Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7

Едва зайдя во двор, я велела кучеру закладывать для себя сани. В прихожей скинула на руки Марфе салоп.

– Барин дома?

– Да, барыня.

Хорошо. Вламываться к Андрею нет смысла: по понедельникам губернатор принимает у себя в доме, и мешать ему работать незачем. Но передать записку со Степаном все равно будет быстрее, чем посылать в присутствие.

– Марфа. Сложи мне в узел домашнее платье – что-нибудь из совсем старья, которое не жалко будет в щелоке прокипятить. Косынку. Фартук. Отрез марли. Чем быстрее, тем лучше.

– Слушаюсь, барыня.

Есть своя прелесть в этих простых словах. Особенно после недавнего разговора с дамами. Хотя, надо признать, прошел он относительно легко. Хорошо, когда есть светило, на которое можно сослаться.

Серафима Карповна, конечно, была у себя в комнате в мезонине. Я огорошила ее требованием хлорки и мешка ветоши, после чего направилась к Тихону, который ведал продуктами.

Тихон чистил рыбу. К обеду или ужину ждем гостей? Странно, учитывая первый день поста. Впрочем, сейчас мне не до того.

– Тихон, найдется у нас моркови на пятьдесят человек для того супа, что ты нашим варил, когда они животами маялись?

– Найдется. Кому варить?

– Варить будешь не ты и не нашим. В сиротском приюте то же поветрие, что у нас тогда было. Дня на два нужно продуктов.

В оптимистичном варианте, но пока и не все пятьдесят больны.

– Еще что-то надобно?

– Картошки. Если у нас есть брусника или клюква мороженая, тоже возьму. И меда.

– Будет исполнено, барыня. Сказать, чтобы послали в приют?

– Скажи, чтобы в сани мне сложили, я сейчас туда поеду, сама и отвезу.

Тихон глянул на мальчишку.

– Слышал? Беги к дворнику, присмотри.

Мальчишка умчался.

Я прошла в будуар – пока запрягают, сделаю еще одно дело. Пододвинула ближе лист бумаги и чернильницу.

'Ваше Превосходительство,

В сиротском приюте, находящемся в ведении Приказа общественного призрения, обнаружено кишечное поветрие того же свойства, что и в известном вам доме. На сей час известно о болезни двенадцати детей и прачки.

В рассуждении звания моего попечительского, я осмелилась отдать в приюте нижеследующие распоряжения, кои почтительнейше представляю на благоусмотрение Вашего Превосходительства.

Во избежание дальнейшего распространения означенного поветрия между малолетними призреваемыми признано необходимым временное разобщение больных и здоровых. Спальные покои, в коих обнаружены заболевшие, впредь до прекращения болезненных явлений определить к употреблению исключительно…'

После пары подобных абзацев меня начало мутить от разного рода «оных», «означенных», «нижеследующих», отглагольных существительных и трехэтажных конструкций. Зато текст выглядел так, будто его писал канцелярский шкаф.

Андрей получит документ, который можно переслать в приказ общественного призрения, не меняя в нем ни запятой, а Приказ – бумагу, желание вчитываться в которую у любого нормального человека отпадет на втором абзаце. Ну хорошо. На третьем.

И ни у кого не будет повода сказать «бабы что-то там самовольно наворотили».

'Вследствие неотложности случая и за отсутствием при сиротском приюте достаточного количества охлоренной извести и прочих потребных к означенному случаю припасов признано необходимым заимствовать оные из хозяйственных запасов губернаторского дома в количестве… с последующим восполнением оных за счет сумм, какие Ваше Превосходительство признает надлежащими определить.

Прошу надлежащим порядком уведомить Приказ общественного призрения о принятых временных санитарных мерах по случаю обнаруженного в сиротском приюте поветрия.

О всяком ухудшении положения обязуюсь донести немедленно.

Имею честь быть,

Вашего Превосходительства покорнейшая слуга,

Попечительница сиротского приюта

Анна Дубровская'.

Я как раз закончила этот канцелярский шедевр, когда Марфа сообщила, что сани поданы. Я вручила ей письмо, велев немедля передать Степану для Андрея Кирилловича, и пошла одеваться.

Я спускалась по ступеням крыльца, когда за спиной стукнула дверь.

Андрей. В мундире, без шубы и шапки.

– Врач нужен? – спросил он.

С каломелью, «чтобы организм очистился быстрее», опиумом и ланцетом? Спасибо, детям и вируса хватит, чтобы затяжелеть.

– Спасибо за заботу. В нашем доме справились питьем и уходом, и в приюте, надеюсь, обойдемся. Если положение ухудшится – пошлю немедленно. Думаю, Григория Ивановича беспокоить не следует?

– Да, из приюта обычно посылают к городскому врачу, Генриху Иоганновичу.

Но учились они примерно по одинаковым наставлениям, так что лучше и городского врача не привлекать.

– Все же я надеюсь, что обойдется.

– Я тоже, – кивнул он.

– Вернусь к ужину или пришлю предупредить.

– Вернись к ужину, Анна, – с нажимом произнес Андрей.

Не понравился мне тон этой его последней фразы, но выяснять сейчас отношения не стоило. Во-первых, может, я вообще ни при чем, а губернатора вывел из себя какой-нибудь проситель. Во-вторых, если я при чем, дело может затянуться, а времени нет. Поэтому я молча кивнула – так, чтобы было непонятно, соглашаясь или в знак прощания, – и сбежала по ступеням. Андрей вернулся в дом, не дожидаясь, пока я уеду.

На Базарной улице мне бросилась в глаза зеленая вывеска с золотой надписью «Аптека».

– Федор, стой, – велела я.

Звякнул колокольчик. От стойки ко мне обернулся старый аптекарь. Отто Вильгельмович, тот самый, которому я писала по поводу хирургического набора.

– Анна Викторовна, – поклонился он мне. – Передайте мою благодарность вашему супругу за столь быструю оплату счета. Признаться, не ожидал.

Я тоже не ожидала, особенно после поисков Романа Петровича в четыре утра. Андрей устыдился или решил проверить, умею ли я обращаться со скальпелем? Воистину, чужая голова – потемки.

– Заказ в Санкт-Петербург я сделал, – продолжал аптекарь, – и немедленно вас уведомлю о его поступлении. Желаете ли приобрести что-то сейчас?

– Да.

Брать из домашней аптечки лауданум я не стала сознательно. Да, опий – мощнейшее противорвотное, и он мог бы помочь там, где отпоить ребенка просто невозможно: без толку вливать, если все тут же выливается обратно. Но он угнетает дыхательный центр, ошибка в дозе – и ребенок уснет вечным сном. Приютские дети не выглядели здоровыми и крепкими, я не сильна в расчете дозировок допотопных лекарств, и два эти минуса, помноженные друг на друга, плюса никак дать не могли.

Поэтому я попросила у аптекаря мятные капли. Толку с них будет немного, но «немного» все же лучше, чем ничего. Особенно в сочетании с отваром дубовой коры, которая у меня уже была.

– И еще, нет ли у вас желудочной трубки? Мягкой, резиновой. Если есть – самую тонкую. Или гумми-эластичный катетер.

То ли аптекарь за свою долгую жизнь повидал столько, что готов был предоставить клиентке любой каприз за ее деньги, то ли хирургический набор добил его так же, как Андрея, но задавать лишних вопросов Отто Вильгельмович не стал. Достал деревянный футляр. Внутри лежал латунный шприц, длинная темная резиновая трубка.

– Желудочный насос для отравленных, – сказал аптекарь.

Буду иметь в виду на случай, если понадобится делать промывание желудка кому-нибудь в доме. Но для ребенка зонд был слишком толстый.

– Покажите, пожалуйста, клистирные трубки. Гумми-эластичные.

Я выбрала самую длинную, попросила маленькую стеклянную воронку и самый простой шприц, какой можно было приспособить к трубке, расплатилась сразу же.

Но то, что называется жопной чуйкой, упорно твердило, что еще мне бы не помешали центральный венозный катетер, нормальная инфузионная система и стерильные апирогенные растворы. Я велела ей заткнуться – еще бы захотела санавиацию с эвакуацией в детскую инфекционку. Помогло слабо.

Сани остановились у калитки сиротского приюта. Прохор отворил ворота. Я выбралась, взяв с собой узел со сменной одеждой.

– Распорядись, чтобы припасы несли на кухню, – велела я сторожу. – Федор, пригляди. И пусти к себе моего кучера погреться. – Я бросила сторожу монетку.

Тот принял с поклоном, засуетился. Я не стала ждать, пока они все организуют, постучала в комнату смотрительницы.

Вслушиваясь в тишину за дверью, я успела вообразить, что, пока я ездила, Анфиса Петровна опомнилась и решила, что нечего потакать всяким глупостям. Губернаторша накомандует, а отвечать перед приказом потом кому? То-то и оно.

Открывать никто не торопился.

Я постучала еще раз. Толкнула дверь. Заперто.

Анфиса Петровна появилась из крыла мальчиков.

– Прошу прощения, Анна Викторовна. Вы как в воду глядели: еще пятерым плохо. Прямо в столовой стошнило, извините за подробности.

Чего и следовало ожидать.

– Больных от здоровых отделили?

– Да.

Она начала рассказывать: кое-что сделать успели. Перенесли кровати, раскрыли створку у одного окна, велели кухарке кипятить воду – всю питьевую, сколько есть в приюте. Поставили первую порцию супа из той моркови, что у них была.

Смотрительница проводила меня на кухню. Я ожидала увидеть тот же гигиенический кошмар, что и у Федоры, однако здесь было куда лучше. Котлы и чугунки отожжены до металла, миски и чашки через одну щербатые, но все же чистые. Похоже, влияние Анфисы Петровны. Я расспросила кухарку, чтобы проверить, правильно ли она поняла инструкции. Она отвечала четко, хоть на лице и читалось, что ей непонятны придирки барыни, она и с первого инструктажа все уяснила. Действительно уяснила, и я не стала к ней больше цепляться. Припасы занесли на кухню при мне, и до детей они дойдут.

– Анфиса Петровна, вы позволите мне переодеться в вашей комнате? – спросила я.

– Зачем? – Она осеклась. – Прошу прощения, Анна Викторовна. Неужели вы сами за больными ходить собрались?

– Полностью уход на себя взять не смогу, – призналась я. И не надо: если слягу, пользы от меня не будет. – Но по крайней мере сегодня помогу чем получится. И подучу Луку Семеновича и Глафиру, на кого в первую очередь смотреть и когда за доктором посылать.

– Учить Глашку – только портить, – вздохнула смотрительница. – Она девка старательная, спору нет. Но ума Господь не дал. Мы ее даже пристраивать не стали, у себя оставили – погонят ее, бестолковую.

– Раз старательная, значит, справится, – успокоила я.

Старое платье оказалось рассчитано на корсет – к счастью, я все еще толком не отъелась после болезни и влезла в него, не утягиваясь до потери сознания. Я убрала волосы под косынку, завязала на лице марлю, подумав, что к завтрашнему дню надо будет сшить хотя бы пару масок, нормальных, шестислойных, и, вооружившись ведром с раствором соли и меда – суп еще не сварился, – направилась в спальню девочек.

Глава 8

Воздух в спальне девочек был тяжелым, спертым: окно, может, и расконопатили, но проветривать пока не стали. Когда я появилась в косынке и с завязанным лицом, Глашка перекрестилась.

– Не видела, что ли, как бабы летом от солнца лица прячут? – спросила я.

– Так то летом. А то зимой. Я, грешным делом, подумала, русалка пришла по наши души.

Я фыркнула:

– Будет хоть одна порядочная русалка в городе жить, как же.

– Да всякое бывает, барыня.

Я не стала продолжать этот бесполезный спор. Огляделась. Девочек было уже восемь.

– Укрой всех, – велела я Глашке.

Одеяла у них были казенные, из серого сукна, колючие даже через простыни, поверх которых они лежали. Согреть, пока проветриваем, смогут. Я помогла няньке укрыть детей, распахнула окно. Огляделась еще раз.

– Кружки где, больных поить? Ложки?

– Так вот же!

Нянька указала на табурет, где стояло ведро с водой, в котором плавала деревянная кружка. Одна на всех.

Я ругнулась. Выходить обратно через анфиладу сейчас уже не стоило. Лезть в окно в этой куче юбок, что на мне надеты… к тому же лавку под ним еще не поставили.

Я распахнула створку, высунулась в окно. Заорала что есть мочи:

– Прохор!

Вместо Прохора появился Федор.

– Чего изволите, барыня?

– Ступай к смотрительнице. Скажи, что у больных – и мальчиков, и девочек – должны быть свои кружки и ложки. По одной на каждого. Пусть велит принести из столовой. И Луку Семеновича пусть предупредит, что у каждого больного мальчика – своя посуда. Еще ковши нужны, чтобы кружками в ведро не лазить. Принести на подносе, поставить у двери, из рук в руки не передавать. И скажи, барыня велела напомнить про лавку под окном, а то ей в юбках сигать через него несподручно.

– Да нешто вам пристало вообще в окно сигать, барыня! – возмутился кучер. – Если что, я сам залезу и…

– Не вздумай! – рявкнула я. – В доме поветрие не подцепил, не хватало тут заразиться. Все понял?

Кучер на удивление четко, почти по-военному повторил указания, я отпустила его.

Через пару минут в дверь постучали. Я отворила. Поднос стоял на полу, как и велели, но рядом с ним маячила одна из старших девочек.

– В следующий раз подходишь, оставляешь, стучишь и уходишь, – сказала я.

– Как прикажете.

Я забрала поднос с кружками в спальню.

– Глаша, слушай меня. Кружки в общее ведро не окунаешь. Берешь ковшик, из него разливаешь. Из ковша не пить, руки в нем не мыть, поняла?

– Да, барыня.

Я сама разлила воды в кружки. Огляделась. Двум девочкам лет по десять, им можно объяснить. Да и чувствуют они себя получше остальных.

Я подошла к первой с кружкой в руке. Она потянулась, но я удержала руку.

– Запомни: пьешь один-два глотка. Больше сразу не надо.

– Так очень пить хочется, барыня!

– Верю. Но выхлещешь сразу всю воду, тут же обратно вывернет. Выпила – кружку поставь на сундучок рядом с кроватью, а сама пока полежи. Прочитай «Господи помилуй» столько раз, сколько пальцев у тебя на руках. Да не тараторь, чинно говори, как на службе. Пусть вода в это время в животе уляжется. Повторила, пей еще глоток. И так, пока пить хочется. Все поняла? Повтори.

Она повторила, не запинаясь.

– Молодец. – Я погладила девочку по голове, и она замерла. Я ругнулась про себя: напугала ребенка. Некому их тут гладить, непривычные.

– Пей.

Она попробовала.

– Барыня, что это? Вроде и сладко, и солено. Мне бы чистой водицы.

– Чистую водицу у тебя сейчас брюхо не удержит. Когда плачешь, слезы соленые?

– Соленые.

– А пот летом, на лбу – пробовала на язык?

– Соленый.

– Вот. В человеке соль. Когда тошнит и поносит, эта соль из тела выходит, и человек слабеет. Мы тебе с водицей соль обратно даем, чтобы силы вернулись. Невкусная, но надо потерпеть.

Девочка кивнула. Осторожно приложилась к кружке и начала загибать пальцы.

Я перешла ко второй, повторила инструктаж, убедилась, что поняли и запомнили. Отдала кружку.

– Глафира, – сказала я. – Тем из маленьких, кто может кружку держать, но разума нет понять, что все пить нельзя, давай так же, ясно? Глоток сделать позволила – и забирай воду.

– И над каждым стоять считать?

– Пока от одной к другой по кругу ходишь, нужное время и пройдет. А тем, у кого кружку держать нет сил, давай с ложечки.

– Так весь день и поить, барыня? – вздохнула она.

– Пока не перестанет рвать и поносить. Видишь, тело воду не держит, оттого и плохо им. Как вода начнет держаться, на поправку пойдут и сами справляться смогут. А пока так.

Я перешла еще к одной девочке – ближайшей из тех двух, что не пошевельнулись, когда я первый раз вошла в спальню. Приобняла ее за плечи, приподнимая. Девочка приоткрыла глаза, когда ложка коснулась губ, проглотила. Я оттянула ей нижнее веко. Конъюнктива бледная, но не серая. Запястье в моих пальцах теплое. Сжала кожу на тыле кисти – складка расправилась, хоть и медленно. Пока ничего страшного.

– Приподнимай обязательно, чтобы не поперхнулись, – сказала я Глашке, переходя к следующей девочке.

– Поняла, барыня.

Оставалась последняя. Совсем маленькая, года три, наверное. Когда я приподняла ее, обнимая за плечи, голова бессильно мотнулась. Сухие губы потрескались, глаза ввалились. Я сжала кожу – складка осталась, будто у древней старухи.

Я с силой провела костяшкой ей по грудине. Девочка застонала. Боль чувствует. Значит, еще не край. Я влила ей в губы буквально каплю раствора. Замерла, положив руку ей на горло. Гортань дернулась.

Глотает. Не все еще потеряно.

– Глаша, смотри внимательно. Вот таких, которые уже без чувств, из кружки не поить никогда. С ложечки, вот так, по половинке, не больше. – Я вылила еще немного. – Если кашляет – сразу положить на бок и дать откашляться как следует. Поняла?

Она повторила.

Может, эта девушка и не блистала умом, но простые инструкции понимала и исполняла их ответственно.

Я вспомнила, как думала в аптеке про катетер и инфузии. Полчаса, может, час под капельницей – и этот ребенок пришел бы в себя.

Я еще успела застать многоразовые инфузионные системы. Две резиновые трубки, между ними стеклянная капельная камера. Зажим. Одна толстая игла – во флакон. Вторая, на другом конце – в вену. И еще одна длинная иголка воздуховода – тоже во флакон. Совсем немудреная штука.

И раствор сам по себе тоже не бином ньютона: соль есть, глюкозу выделили примерно полвека назад, и бикарбонат натрия уже научились делать. Аптечные весы не проблема – если уж они граны опия отмеряют, то собрать регидратирующий раствор – раз плюнуть.

Только кто поручится, что все твердые компоненты достаточно чистые? Что в них нет примесей других веществ или грязи, попавшей во время производства или хранения? Той грязи, которую невозможно отделить простым фильтрованием?

Дальше – стерильность. Шприцы и дома еще совсем недавно кипятили в металлических коробках, и люди после этого не умирали штабелями. Только шприц – не раствор. То, что годится для стекла и металла, не слишком подходит для резины. Особенно если внутри нее уже выросла микробная пленка.

Но самое главное, раствор для вены должен быть не просто «без живых микробов». На первый взгляд – что элементарнее: перегнанная вода, соль, глюкоза, прокипятить – и готово. В начале двадцатого века примерно так и делали. И часто получали у больного жар, озноб, падение давления, нередко смерть. Это называли осложнениями внутривенной инфузии, пока не поняли, что виноваты пирогены. Говоря простым языком – дохлые микробы. Белки клеточной стенки, микробные токсины – все это не исчезает при обычном кипячении. Над тем, как получить раствор не только стерильный, но и без пирогенов, бились десятилетиями: фильтры, многократная перегонка, специальная обработка стекла и резины. До надежных методов добрались только в двадцатом веке – со специальной аппаратурой и таким контролем чистоты, какого тут не выстроить, даже если бы у меня было на это время.

Кустарная капельница в этих условиях убьет куда быстрее, чем инфекция.

Вся история медицины – история экспериментов над живыми людьми. У врачей прошлого не было возможности это понять. Я – понимала. И потому все, что мне оставалось, – медленно, ложечку за ложечкой вливать раствор в рот ребенка и надеяться.

Глаша оказалась из той породы людей, на которых держится любая больница в любые времена. Бестолковая в сложных материях, она стала незаменимой там, где требовались выносливость и бесконечное терпение.

Она методично отпаивала девочек. Едва кого-то из детей снова начинало мутить, Глаша подхватывалась, подставляла таз, умывала, замывала пол и опять садилась с кружкой. Я перехватила ее на первом круге, когда она, выставив за окно ведро с грязной водой, потянулась к ведру с чистой. Велела ей мыть руки и сыпать хлорку, которую поставили на ту же лавку за окном. Одного приказа, сделанного уверенным тоном, оказалось достаточно. Она запомнила и дальше повторяла – не понимая, как ритуал.

Время шло. В спальне стало заметно прохладнее. Тяжелый дух болезни сменился больничным запахом хлорки.

Я сидела на табурете возле самой тяжелой малышки, механически отмеряя ложки с солевым раствором. Спина затекла так, словно в позвоночник вбили раскаленный штырь.

– Барыня, вы бы отдохнули, – тихо произнесла Глаша, вытирая мокрые руки о фартук. – Совсем на вас лица нет. Идите к себе, я уж тут сама управлюсь.

– Ты сама с утра не присела.

– Да я привычная. – Она махнула рукой, и в этом жесте было столько горькой, крестьянской покорности своей доле, что у меня защемило сердце. – А вам не по чину так убиваться.

– Болезнь чинов не разбирает, Глаша. – Я чуть улыбнулась ей. – Давай-ка проверим наших подопечных.

Я обошла кровати. Чудес не бывает, и никто из детей не вскочил, требуя хлеба и зрелищ. Но признаки возвращения к жизни были налицо. Обезвоживание начинало отступать. Старшие девочки, которым было получше, робко попросили есть – и мне снова пришлось кричать в окно, чтобы им принесли морковной похлебки, которую девочки съели не капризничая.

– Ты умница, Глаша, отлично справляешься, – сказала я, и нянька ошалело вытаращилась на меня. Привыкла, видимо, что ее только шпыняют за бестолковость. – Продолжай в том же духе. Я пойду посмотрю, как дела у мальчиков.

– В окно полезете, барыня? – испуганно округлила глаза Глаша.

– В окно, – кивнула я.

Выходить в коридор, где, возможно, еще оставались здоровые, после нескольких часов в эпицентре заразы было бы преступлением.

Подобрав юбки и мысленно помянув недобрым словом местные моды и корсеты, я вскарабкалась на подоконник, перелезла на лавку, оттуда – в снег двора. К другому концу дома я шла не торопясь, разминаясь после долгого сидения. Нашла такое же окно с лавкой под ним и толкнула раму.

Лука Семенович, отставной солдат, сидевший у печи в спальне мальчиков, едва не выронил кисет, когда окно распахнулось и в него влезла женщина с завязанным лицом, в безразмерном фартуке и подоткнутых юбках.

– Меня зовут Анна Дубровская, – торопливо выговорила я, пока меня опять не приняли за русалку и не огрели чем-нибудь освященным.