешь… – Голос дал петуха. Я сглотнула. – Получить ответы? Что ж, вот тебе ответы.

Пальцы дрожали, сворачивая платок в жгут.

– Романа Петровича в этом мире не существует. И никогда не существовало.

Андрей хмыкнул.

Я завязала жгут узлом, дернула изо всех сил, выплескивая ярость.

– Вообще, помнится, у тебя вырос собачий хвост. Ты вилял им, когда подписывал бумаги.

– Что за бред?

– А давай проверим, что там у тебя в штанах? Если горячечный бред – истина в последней инстанции, если можно искать под моей кроватью Романа Петровича, почему бы не проверить у губернатора собачий хвост? Я видела его отчетливо.

Я начала обкручивать узел тканью. Получалось что-то здорово напоминающее фигу, и на миг мне показалось очень важным сохранить это сходство.

– Инструменты… – Дыхание снова перехватило, чтоб его. – Я заказала себе. Потому что в этом доме нет ничего кроме лауданума, ляписа и хлорки, и то два последних средства пришлось заказывать мне самой. Даже нарыв кухонной девке вскрыть нечем!

– Да, Серафима Карповна говорила про палец. И что после твоих… манипуляций кухонная девка не сможет работать до самого поста.

И он положил этот факт в копилку и ждал неделю, чтобы сейчас выложить на стол.

– Без моих манипуляций кухонная девка в лучшем случае лишилась бы пальца, в худшем – руки, а то вообще пошел бы антонов огонь и тебе пришлось бы покупать новую.

Неправильное выражение. Антонов огонь – гангрена. Но я никак не могла припомнить подобающие в этом мире слова для абсцесса, флегмоны и сепсиса.

Кажется, Андрей скрипнул зубами. Он не мог, не хотел мне верить. Но версия «жена, возомнив себя врачом, калечит прислугу» плохо стыковалась с Оболенцевым, точнее, с реакцией Григория Ивановича на модифицированный прием Геймлиха. Интересно, снизошел ли он до разговора с самой кухонной девкой и что она сказала?

– Допустим. – Его голос стал еще тише, и я поежилась от прозвучавшей в нем угрозы. – Допустим, ты спасла девку. И Оболенцева. Но это возвращает нас к тому, с чего мы начали, Анна. Женщины не лечат антонов огонь. Женщины не заказывают скальпели. У женщин нет доступа к трудам по анатомии.

Он коротко вздохнул.

– Ты не родилась с этими знаниями. И ты не могла получить их из журналов мод. Кто-то должен был вложить их в твою голову. Кто-то, с кем ты могла говорить об этом часами, пока я думал, что тебе скучно даже слышать о телеграфе.

– А что, публичные библиотеки закрыли на замок? – фыркнула я. – То, что Ева была создана из ребра Адама, совершенно не значит, что женский ум может лишь отпочковаться от мужского.

Я покрутила в пальцах плотный узел-фигу, в которую превратился платок. Наконец подняла голову.

– Можешь считать меня чудовищем, – прошипела я. – Но не смей выставлять меня шлюхой только потому, что тебе так проще!

Нервы все же сдали, и с последними словами я запустила Андрею в лицо фигу из его собственного платка.

Андрей поймал его на лету, не глядя. Потому что его расширившиеся от шока глаза смотрели на мое лицо.

Шлюха.

В устах молодой аристократки это кабацкое слово звучало еще более дико, чем рассуждения об электролитах и Фарадее.

А меня затрясло. Заколотило так, что зубы застучали. Адреналин закончился, началась расплата.

Андрей моргнул, выходя из ступора. Дернул колокольчик. Марфа явилась тут же.

– Положи барыне в постель грелку. Помоги умыться и приготовиться ко сну.

Четыре часа утра, и он тоже бог знает сколько времени на ногах. У него тоже кончились силы – на поиск ответов. И трясущаяся жена давала ему возможность достойно ретироваться.

Марфа подхватила меня под руку, помогая встать. Андрей двинулся к дверям. Задержался на миг, оглядываясь.

Прощеное воскресенье. Уже утро Прощеного воскресенья.

Но если он сейчас скажет «прости меня», я запущу в него стаканом.

Он не сказал. Уже шагнул за дверь, когда я его окликнула:

– Андрей.

Он обернулся.

– In vino veritas – не наш случай. Коньяк не поможет.

Он усмехнулся.

Закрылась дверь. Марфа потащила меня в уборную – умываться. Как я добралась до постели, я не запомнила.

Уеду. Пока держится санный путь, уеду в свою деревню на шесть дворов. Пошлю приказчика ко всем известной матери. Посажу рассаду. Буду доить коров – всегда хотела научиться, – ковыряться в земле, принимать роды у деревенских баб: в конце концов, любая женщина заслужила повитуху с чистыми руками. Забуду про балы, губернатора и всю эту светскую шелуху.

И где губернатор будет добывать себе наследника – меня не касается.

Только сперва разберусь со всем, что наобещала вчера. Проведаю парализованного барона Лерхена – вдруг увижу что-то важное, что упустила при рассказе его дочь. И сиротский приют. Раз обещала помочь, значит надо помочь, чем смогу. Потому что обещания нужно выполнять.

С этой мыслью я перевернулась на живот. Ткань подушки шоркнула по лицу, я зашипела. Произнесла про себя длинную и очень прочувствованную тираду по поводу ночного разговора и все же заставила себя вылезти из постели. В зеркало лучше не смотреться, пока не приведу себя в порядок. Проспала я, судя по солнцу, почти до обеда, но совершенно не выспалась.

С чего начать? От лимфодренажных прыжков, пожалуй, лучше воздержаться. Марфа, конечно, привычная, но переплюнет их только утренняя пробежка по городу. Трусцой. Я представила себе эту картину во всей красе – с собаками, уличными мальчишками и свистком городового – и расхохоталась. На смех заглянула горничная.

– Прикажете умываться?

– Принеси колодезной воды, крепкого чая, непременно остывшего, чем холоднее, тем лучше, четыре серебряные ложки и розовой воды, – приказала я.

Марфа озадаченно моргнула. Ничего, добавит к причудам барыни еще одну. Привыкла же она к моей утренней гимнастике.

Упражнения мне были нужны не для тонкой талии – здесь с этим и корсет справляется. Просто за прошлую жизнь я успела усвоить: тело, которому не уделяют достаточно внимания, начинает мстить. Ноющей спиной, одеревеневшей шеей, головными болями, скрипящими суставами и прочей пакостью, которую часто списывают на возраст, а по факту причина лишь в недостатке движения.

Марфа вернулась, как раз когда я закончила – успела уже выучить, сколько времени уходит на упражнения. На подносе стояло все, как я велела. Даже стакан с заваркой в миске со льдом для шампанского.

Являться при всем честном народе с лицом, по которому каждый дурак прочел бы вчерашние слезы, я не собиралась. Так что пришлось заняться им вплотную. Серебряные ложки вполне сойдут за гидрогелевые патчи, в чайной заварке кофеин, который тонизирует сосуды и сгонит отек, холодная вода усилит это действие, розовая вода – снимет раздражение, насколько это возможно. А то, что не получится убрать с помощью физики и химии, прикроем пудрой.

Марфа потрудилась на славу. К обеду я вышла безупречной.

Чуть припухшие глаза, конечно, меня выдавали. Но смотрела я прямо, и выражение лица оставалось вежливо-доброжелательным, натренированным десятками проверок. Так что списать бледное лицо и немного отекшие глаза на усталость после бала мог любой, кто не знал о задушевной беседе в четыре часа утра и батистовой фиге.

Знал только один человек. Разумеется, он будет смотреть. Ну так пусть попробует разглядеть что-то, кроме светской улыбки.

Андрей беседовал с гостями. В свежем сюртуке и безупречном галстуке, и если бы я не знала, что он лег спать не раньше меня, решила бы, что человек выспался на неделю вперед. Мужчины. Им не нужны ни ложки, ни патчи, ни розовая вода – достаточно побриться, и лицо как новое. Несправедливость, достойная отдельной книги жалоб.

Впрочем, если приглядеться, тени под глазами были куда гуще обычного. Сам виноват.

Он встал мне навстречу. Окинул внимательным взглядом. Я ответила ровной, приветливой улыбкой. Той самой, которой встречала проверяющих из министерства.

Масленица догуляла свое, завтра начинался пост, и стол выглядел скромнее вчерашнего бального великолепия, хотя Тихон все равно умудрился подать блины так, будто это самые лучшие блины в истории человечества. Обед прошел спокойно, даже Арсеньева кажется решила приберечь свой яд для более подходящего случая. Впрочем, куда больше хозяйки всех интересовал Петр Семенович Оболенцев, который явился к столу как ни в чем не бывало, заверяя всех в своем совершеннейшем здоровье.

– Умоляю, не придавайте значения вчерашнему казусу. Не случилось ничего серьезного.

Мы с Андреем переглянулись через стол. Всего лишь едва не задохнулся. Ничего серьезного.

– Помилуйте, Петр Семенович, конечно же, ничего серьезного. Вас всего-то перекинули через стул. С кем на балу не бывает после обильной еды и столь же обильных возлияний, – сказала Арсеньева.

А вот и подходящий случай.

– Главное, что Петр Семенович здоров и снова радует нас своим обществом. А волованы Тихона и впрямь трудно есть не торопясь, – мягко заметил Андрей.

И беседа перешла в дифирамбы повару. Я не имела ничего против: Тихон заслужил.

После обеда началось неизбежное.

– Простите меня, Анна Викторовна, – с улыбкой попросила Арсеньева.

– Бог простит, и я прощаю. – Моя улыбка стала отражением ее.

Умные люди придумали – раз в год попытаться сбросить груз взаимных обид и начать общение заново. Глядишь, слова сделают работу за душу. Арсеньева, Оболенцев, вице-губернатор. Ритуальные фразы легко слетали с губ. Наконец гости разъехались.

Мы с Андреем остались в гостиной вдвоем. Я встала: сегодня предстояло еще много дел.

– Прости меня, Анна, – сказал он.

– Бог простит, и я прощаю, – сказала я.

И подумала: интересно, кого из нас двоих Господь простит первым? Того, кто обвинил жену в блуде, или ту, что швырнула в мужа его собственным платком?

Впрочем, у Него впереди семь недель поста. Успеет разобраться.

– Прости и ты меня, Андрей.

С предыдущей версией Анны ему было куда проще.

Он чуть помедлил. Самую малость – на вдох, не больше.

– Бог простит, и я прощаю.

Дрова трещали в печи. Тикали часы. Мы стояли друг напротив друга, два человека, произнесшие правильные слова в правильном порядке. Все как положено. Все как надо.

Ни одно из этих слов ничего не изменило.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и кликнула Марфу – одеваться на улицу.

Глава 2

– Велеть закладывать? – спросила Марфа.

– Не стоит. Хочу прогуляться.

Несколько раз за последнюю неделю я выглядывала на улицу, но именно выглядывала. На скамейку у крыльца. В садик на заднем дворе, пока совершенно голый. Сидела укутанная с ног до головы и чувствовала себя младенцем, которого выставили на балкон в коляске, чтобы дышал воздухом и спал крепче.

И раз уж я продержалась целый бал, то получасовую – и даже часовую, если считать туда-обратно – прогулку я выдержу.

Марфа покачала головой. Облачила меня в шерстяные чулки и суконное платье. Притащила салоп и шаль. Помогла надеть поверх ботинок на меху неожиданно изящные калоши. Отличная штука в ранневесенней слякоти. Уберечь юбки от подтаявшего снега мне вряд ли удастся, но хоть ноги сухие будут.

– Может быть, все же велеть закладывать? – переспросила она с таким видом, будто отговаривала барыню от попытки поработать в кузнице.

Я не стала отвечать. Горничная со вздохом надела на меня капор и подтянула завязки.

– Вот так, чтобы ушки вам не надуло, голубушка. А то ветра нынче…

Меня словно откинуло на бог весть сколько лет назад, когда приходилось стоять у шкафчиков с картинками и ждать, пока нянечка оденет всех по очереди.

Я мотнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания, взяла из рук Марфы муфту. Теперь главное – не успеть взмокнуть в хорошо натопленном доме.

Но, похоже, взмокнуть мне все же придется: от окна малой гостиной ко мне развернулся Андрей. Насколько я помню, за ним не водилось привычки праздно таращиться в окно. Слышал, как я звала Марту по пути из гостиной, и зачем-то решил меня подкараулить?

Впрочем, за ним не водилось и привычки стискивать пальцы за спиной так, что костяшки белеют.

Андрей смерил меня внимательным взглядом.

– Для визитов поздновато.

Хорошо, что я успела засунуть руки в перчатках в муфту. Можно тоже сцепить руки так, что они заноют, – и изобразить на лице вежливую улыбку, отвечая не на то, что было сказано, а на то, что подразумевалось.

– Хочешь проводить, чтобы точно знать, куда меня понесло?

Он тоже ответил на то, что подразумевалось:

– Сегодня в кафедральном соборе отец Павел будет служить вечерню с чином прощения. Нам с тобой следует быть на службе.

Я мысленно ругнулась. Ищу подвох там, где его нет. После того, как все видели меня танцующей на балу, мне действительно нужно появляться в церкви. Хотя бы в воскресенье. Не следует давать повода для сплетен и добавлять отцу Павлу причин присматриваться ко мне внимательней.

А я веду себя как прежняя Анна, которая видела упрек в любой, самой невинной фразе. Кажется, у нас с ней больше общего, чем я думала.

Или просто одни и те же нейронные связи.

– Я обещала баронессе Лерхен навестить ее отца, – сказала я. – Ей нужна поддержка, да и больному не помешает уверенность, что его дочь не оставили одну, пока он болеет.

Он приподнял бровь, будто хотел сказать «на тебя не похоже».

– У баронессы Лерхен есть родной дядя, который о ней заботится.

Я чуть склонила голову.

– Разве не ты говорил, что жене губернатора подобает заниматься благотворительностью? Визит к больному и забота о сироте – что может быть более подобающим?

Андрей снова отвернулся к окну.

– Я не вижу саней у крыльца.

– Я не велела запрягать. Хочу прогуляться.

– Неразумно.

Я подавила желание запустить в него муфтой. Да что это за человек, только и провоцирует чем-нибудь в него швырнуть! А если в следующий раз у меня в руках будет что-то по-настоящему тяжелое?

– Хочу прогуляться, – ровным тоном повторила я.

Не объяснять же Андрею, что я устала торчать в четырех стенах. Что я хочу увидеть мир снаружи дома – настоящий, большой мир, чтобы избавиться наконец от сюрреалистичного ощущения дурного спектакля, которое до сих пор иногда накатывало. Избавиться от снов, в которых я выходила на крыльцо в своем допотопном наряде – и оказывалась на остановке, полной людей.

– Вчера ты едва не упала в обморок после тура вальса, – напомнил он.

– Сегодня рядом со мной не будет мужчины, который вскружил мне голову.

Он ответил не сразу.

– Твоя голова слишком непроста, как выясняется, чтобы рисковать ею, поскользнувшись на весеннем льду.

Я мило улыбнулась.

– Голова вообще – предмет темный и исследованию не подлежит.

Он дернул щекой: этот спор на ровном месте, кажется, раздражал его так же, как и меня.

– Я распоряжусь, чтобы за тобой ехали сани.

– Дело твое, Андрей. Хочешь меня проверить – можем прогуляться вместе. Скрывать мне нечего.

Визит к Лерхенам уже в самом деле ничего не изменит после ночного разговора, даже не добавит еще одну монетку в копилку странностей – она и без того полна так, что в нее ничего не влезает.

– Я беспокоюсь о твоем здоровье, – сухо заметил он.

– Тогда предлагаю тебе подумать, где заканчивается забота и начинается контроль. – Я поправила капор. – Извини, здесь слишком сильно натоплено.

Я прибавила шагу, пока Андрей не придумал очередной веский аргумент, чтобы все же запихнуть меня в сани.

На ступенях крыльца не было ни следа снега или льда, дворник постарался на славу. Влажный морозный воздух ударил в лицо. Я вдохнула его – глубоко, насколько позволял корсет. Господи, как же хорошо! Дом пах лавандой и полынью, которыми перекладывали белье, розовой водой – ее время от времени распыляли в гостиной, вкусной едой, воском и свечной гарью, иногда – хлоркой. Улица – подтаявшим снегом, дымком из печных труб, лошадиным навозом – после нескольких недель в четырех стенах даже этот запах казался подарком – и блинами.

Я зашагала по тротуару, стараясь не вертеть головой по сторонам слишком уж откровенно. Анне Светлоярск казался деревней. Я видела каменные дома, с удовольствием разглядывала узоры каменных оград.

Московская улица, местная Рублевка. Парадный фасад губернии. Здесь можно было не надевать калоши: снег на тротуаре расчищали до брусчатки. Будочник при виде меня вытянулся во фрунт. Я благосклонно кивнула ему. Прохожие расступались. Люди в крестьянской одежде кланялись, снимая шапки. Чистая публика тоже кланялась – не так глубоко. Еще немного, и у меня голова отвалится от непрерывных кивков. Пожалуй, в чем-то Андрей был прав, когда предлагал мне ехать в санях. Губернаторша, просто так прогуливающаяся по улице, событие примерно такого же масштаба, как мэр, раскатывающий по вверенному ему городу на велосипеде.

С другой стороны, предыдущий царь любил гулять в одиночестве по Петербургу, нынешний тоже много ходит пешком. Так что близкая к власти персона на улице без охраны не такая уж редкость.

Мозг выцепил ровный стук копыт за спиной, я оглянулась. Пожалуй, не совсем без охраны. Андрей все же послал за мной сани, и теперь они ехали следом в почтительном отдалении. Что ж, пусть едут, скрывать мне по-прежнему нечего.

Я свернула к Соборной площади, прошла мимо парка. Взгляд упал на чашу водоразбора. Большая, каменная, но вода в нее текла из деревянных труб, которые брали начало от родников у Лысой горы. Работа предыдущего губернатора, который обеспечил город водой. Хрустально-чистой.

Когда-то.

Вот водовоз в засаленном тулупе черпает воду потемневшим деревянным ковшом, чтобы перелить ее в бочку. Бочка, к слову, выглядела так, будто ее не мыли с сотворения мира. Вот баба поставила на брусчатку пару ведер вместе с коромыслом. Взяла одно, окунула в чашу, вернула, окунула второе. Вот бродячая собака вскочила на край и начала лакать.

Не хватало только пролетающей птички для идеального бактериального бульона.

Объяснять что-то бесполезно. Микробов в капле воды обнаружили еще в семнадцатом веке, но понадобилось почти двести лет, чтобы связать их с болезнями. Я вздохнула. Подобрала уже подмокшие по подолу юбки и зашагала дальше.

Не знаю, чего я ожидала от улицы с названием Немецкая. Идеального порядка? Ровных аккуратных домиков с рождественской открытки?

Мне навстречу с улицы вывернула ватага парней. У одного синяк на пол-лица, у другого одежда запятнана кровью из разбитого носа, третий баюкает руку. Порыв ветра донес сивушный дух.

– А ты видел, как я ему вмазал! – расслышала я, отступая в сторону.

Похоже, традиционная масленичная забава – бои стенка на стенку на льду Волги, куда собирался народ со всего города, – сегодня удалась. По крайней мере для этой компании.

А Немецкая улица в самом деле оказалась ухоженной. Двухэтажные домики, большей частью деревянные. Резные ставни. Впечатление портила только снежная каша под ногами, от которой и калоши не спасли, – щиколотки мгновенно промокли и замерзли.

Я покосилась в сторону саней, все еще следовавших за мной. Стоит, пожалуй, отодвинуть в сторону самолюбие и сесть в них, пока до колен не промокла. Или сперва узнать, далеко ли идти? А то сяду, и тут же придется выходить.

– Скажи, милая, где здесь дом барона Лерхена? – спросила я проходившую мимо бабу.

– Ниже по улице, барыня. – Она махнула рукой. – Чуть пройдете, а как кирха видна станет, там и дом рядом. С пристроем, на нем вывеска.

Значит, пешком. Действительно, шпили кирхи показались совсем скоро, а там нашлась и вывеска. Я потопала ногами на крыльце, стряхивая снег с калош, и позвонила.

Горничная открыла мне дверь. Голос Карла Лерхена, дяди Варвары, я услышала, едва зашла в дом.

– У Фридриха слишком много долгов. А у тебя слишком мало поддержки.

Я скрежетнула зубами, напомнив себе, что чужие семейные свары – не мое дело. Даже если мне хочется придушить «заботливого» дядюшку.

Тем более вполне возможно, что придушить на самом деле мне хочется вовсе не его, а другого «заботника».

Во время визита мне не нужны были свидетели, поэтому пришлось выпроводить Карла – и, надо признать, получилось это не без труда. Намеков этот тип совершенно не понимал или делал вид, что не понимал. Пришлось быть невежливой.

А вот Фридрих, отец Варвары, мне понравился. Как пациент – судить о его человеческих качествах пока было не по чему. Если не случится повторного инсульта, все не так плохо. Полусидел в кровати, меня узнал – и испугался: нечего губернаторше делать в его доме. Пытался говорить. Предсказывать, насколько он восстановится, я бы не рискнула без нормального осмотра. Да и вообще – все же не моя епархия. Поэтому и обнадеживать зря Варвару я не стала. Дополнила рекомендации, которые дала на балу.

Она слушала внимательно. И на миг мне показалось, что эта девочка поняла, кто я на самом деле.

Показалось. Откуда бы ей догадаться о таком?