Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 19

– Я не уверена, что нам нужно покупать дрова из уже собранных денег, – медленно произнесла я.

– Анна Викторовна, не понимаю вас, – сказала Покровская. – Вроде бы мы все решили.

– Мы решили это до того, как увидели полную картину. – Я покачала головой. – Впрочем, боюсь, она и сейчас неполная. Анфиса Петровна, не могли бы вы показать учетные книги приюта?

– Не смею, милостивая государыня. У меня нет разрешения показывать внутренние дела приюта каждому, кто заинтересуется.

– Вот так, Анна Викторовна, – хмыкнула Арсеньева. – Пока вы достаете кошелек, вы благодетельница. Как только просите показать, куда проваливаются деньги, – уже праздная любопытствующая особа. Однако не соблаговолите ли объяснить нам, почему вы вдруг надумали оставить детей без дров?

– Потому что сегодня второй день Великого поста, – улыбнулась я. – И я подумала, что, возможно, окажется очень уместным, если матушка Евдокия навестит купца Сиволапова и напомнит ему, что было бы весьма богоугодно и душеполезно пожертвовать приюту две сажени дров. А если он вдруг пожелает прибавить третью ради душевной пользы, мы, разумеется, не будем препятствовать его спасению.

Арсеньева расхохоталась.

– Ловки же вы, Анна Викторовна, чужими руками жар загребать.

– Я не погнушалась бы съездить сама, но вы не хуже меня понимаете, какие пойдут разговоры.

– Еще как пойдут, – кивнула Арсеньева. – Значит, вам придется продолжать то, чем вы, кажется, занялись с первого дня в Светлоярске: вносить смуту, расшатывать приличия и давать городу пищу для разговоров.

Я не удержалась – фыркнула.

– Но мне нравится направление вашей мысли, – продолжала она. – Пожалуй, я сегодня же навещу Кузьму Ивановича Прохорова и намекну ему, что душа, может быть, и омывается покаянием, но детские руки – все-таки мылом.

– Я согласна с вами, Анна Викторовна, – сказала Покровская. – Я съезжу к Сиволапову сегодня же. И, говоря о душе, я не забуду сказать, что дрова должны быть сухими, ибо сырые дрова скорее навредят душе жертвователя, чем согреют детей.

– А за простынями и чистым бельем я съезжу к Сумскому, – сказала Белозерова.

Сумский торговал мануфактурой.

– А заодно загляну к Еремееву, чтобы было чем заменить грязную солому в тюфяках.

Логично, Еремеев кроме трактира держал постоялый двор и солому наверняка закупал возами – на подстилку для лошадей проезжающих.

– Но это уже завтра, сегодня будет поздно для визитов, – закончила она.

– Еще бакалейщик с меня, – добавила Арсеньева. – Горох, мука и сухари пригодятся всегда.

– И еще я бы хотела попросить, чтобы кто-нибудь из вас заехал к Шубину за бочками и к Мамонтову за песком и камнями, – сказала я.

– К Мамонтову? – изумилась Арсеньева. – Анна Викторовна, неужто вы решили начать спасение сирот с перестройки мироздания? Или пока ограничимся приютом?

– По бочкам, значит, вопросов нет, так и запишем, – хмыкнула я. – Нет, я не собираюсь перестраивать приют. У меня появилась идея, как сэкономить на водовозах. По крайней мере на той воде, которая пойдет для уборки, мытья продуктов и прочих хозяйственных вещей.

Гришин проводил водопровод от родников Лысой Горы не потому, что ему некуда было тратить деньги, а жители Светлоярска ходили к водоразборным колодцам и платили водовозам не оттого, что за сто лет никто в городе не догадался выкопать яму.

Грунтовые воды – по-настоящему грунтовые, не верховодка – в этих местах лежали слишком глубоко. В любой выкопанный колодец по сути дела собирались стоки со всего города.

– Песчаный фильтр? – приподняла бровь Белозерова. – По английскому образцу?

Слава богу, здесь такие штуки известны и хоть сейчас мне не придется придумывать, откуда я знаю то, о чем никто толком не знает.

– Возможно, с некоторыми дополнениями. Если мы просто зальем в фильтр волжскую воду, он превратится в болото через два дня. Хорошо, через неделю. Поэтому нам понадобится одна большая бочка, чтобы вода отстаивалась. И только после того, как отстоится, воду можно будет осторожно вычерпывать сверху и переливать во вторую бочку. За ними – к Шубину. Если не откажет, разумеется.

– Не откажет, – сказала Арсеньева. – Человек, который пять лет назад построил часовню на свои деньги – не откажет. Но не сомневайтесь: вместе с бочками он пожертвует нам обязанность восхищаться его благочестием.

– Имеет полное право, – пожала я плечами. – Пусть хоть листовки расклеивает на каждом углу о том, какой он благотворитель, лишь бы дело было сделано. Лично мне несложно рассказать всем, кто не успеет увернуться, о щедрости господина Шубина. Как и Мамонтова, Сиволапова, Прохорова и остальных, без сомнения, достойных сыновей нашего города.

– Если все они внесут свою лепту, впору будет выпускать особый листок «Светлоярские добродетели».

– Елизавета Михайловна, давайте оставим ваш гипотетический журнал на потом, – мягко осадила ее Белозерова. – Анна Викторовна, вам известно, как устроить этот фильтр? Я только слышала о нем от мужа – он говорил, что в Англии придумали, как очищать воду через песок, и собирался устроить в нашем городском доме что-то подобное, когда руки дойдут. Но, к сожалению, находились более неотложные дела.

– Знаю, Андрей Кириллович рассказывал. – Не все же бабушке, универсальному гению, отдуваться. – Нужна большая бочка, к нижней части приделывается кран. Чуть выше него желательно установить крышку с отверстиями или решетку. На нее – слой крупных камней, над ним – камни поменьше, еще выше – древесный уголь. Все эти слои примерно в два вершка толщиной. Дальше слой песка вершков в шесть и над ним непременно рогожку или что-то такое, чтобы, во-первых, песок не размывало, во-вторых, на ней оставалась крупная грязь. Песок отфильтровывает муть, уголь, – тьфу ты, чуть не сказала «органику и пестициды», – разные вонючие примеси, растворенные в воде. Камни – дренаж. Предварительно все компоненты для фильтра нужно тщательно промыть.

Белозерова торопливо строчила карандашиком в своей книжке.

– Это тоже потребует затрат. Но, потратившись один раз, мы можем намного уменьшить расходы.

– Потратиться один раз, к сожалению, не получится. Рогожку придется полоскать каждый день, песок промывать по мере загрязнения, а если из крана пошла вонючая вода – значит, надо разбирать всю конструкцию, промывать и заменять уголь.

– Угольев, слава богу, в печах достаточно, – сказала Белозерова. – И Волга недалеко, старшие мальчики смогут возить воду пока на санях, потом на тележках. Разумеется, тяжесть должна быть посильной.

– Обязательно под присмотром взрослого, – кивнула я. – Который по крайней мере не позволит им толпой носиться по льду, рискуя соскользнуть в прорубь или провалиться под лед.

– Давеча целый отряд солдат не помешал подводе провалиться под лед, – хмыкнула Арсеньева. – Но, возможно, сироты окажутся воинством более дисциплинированным.

– Вот поэтому я и говорю, что при них нужен взрослый. Я бы вообще предложила нанять отдельного человека для такой цели и не заставлять трудиться детей…

– Но это, увы, пока невозможно, – вздохнула Покровская. – Софья Андреевна, вы из всех нас лучше всего умеете раскладывать по полочкам. Сделайте одолжение, еще раз повторите для каждой, о чем мы должны попросить почтенных купцов?

Белозерова начала диктовать, зашуршали карандашики о бумагу. Пользуясь тем, что мне было нечего записывать, я подсела к смотрительнице приюта.

– Анфиса Петровна, вы сказали, что не смеете показывать расходные документы приюта посторонним, – негромко сказала я. – Но я не посторонняя. Я – лицо, которому губернатор и Приказ поручили следить за хозяйственными делами приюта.

– За хозяйственными, но не за денежными. – Она затеребила передник.

Прекрасная формула. Дыра в крыше – дело хозяйственное, но деньги на ее починку – уже совсем другое ведомство.

– Анфиса Петровна, к сожалению, хозяйственные дела от денежных отделяются только на бумаге. Дети не питаются святым духом, вода не материализуется сама, а дрова не возникают из ниоткуда. Чтобы понять, сколько нам придется покрыть из благотворительных кошельков, нужно знать, сколько на эти нужды уже положено Приказом и сколько вы действительно получили.

Она продолжала теребить передник.

– Вы боитесь, что вас сделают виноватой, – добавила я мягче. – Если Приказ выделяет достаточно – в чем я весьма сомневаюсь – скажут, что вы не умеете разумно расходовать средства. Приказ дает меньше нужного – вы плохо просили.

– Анна Викторовна, да если бы это помогло, я бы отсюда до самого Приказа на коленях ползла! – чуть не плача, воскликнула она. – Да только я одну смету составляю, а мне возвращают другую, потому как у Приказа казна не бездонная и не один приют на нем, а больница, богадельня, сумасшедший дом, аптека, инвалиды, вдовы, подкидыши по чужим домам, да еще рабочий дом, прости Господи. Всем надо: больным лекарство, старикам хлеб, служащим жалованье, печам дрова. Я прошу на детей – мне отвечают: «сократить, где возможно». Где возможно-то? В животах у них, что ли?

Легко списывать все беды на воровство, глупость или злонамеренность. Но в жизни, как всегда, все куда сложнее – и одновременно проще. Просто приходится как-то кроить семь шапок из одной шкуры… с соответствующим результатом.

– Я не собираюсь ни в чем обвинять вас, Анфиса Петровна. И жаловаться на недостаток средств для приюта так, чтобы поняли, откуда у меня сведения, тоже не собираюсь, – все так же мягко сказала я. – Я, да и присутствующие дамы, уже увидели, что вы действительно радеете за детей и делаете все возможное.

Она снова покачала головой.

– Простите, Анна Викторовна. Пока начальственного распоряжения показать вам именно денежные книги не будет – не смею.

– Начальственного распоряжения не будет, – медленно сказала я.

Не стоит на нее давить. Андрей обещал мне выписку по расходным статьям на приют. Наверняка картинка будет парадной, но кое-какие выводы из нее я смогу сделать.

Впрочем, и без нее, по тому, что я видела, по записям Белозеровой в книге расходов благотворительниц, было очевидно – снабжали приют примерно по такой же схеме, по которой в привычном мне мире вычисляли прожиточный минимум или потребительскую корзину: пять кило «мясопродуктов» в месяц – и ни в чем себе не отказывай.

Наконец дамы разъехались со своими списками: кто к Сиволапову, кто к Прохорову, кто к Шубину, кто к Мамонтову. Приют, еще утром казавшийся бездонной дырой, к вечеру получил хотя бы подобие плана: где заткнуть немедленно, где просить, где считать, а где пока молиться, чтобы не рухнуло.

Оставалась вторая карта – приказная.

Андрей обещал мне выписки по расходным статьям. И если окажется, что приют, по бумагам, обеспечен всем необходимым, я, пожалуй, впервые в жизни пожалею, что правовое государство нельзя ударить его же тринадцатым томом по носу.

Глава 20

Дамы разъехались по купцам, пока время еще было приличным для визитов. Я прошлась по приюту, убедилась, что все прекрасно справляются без меня. Можно возвращаться домой и углубляться в свод законов.

Однако делать это ужасно не хотелось. Мне не хватало воздуха. Специфические ароматы болезни в приюте, хорошо протопленные комнаты с закрытыми форточками дома. Да и зарядка, которую я честно продолжала делать, все же не давала той нормы движения, к которой я привыкла – точнее, привык мой разум. Этак скоро начнет крыть бессонницей и радовать прочими прелестями гиподинамии.

– Федор, я бы хотела немного прогуляться по берегу Волги, – сказала я. – Поедешь следом.

– С вашего позволения, барыня, я бы прямо здесь к Волге не шел. Тут склады, амбары, псы бродячие, мало ли…

Промзона, в переводе на привычный мне язык. Действительно, не лучшее место для прогулки.

– Тогда где лучше?

– В паре кварталов отсюда, где набережная для чистой публики. Давайте я вас отвезу, с вашего позволения.

Амбары и склады в самом деле мало чем отличались от промзоны. Глухие заборы, стаи беспризорных собак, которых подкармливают сторожа, считающие свой кусок забора территорией, которую нужно охранять. Разве что вместо серой пыли от выхлопов по обочинам – конские яблоки прямо на дороге. Скоро все начнет таять уже по-настоящему, и все это потечет в реку.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Хватит. Я еду к берегу немножко проветриться, а не размышлять о том, что Светлоярску не помешала бы ливневая канализация и очистные сооружения. Ему много чего не помешало бы из того, что я привыкла воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Однако, чтобы рывком протащить общество на двести лет вперед, нужны, кроме желания, технологии, очень много денег и – самое главное – изменения в умах. А тут вон самому царю пришлось на пароходах по Волге кататься, чтобы народ перестал креститься при одном виде «чертовых машин».

Так что будем двигаться потихоньку, не смущая умы чрезмерными новшествами и не рискуя прослыть опасной сумасшедшей.

Наконец амбары и заборы закончились, набережная стала просторной, открыв реку.

Волга раскинулась широко, целым полем льда. У самого берега снег уже осел, напитался водой; кое-где его прорезали темные проталины, из которых тянуло сыростью. Синеватые трещины во льду разбегались, как жилки на старом фарфоре. Надо же, а ведь совсем недавно на этом льду сходились стенка на стенку и не боялись провалиться. С другой стороны, был обоз Вранова – а ведь ледовую переправу и укрепляли жердями, и проливали водой, чтобы лучше намораживался лед.

За спиной оставался город: крыши, колокольни, редкие деревья, еще голые и жесткие, как метлы. По ту сторону реки тянулась низкая, почти плоская даль. Тонкая серая полоска, над которой лежало такое большое небо, что город рядом с ним выглядел временным и незначительным. После тесных комнат приюта, щелока, хлорки, мокрых простыней и детского плача эта пустота действовала почти как лекарство.

Река выглядела слишком большой, слишком равнодушной к человеку, но именно этим она и была хороша. Рядом с ней становилось легче дышать, а собственные заботы, какими бы огромными они ни казались, возвращались к обычному человеческому размеру.

Я поежилась от порыва ветра, поплотней запахнула ворот салопа. И все же в этом ветре уже чувствовалась весна.

– Милостивая государыня, будьте любезны! – раздался за спиной девичий голос.

Я обернулась.

Пока я разглядывала другой берег, на этом неподалеку от меня появился фотоаппарат – здоровенная коробка с объективом, водруженная на штатив, за которым виднелась юбка и край салопа. Все остальное скрывала черная накидка, приделанная к коробке. Неподалеку от дамы с фотоаппаратом маячили двое мальчишек-подростков. Один держал сумку, второй, видимо, должен был таскать сам агрегат.

Дама под накидкой ойкнула. Распрямилась, растерянно глядя на меня.

– Анна Викторовна, простите, бога ради!

Пожалуй, насчет «дамы» я погорячилась. Барышня. Девица Вересаева, с которой Андрей танцевал вальс и которую немедля после этого пригласил на мазурку предводитель дворянства. Теперь становилось понятно, почему на балу она выглядела не как девица, стреляющая глазками в поисках женихов, а как уверенный в себе человек. Тому, у кого есть серьезные увлечения в жизни, всегда есть на что опереться – а судя по тому, как Вересаева обращалась с фотоаппаратом, как оценивающе смотрела на берег и на меня, фотография была для нее не просто девичьей забавой.

Впрочем, в это время для такого занятия недостаточно было купить себе камеру, оптику и получать картинку, нажав одну кнопочку. Ни тебе электронного видоискателя, показывающего готовый кадр целиком, ни компьютера, в котором можно «дотянуть» не слишком удачную фотографию. Нужно было понимать свет, выдержку, пластины и химию, потому что и пластины, и бумагу для фотопечати фотографы делали сами.

Потому их и было мало, и уж чтобы снимали прямо на улице, Анна не видела даже в Петербурге. А тут – нате вам. Да еще и барышня.

– Еще раз простите, – продолжала извиняться Вересаева. – Ни в коем разе не хотела вас обидеть.

– Обидеть? – Я улыбнулась. – Екатерина Павловна, никаких обид. Мне куда проще выйти из кадра, чтобы не портить вам пейзаж, чем вам – переставлять ваш аппарат.

– О, нет, как раз наоборот! – оживилась она. – Если вам нетрудно, не могли бы вы встать… примерно вон туда. Этому пейзажу не хватает смыслового центра.

– Значит, вы хотите, чтобы я заменила березку? – окончательно развеселилась я.

– Березка была бы хуже: она растет где ей вздумается, а вас можно попросить подвинуться. Объектив сто шестьдесят миллиметров хорош для портретов, но для пейзажей лучше бы что-нибудь более короткофокусное. Но, увы, работаем с тем, что есть.

Она снова нырнула под черную накидку.

Становилось ясно, почему генерал Вранов такого мнения о светлоярских барышнях. В этом городе, похоже, начинала заводиться странная их порода: умеющая разобраться в вещах, в которых не каждый местный мужчина смыслит, и не боящаяся заниматься неженским делом.

– Сдвиньтесь немного в сторону реки, пожалуйста, – стала командовать Вересаева. – Теперь пару шагов вправо. Теперь встаньте так, как будто вы шагаете.

Я молча подчинялась. Наконец, проворчав что-то про выдержку, за время которой «уснуть можно», она попросила меня замереть.

– Все, – сказала после Екатерина, выпрямляясь. – Большое вам спасибо, Анна Викторовна, вы меня очень выручили.

– Не за что, мне самой было интересно. Не буду ли я слишком нахальной, если попрошу у вас копию для себя?

– Тогда мне нужно будет сделать еще один снимок. Не возражаете?

– Конечно, нет.

Пришлось еще немного поизображать статую.

– Я была бы счастлива, если бы вы позволили мне сделать ваш портрет. Ваш и, быть может, Андрея Кирилловича. Разумеется, без платы, – сказала она, закончив снимать.

– Мой – с удовольствием. Говорить за Андрея Кирилловича сейчас я не стану, спрошу его и пришлю записку, если вы не против.

– Разумеется, не против.

– В любом случае спасибо вам за щедрость.

– Это практичность, – улыбнулась она. – Если портрет будет хорош, ни одна красивая женщина, вроде вас, не удержится от того, чтобы показать его знакомым. Даже если она начисто лишена тщеславия.

Я рассмеялась.

– С удовольствием похвастаюсь всем, кто не успеет увернуться. Всего вам хорошего, Екатерина Павловна, и буду очень рада видеть вас у себя. Неважно, с фотоаппаратом или без.

Вересаева снова покраснела – теперь уже не от смущения, а скорее от удовольствия, которое пыталась удержать в приличных рамках.

– Благодарю вас, Анна Викторовна. Я непременно пришлю записку, когда отпечаток будет готов.

– Если ветер, пластина и удача будут к нам милостивы?

– В фотографии, как и в жизни, на милость лучше не рассчитывать, – покачала она головой.

Федор с санями ждал меня на прежнем месте с видом человека, которому давно известно: если барыня сказала «немного прогуляться», это может означать что угодно – от десяти минут до необходимости искать ее в соседней губернии. При моем появлении он оживился.

– Домой, барыня?

– Домой, – кивнула я.

Свежий ветер еще держался в волосах, в складках салопа, на щеках. Будто я и в самом деле отдохнула. Человек вообще существо доверчивое: достаточно вывести его из хлорки на берег Волги, показать большое небо, дать постоять в кадре у барышни с объективом – и он уже готов поверить, что жизнь состоит не только из поноса, смет и чиновничьих подписей.

К счастью, дома меня ждал тринадцатый том Свода законов, чтобы вернуть меня в реальность.

В экипаже я пыталась не думать ни о приюте, ни о воде, ни о том, как объяснить Андрею, что его жена, вместо того чтобы чинно выздоравливать, успела сфотографироваться у Волги и почти договориться о семейном портрете. Получалось плохо. Мысли возвращались к Вересаевой: к ее уверенной команде «замрите» и странным для провинциального городка миллиметрам.

Впрочем, возможно, что в технике вообще и в оптике в частности миллиметры использовались чаще дюймов. Надо будет спросить у Андрея. Если не забуду.

Девица Вересаева чем-то напоминала Варвару Лерхен. Нет, не внешностью и даже не возрастом. Она тоже выглядела как человек, который точно знает, чего хочет, и даже нашел тяжелый предмет, которым намерен пробить себе дорогу. В случае Лерхен – типографский станок, в случае Вересаевой – фотоаппарат.

Дом встретил меня теплом, чистотой, и пах он, к счастью, не хлоркой, а воском и скипидаром от мастики, которой, похоже, сегодня натерли полы, и сухой лавандой от развешанных тут и там кружевных саше. Я скинула салоп на руки Марфе и направилась в свою комнату.

– Чай принести, барыня? С улицы согреться в самый раз, – сказала Марфа.

Я чуть было не согласилась. Горячий чай, кресло, полчаса тишины – звучало как план, достойный разумного человека. К сожалению, разумный человек не ввязался бы вчера в санитарное бедствие, сегодня не раздавал бы купцам заочные роли в спасении сирот и не обещал бы себе изучить законную сторону Приказа общественного призрения.

– Позже. Сначала книги.

Марфа посмотрела на меня так, будто я при ней отреклась от всех радостей земной жизни, включая чай, сухие чулки и здравый смысл.

Тринадцатый том Свода законов лежал на столе с видом старого, заслуженного врага. Я посмотрела на него. Он, если допустить у переплетенных томов наличие лица, смотрел на меня грустно и укоризненно: мол, что же вы, Анна Викторовна, снова пришли ко мне без любви, без подготовки и исключительно по нужде.

– Взаимно, – сказала я ему.

Том промолчал. Закон вообще редко вступает в прямую полемику. Он предпочитает сперва притвориться неподвижным предметом, а потом внезапно оказаться у тебя на шее или оковами на руках в виде невозможности купить сиротам дрова без согласования с тремя учреждениями и Господом Богом в канцелярской копии.

Я села, раскрыла тяжелую книгу и немедленно вспомнила, почему в прежней жизни всегда испытывала к юристам сложные чувства. Врачи, конечно, тоже пишут так, будто ставят эксперимент, поймут их или нет, но они хотя бы иногда вынуждены признавать существование тела. Закон существование тела признавал только в тех случаях, когда это тело рождалось, наследовало, заключало брак, совершало проступок, умирало или мешало правильному движению имущества.

Я взяла карандаш и начала писать.

Через некоторое время на листе появилась схема, в которой Приказ общественного призрения выглядел не учреждением, а многоногим насекомым: больница, богадельня, сиротский приют, сумасшедший дом, аптека, вдовы, рабочий дом, капиталы, проценты, отчеты, сметы, попечители, смотрители, врачи, казначей, губернское начальство, министерство. Все это шевелилось, требовало бумаги и, кажется, питалось человеческим терпением.

В чем-то Арсеньева была совершенно права: деньги, попавшие внутрь такого существа, уже не принадлежали ни сиротам, ни больным, ни старухам. Они становились кровью системы. Которая, как всякий организм, прежде всего заботилась о собственном процветании.

Я поймала себя на том, что начинаю злиться, и отложила карандаш.

Злость помогала таскать горшки, притворяться дурочкой перед Колычевым, смотреть на грязные тюфяки и не рыдать. Но для чтения закона она была плохим инструментом. Закон нельзя победить, если воспринимать его как врага. Его следовало воспринимать как анатомический препарат: скучно, неприятно, местами пахнет формалином, зато если понять, что, где и как, не придется резать вслепую.

Я снова склонилась над страницей.

Приказ имел право принимать пожертвования. Приказ обязан был вести отчетность. Приказ распределял средства по утвержденным статьям. Приказ берег капиталы. Приказ испрашивал разрешения. Приказ отчитывался. Приказ, Приказ, Приказ.

Слово повторялось так часто, что через некоторое время стало казаться не названием учреждения, а диагнозом.

Где-то в доме прозвучали шаги. В коридоре негромко переговаривались. За окнами вечер понемногу сгущался, делая комнату темнее, а буквы – злее. Я потерла переносицу и подумала, что, если долго смотреть в тринадцатый том, тринадцатый том начинает смотреть в тебя.

Причем без малейшей симпатии.

Я подтянула к себе чистый лист. Подписала сверху: «Приют. Законные возможности частной помощи». Посмотрела на эту фразу, зачеркнула слово «законные» и написала ниже: «Не попасть под самоуправство, не подставить Анфису Петровну, не отдать деньги в Приказ».

Вот теперь заголовок хотя бы напоминал правду.

Я успела выписать три вопроса к Андрею Кирилловичу, два – к Покровской и один, совершенно неприличный, к мирозданию в целом, когда в дверь тихо постучали.

– Войдите.

На пороге появилась Марфа.

– Барыня, к ужину зовут.

Я посмотрела на раскрытый Свод, на исписанный лист, на карандаш, оставивший на пальцах серые пятна, и вдруг поняла, что ужасно хочу есть. Не символически, не «надо поддерживать силы», а самым простым, телесным и потому почти счастливым образом.

– Иду.

Тринадцатый том остался на столе раскрытым, всем своим видом обещая, что после ужина мы продолжим.

Разумеется, продолжим. Некоторые виды пыток тем и отличаются от развлечений, что к ним неизбежно возвращаются.