Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11

Надворный советник покинул поле брани… в смысле холерный барак с максимальной поспешностью, допустимой для того, чтобы достойная ретирада не превратилась в бегство.

У меня осталась бумага, предписывающая продолжать в том же духе. А также горшки, обезвоживание и полсотни детских жизней.

И дикая усталость. Ныла спина, подкашивались колени, желудок напоминал, что в него положили только завтрак, – и это уж совершенно никуда не годилось. Надо заглянуть к кухарке, попросить хотя бы морковного супа и разведенного картофельного пюре. Кухарка рухнет в обморок, в копилку к губернаторшиным чудачествам добавится еще одно. Плевать. Если я свалюсь, толку от меня не будет. Значит, о себе тоже нужно заботиться как следует.

Тихонько отворилась дверь, вошла Анфиса Петровна с чаем, плошечкой меда и сухариками, подобающими в пост.

– А господин надворный советник? – спросила она.

– Изволил удалиться, – хмыкнула я. – С вашей стороны очень любезно было принести чай. Попьете со мной?

– Разумеется, Анна Викторовна.

– Только подскажите мне, где можно помыть руки.

Рукомой оказался за ширмой у кровати. Я скинула косынку и фартук. Смотрительница уступила мне свое место у стола, я не стала возражать. Макнула в мед сухарик и с удовольствием захрустела им. Анфиса не торопясь пила чай, и на лице ее была видна напряженная работа мысли. Делать вид, что ничего не произошло, глупо, но затевать разговор с уставшей и явно голодной губернаторшей – чревато. Что ж, можно ей и помочь.

– Господин Колычев оставил распоряжение губернатора, согласно которому мне предписывается наблюдать за хозяйством и санитарными мерами в приюте, а вам – оказывать мне в оных содействие.

За трапезой не принято говорить о делах, за чаем не говорят о болезнях, но у меня не было ни времени, ни сил на экивоки. Поэтому я протянула ей предписание. Смотрительница отставила чашку, внимательно прочитала.

– Благодарю вас, Анна Викторовна. Всегда удобнее, когда четко прописано, кому что дозволено.

Я вернула распоряжение в карман платья. Чай был так себе – на хороший у смотрительницы наверняка не было денег – но крепкий, а большего мне сейчас и не надо было. Плюс сухари и мед. Достаточно, чтобы продержаться еще сколько-то времени, а потом все равно придется ехать домой. С Андреем нужно будет говорить глаза в глаза. С экономкой – тоже. Пока я не знаю в лицо и по способностям всю дворню, придется полагаться на ее мнение о том, кто толковый, а кто не очень. И хорошо бы успеть к ужину, до которого осталось… а черт его знает, сколько осталось, часов в кабинете экономки не было, а я давно потеряла чувство времени.

– Вы, верно, на меня сердитесь, Анна Викторовна, – начала было смотрительница.

– За то, что вы написали в приказ? – прямо спросила я. – Нет, не сержусь.

Я не кривила душой. Еще студенткой успела усвоить: истории болезни пишутся для прокурора. И весь дальнейший опыт подтверждал: больше бумаги – чище задница. Так что смотрительницу я прекрасно понимала. Просто надо учесть эту ее особенность при дальнейшем взаимодействии – а взаимодействовать нам, похоже, придется долго. В отличие от многих, кто мог бы быть на ее месте, ей небезразличны дети. И из мизерного своего штата, из малейших возможностей она умеет выжимать максимум. Это дорого стоит.

– Поймите и меня, – продолжала она, не поверив моему «не сержусь». – Болезнь распространяется быстро. Вы – особа высокая и в штате не состоите. Я бы промолчала, и завтра спросили бы, почему смотрительница приюта скрыла болезнь и допустила посторонние распоряжения. Как ни крути, отвечать мне. А у меня кроме этих стен ничего нет.

Я еще раз внимательно посмотрела на нее. За тридцать, по местным меркам – старая дева. Судя по всему, без гроша за душой. Либо в приживалки идти, либо здесь. Здесь тоже работа круглосуточная и без выходных, но хотя бы не надо зависеть от прихоти капризной старухи, и жалование какое-никакое.

– Я действительно на вас не сержусь, Анфиса Петровна. Если бы вы не написали, вас бы сожрали. Если бы вы написали жалобу – сожрали бы меня. Раз ни того, ни другого не случилось, будем считать, что мы обе отделались легким испугом.

Я улыбнулась, и она неуверенно улыбнулась мне в ответ.

– И все же на будущее – предупреждайте, пожалуйста, где нам стоит прикрываться бумагой. Она вещь вроде бы и непрочная, а иной раз надежней каменной стены бывает, – сказала я.

– Вы в самом деле понимаете, Анна Викторовна. – В ее голосе промелькнуло изумление. – Можете на меня положиться: что нужно сделать, я сделаю, где нужно – предупрежу, что писать надо.

Я кивнула. Взялась за очередной сухарик.

На улице заржали лошади, застучали копыта. Анфиса Петровна замерла с чашкой в руке. Я мысленно застонала. Если это еще один чиновник, я его укушу.

Будто подтверждая мои слова, послышались шаги. Смотрительница встала, я позволила себе закинуть в рот еще сухарик и отхлебнуть чая. Когда в дверь постучали, как раз успела дожевать.

На пороге стояла Софья Андреевна Белозерова. За ней маячила Арсеньева. Дальше – еще кто-то, кого я не могла разглядеть в дверном проеме.

– Вы еще здесь, Анна Викторовна. – Это прозвучало утверждением, а не вопросом. – Так я и думала.

Она прошла в кабинет, следом Арсеньева. За ней – дама в темном салопе и темном же платке. Евдокия Степановна Покровская. Мы были представлены, но у прежней Анны, конечно, не было ничего общего с женой отца Павла, и знакомство оставалось шапочным.

Кабинет сразу же стал тесным.

– Анфиса Петровна, там пара парней, распорядитесь, пожалуйста, чтобы лавку из зала занесли, – попросила Белозерова. – А вы садитесь, садитесь, Анна Викторовна, в ногах правды нет.

Вскоре дамы скинули салопы и расположились на лавке. Анфиса Петровна сбегала куда-то и принесла еще три чашки. Дамы отказываться не стали. Я допивала свой чай и молчала. Они тоже.

Арсеньева смотрела на меня со своим обычным выражением холодного любопытства. Покровская – внимательно и спокойно, словно человек, привыкший видеть в других людях лишь проводников воли божией, на которую гневаться грех, остается лишь смириться. Смириться не в смысле подчиниться, а в смысле – принимать как данность, вроде погоды.

– Когда я привезла Игната и мне сказали, что вы ушли в спальню к больным девочкам и вот уже больше часа оттуда не выходите, я поняла, что вы, Анна Викторовна, действительно переменились после болезни, и это не просто слова, – начала Белозерова, отставив пустую чашку. – Как поняла и то, что вы со своей недавней болезнью считаться не намерены. Поэтому я поехала к Елизавете Михайловне.

Арсеньева улыбнулась.

– Мы посовещались и решили, что было бы крайне неловко позволить вам себя извести именно сейчас, Анна Викторовна. Когда вы только-только сделались интересны, а город боится поверить, что у супруги губернатора есть голова на плечах.

Вчера я была пустым местом, сегодня меня жаль терять, к Пасхе, глядишь, удостоюсь звания украшения светлоярского общества.

– Тронута вашей заботой, Елизавета Михайловна. Как и тем, что вы лично готовы проследить за сохранностью городского имущества в моем лице. Признаться, я думала, на сегодня у вас найдутся более приятные дела.

– Найдутся, разумеется. Но чего не сделаешь ради родного города.

– Я вам этого не забуду.

– Я и не рассчитывала.

Покровская, с неодобрением слушающая нашу пикировку, негромко заметила:

– Сироты – божьи дети. Негоже стоять и смотреть, как больной ребенок мучается.

– У нас, Анна Викторовна, был выбор, – продолжала Белозерова. – Или приехать сегодня помогать вам, или приехать завтра ходить за вами.

– Я еще не настолько плоха, чтобы за мной ходить.

– Пока, – сухо заметила Арсеньева.

– Дамы, – укоризненно покачала головой Белозерова. Повернулась ко мне. – Анна Викторовна, не стану уверять вас, будто мы многое умеем. Конечно, все мы по мере сил ходили за больными родственниками, но не более того. Однако и просто смотреть на происходящее не пристало. В Петербурге уже несколько лет действует община сестер милосердия, под самим высочайшим покровительством. В Москве тоже – как во время холеры повелось, так и сейчас продолжается. Если в столицах дамам не зазорно ходить за больными, то нам в Светлоярске тем более зазорно быть не должно. Особенно когда речь идет о сиротах.

– И о губернаторше, которая решила умереть от усердия раньше, чем город привыкнет к ее новому облику, – добавила Арсеньева.

– Елизавета Михайловна, – мягко укорила ее Покровская.

– Что? Я о пользе дела. Мертвые благотворительницы крайне неудобны в обращении.

Я едва подавила смех – а то бы обрызгала всех чаем.

– Постараюсь не доставлять вам такого неудобства.

– Вот и славно, – сказала Белозерова. – Три дамы могут не так много, поэтому мы привезли не только себя.

Она обернулась к смотрительнице.

– Анфиса Петровна, с нами два парня – ходить за мальчишками, и две девки. Все крепкие, небоязливые. Снедь для них занесли на кухню с заднего двора, распорядитесь только, чтобы им готовили и кормили.

– С превеликим удовольствием, Софья Андреевна.

У меня отлегло от сердца. Руки! Они привезли рабочие руки!

А Белозерова снова смотрела на меня.

– Вы, Анна Викторовна, кажется, лучше нас понимаете, что здесь нужно. Благодаря вашей бабушке или какому иному счастливому обстоятельству – не мое дело. Научите нас. Что мы можем делать, чего не должны касаться и как не разнести болезнь по всему дому.

– Софья Андреевна, я правильно понимаю, что вы и сами собираетесь ухаживать за детьми? – на всякий случай уточнила я. – Вы сознаете, во что ввязываетесь?

Арсеньева фыркнула прежде, чем Белозерова успела ответить.

– Мы здесь вроде все и замужем побывали, и детей всем хоронить доводилось, а кто-то и родителей дохаживал. Евдокия Степановна за отцом Павлом четверть века и чего только не навидалась. Так что, если в этой комнате и есть дама, за которую следует беспокоиться… – Она улыбнулась.

Я вернула ей улыбку.

– Тогда, надеюсь, вы привезли и фартуки, и косынки. Одевайтесь и пойдемте. – Я повернулась к смотрительнице. – Анфиса Петровна, распорядитесь, пожалуйста, чтобы принесли еду Глашке и Луке Семеновичу. Они, конечно, похлебки поели, но все же это несерьезно для того, сколько они сделали.

Смотрительница коротко глянула на Покровскую.

– Пост не человекоубийство, – сказала Евдокия Степановна. – Те люди сегодня не бездельем тешились, а сиротам служили. Грехом будет, если они от немощи свалятся. Пусть поедят постного, сколько нужно.

Смотрительница ушла распоряжаться. Дамы облачились в фартуки и косынки.

– Ведите, Анна Викторовна, – сказала Белозерова.

Глава 12

Арсеньева и в холщовом фартуке с косынкой умудрялась выглядеть так, будто ее наряд – последний крик столичной моды. Белозерова стала походить на хозяйку перед работой, хоть сейчас к закруткам ставь. Покровская, пожалуй, не изменилась вовсе.

Я попросила Анфису Петровну проводить парней к палате мальчиков и передать Луке Семеновичу, что это его подмога, пусть учит. Унтеру не впервой. А я потом проверю, как научил.

Дам я проинструктировала по пути к палате. Начала с санитарного режима.

– Мне на черной кухне пришлось наводить похожие порядки. – заметила Арсеньева. – Там, правда, была не зараза, а кухарка, которая считала, что одна тряпка годится и для стола, и для пола.

– Ее, часом, не Федорой звали? – не удержалась я.

– Машкой.

Одна порода, видимо. Как-нибудь в другой раз, когда выдастся возможность, надо будет спросить, удалась ли дрессировка.

У самых дверей девичьей спальни нас догнала тощая девчонка с подносом.

– Анфиса Петровна велела Глашке отдать.

А себе-то я попросить забыла, дамы сбили с мысли. Ладно, червячка заморила, остальное потом.

– Дальше не ходи, я сама отдам. – Я забрала у нее поднос.

Девчонка испарилась.

Когда мы вошли, Глашка и две старшие девочки, которые чувствовали себя лучше остальных, встали и поклонились.

– Это тебе, – сказала я, подавая Глашке обед. Или ужин, уже и не разберешь. – Сядь и поешь.

– Я после, барыня.

– Поешь, Глаша, – сказала одна из старших девочек, державшихся на ногах. – Я за малыми присмотрю.

Вымыв руки – надо же, и напоминать не пришлось – Глашка взяла поднос и рухнула на лавку, будто сложилась пополам.

– Спасибо, барыня, – сказала она в пространство.

– Похоже, смена нужна не только вам, – негромко произнесла Белозерова.

Я кивнула. Подробно объяснила как отпаивать детей и дамам и «девкам», которых они привели. Отметила про себя: в палате появились еще три девочки. Хорошо хоть три, а не десяток, при такой скученности. Одна новенькая, вернувшись из-за ширмы, села на кровать. Отпила из кружки.

– Господи помилуй, – начала она загибать пальцы.

Неужто Глаша успела научить? Или у других подглядела? Остальные считали так же старательно.

Покровская перекрестилась.

– Как хорошо вы это придумали, Анна Викторовна. С божьей помощью любое дело лучше спорится, а уж в лечении без нее и вовсе никуда.

– С божьей помощью многое по-другому, – не стала спорить я.

Даже протокол оральной регидратации превращается в питье с молитвой, а про таймер и дозирование благоразумнее будет промолчать. По крайней мере сейчас.

Арсеньева заглянула за ширму.

– Пора выносить. Сколько, говорите, извести сыпать?

– Пару добрых горстей, чтобы верх покрыть полностью. Только не дышите над ней. Едкая.

– Таким манером химическая фабрика сделает на вас состояние, Анна Викторовна, – заметила она.

– Лучше химическая фабрика, чем гробовщик.

– Пожалуй, соглашусь.

Она махнула одной из «девок», и та выставила ведро за окно. Арсеньева высунулась во двор.

– Прохор! Грязь убери, руки помой, чистой воды принеси, да побольше!

– Слушаюсь, барыня, – меланхолично протянул сторож.

Кажется, здесь справятся и без меня. Во всяком случае с уходом и чистотой. Осталось только убедиться, что и детям этого хватит.

Я еще раз осмотрела больных. Хуже не стало никому. У малышки, которую я начинала отпаивать, кожа разгладилась, а когда я поднесла ей ложку, она сама открыла рот, как птенец. Вот и славно.

– Глаша, ты молодец, – сказала я. – Хорошо обо всех заботилась, и питье помогло.

Она опустила руку с ложкой, залилась краской.

– Что вы, барыня. Я просто делала как велено, а девочки мне помогали. И молитва.

– Это порой самое сложное – делать как велено. Девочкам тоже спасибо.

– И Господу, само собой, – вставила Арсеньева.

– Само собой, – согласилась я.

Я оглядела комнату. Все понимают, что от них требуется, все при деле. Значит, идем дальше.

– Кто готов помочь мальчикам? – спросила я. – Старшие почти взрослые и из-за болезни могут быть не в том виде, в котором их обычно показывают дамам.

Арсеньева фыркнула.

– После замужества и родов представления о мужском теле становятся куда менее возвышенными. Я пойду, если нужно.

– Я пойду, – спокойно сказала Покровская. – Жене пастыря подобает думать о помощи, а не о светских приличиях.

– Через окно – справитесь? – на всякий случай спросила я.

Выглядела Евдокия Степановна на сорок с небольшим. Впрочем, и остальные дамы юницами не были. Им лазить в окна должно быть сложнее, чем мне.

Покровская вопросительно посмотрела на меня. Пришлось пояснить про инфекцию, то есть миазмы, которые легко растащить по полу подолом юбки.

Арсеньева, конечно же, промолчать не смогла.

– Оказывается, благотворительность требует не только доброго сердца, но и приличных коленей. Что ж, если об этом узнают в городе, то к спискам моих добродетелей прибавится и ловкость.

Я все-таки прыснула. Неприлично, не вовремя, но удержаться было выше моих сил.

– Если об этом узнают в городе, Елизавета Михайловна, я буду все отрицать.

– Даже мою ловкость? – делано расстроилась она.

– Особенно вашу ловкость. Она опасна для общественного спокойствия.

Я вылезла в окно, протянула руку Покровской, чтобы она могла опереться, но попадья справилась на удивление легко. Только когда мы пошли вдоль дома, негромко заметила:

– Вот отец Павел повеселится, узнав, что на старости лет я начала лазить в окна к незнакомым молодым людям.

А еще он добавит очередную странность в копилочку наблюдений за губернаторшей. Пожалуй, мне надо самой приехать и поговорить. Надо только обдумать – к духовнику за советом или к Павлу Кондратьевичу, в миру Покровскому, с визитом.

Но это позже.

Лука, увидев нас в окно, распахнул створку. Помог влезть мне, потом и Покровской. Поклонился:

– Здравствуйте, матушка Евдокия Степановна.

Еще один поклон – мне.

– И вам, ваше превосходительство, благодарность моя за подмогу.

Я покачала головой.

– Не меня, матушку и других дам благодари.

Лука собрался было снова кланяться, но Покровская жестом остановила его.

– Не о чем тут говорить. Парни справляются?

– Я им обсказал все, как ее превосходительство Анна Викторовна научила. Справляются. – Он поколебался. – Дозвольте во двор выйти, хоть свет белый повидать.

Я покосилась на улицу, где уже опустились сумерки.

– Выходи, конечно. А потом отдохни, ты весь день на ногах. Поесть-то тебе принесли?

Вместо ответа он махнул рукой куда-то в угол, где стояли опустевшие миски.

– Поел, благодарствую. Покурить бы – мочи нет!

– Ступай.

Он ловко выбрался в окно.

В этой палате тоже прибавилось детей. Я шагнула к постели ближайшего новенького. Мальчишка лет восьми сжался, вцепившись в одеяло так, что пальцы побелели.

– Я тебя не обижу, – пообещала я.

Он замотал головой. Кажется, еще немного – и разревется.

– Позвольте мне. – Покровская мягко отодвинула меня в сторону. Склонилась над мальчиком. – Ну что ты, голубчик. Испачкался?

Мальчишка покраснел, на глаза навернулись слезы.

– Бывает. Болезнь стыда не знает, и мы с Анной Викторовной тебе стыда не прибавим, – негромко заговорила она. – Что случилось – то случилось. Сейчас чистое дадим, питья принесем, и станет легче.

Мальчишка перестал мотать головой, но одеяло не отпустил.

Евдокия Степановна выпрямилась.

– Ветошь, чистую воду и чистое белье.

Один из парней бросился выполнять приказание. Покровская снова склонилась над мальчиком. Погладила его по голове.

– Все видали, – продолжала Евдокия Степановна тем же ровным голосом. – И малых детей, и стариков, и больных. Не ты первый, не ты последний. Можно? – тихо спросила она, когда рядом с ней на табуретке появились таз и ветошь.

Он едва заметно кивнул, и только тогда она тронула край одеяла. Чтобы не смущать мальчишку, я занялась пока другими новенькими. Тяжелых, к счастью, не было. Игнат понял, что к чему, и стал отправлять в палату детей по первым же симптомам.

– Анна Викторовна! – окликнула меня Покровская.

Я вернулась к мальчику. Присела рядом.

– Как зовут?

– Петька, – прошептал он.

– Пить можешь? – спросила я, закончив обследование.

Мальчишка замотал головой.

– Снова стошнит.

– А мы аккуратненько, по ложечке. – Я обернулась к Покровской. – Евдокия Степановна, поможете? Не торопясь.

– Поняла, – сказала она. – Петя, слышишь? Будем пить по капельке. Как птенца поят.

– Птенец я, что ли? – еле слышно буркнул он.

– Сейчас – птенец, – серьезно сказала матушка. – Встанешь – снова будешь орлом.

Мальчишка смущенно улыбнулся.

У остальных мальчиков в палате дела обстояли примерно так же. Кому-то стало лучше, кто-то пока без динамики, но никто не затяжелел. Николку держал на коленях один из старших подростков.

– Лука Семенович сказал пока не трогать, сейчас вернется и будет дальше поить, – отчитался он.

Малыш застонал, потянулся к лицу. Парень бережно поймал его руку.

– Мешает ему.

– Мешает, – кивнула я. – Но придется потерпеть.

– И переодеть бы его. – Подросток указал на мокрую рубашонку.

Почки начали работать. Это просто замечательно.

– Евдокия Степановна, можете нам помочь? – позвала я. Забрала малыша из рук парня. – Принеси ему чистое. И ветоши на подгузник.

Ветоши дамы привезли несколько мешков, и как же она была сейчас кстати!

– Что это? – ахнула Покровская, склонившись над Николкой.

– Это трубочка для питья. Он слишком слаб, чтобы пить сам: если лить в рот, захлебнется или снова вырвет. Как теленка из рожка поят, когда сам не берет, только здесь не рожок, а трубочка – прямо в желудок, – объяснила я. – Трогать ее нельзя. Даже если очнется и начнет сердиться. Только когда сам пить сможет, тогда уберем.

– Поняла, Анна Викторовна, – сказала она. – Хорошо, что вас Господь надоумил, как помочь.

Господь надоумил. Пожалуй, так и буду всем говорить.

Лука вернулся, принял смену у малыша.

– Ехали бы вы домой, матушка, – сказал он мне. – Его превосходительство-то, поди, беспокоится. Уехала супруга сирот проверить и пропала. Да и лица на вас уже нет.

– В самом деле, Анна Викторовна, – подхватила Покровская. – Рук у нас теперь хватает. Мальчики вон, которым полегче, молодцы, помогают. Распределим работу так, чтобы к утру никто с ног не валился. Вы сегодня свое дело сделали, теперь дайте другим поработать.

Я не стала спорить. Только девочек еще раз проведаю.

Первой, кого я увидела, заглянув в окно, была Глаша. Она свернулась клубочком на лавке, положив ладони под щеку, и мирно спала. Кто-то укрыл ее старой шалью, и от этой картины у меня защипало в носу.

Арсеньева заметила меня в окне. Распахнула створку.

– Анна Викторовна, помните, что я говорила про мертвых благотворительниц? Немедленно домой, а то я не поленюсь нажаловаться Андрею Кирилловичу.

– А я подтвержу, что вы вознамерились уморить себя работой! – поддакнула Белозерова.

Пришлось уйти.

Переодевшись в чистое, я вышла во двор. Вдохнула морозный воздух.

– Федор, домой. И гони. К ужину надо успеть.

– Что есть мочи?

– Только так, чтобы живыми доехали.

– Обижаете, барыня, – покачал он головой.

И погнал. Что есть мочи.