Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 35

Следующие два дня я провела в обществе свода законов, бумаги, пера, чернил и вязания.

Перо скрипело, чернила оставляли кляксы, спицы тихонько звенели, не давая мне окончательно свихнуться.

Вязание вообще было куда приятнее бумаг. Ошиблась с петлей, распустила, исправила, работаем дальше. В бумагах мои кривые формулировки были далеко не так очевидны и грозили породить не косую шаль, а самоуправство, жалобу, возможно, внеочередное заседание Приказа и наверняка – мое желание утопиться в чернильнице.

К воскресенью мой стол был завален бумагами. Отдельной стопкой лежали представление губернатору о создании попечительского комитета для внесения в Приказ и проект положения о собственно комитете, проект первого сиротского капитала, три черновика подписного листа, формы расписки, приходной и расходной книг, памятной книги вещевых пожертвований и формы отчета.

На отдельный лист я выписала будущие обязанности комитета. Обязанности не включали проникновенные речи и трогательные визиты в приют со старыми детскими платьицами, а оговаривали необходимость вести записи и уточняли, кому, когда и что записывать, кому передать собранные пожертвования – денежные и в натуральном виде, кто должен это проверять и кто потом будет иметь несчастье за все отвечать.

И хотя от всего этого голова у меня пухла, на самом деле с документами все было относительно просто. Открыть, прочитать, подумать, перечитать, еще раз подумать. Написать, желательно с цитатой.

К сожалению, того, кому можно было бы доверить деньги, из свода законов выписать было нельзя. Как нельзя было предложить должность казначея кому-то из дам.

Я была уверена, что и Белозерова, и Покровская справятся прекрасно, но у обеих с точки зрения местного общества был один существенный недостаток – две икс-хромосомы. Занятно, как меняется общественное мнение. Почти через два века будут говорить, что женщины созданы для бухгалтерской работы, потому что они дотошнее и внимательнее. В эту эпоху дамы могли распоряжаться собственностью, управлять поместьем, причем нередко и поместьем мужа, вести торговлю; проделывали это довольно успешно, но в массовом сознании дама с бухгалтерской книгой оставалась цирковой лошадью или говорящей кошкой.

Я выписывала слово «казначей» столбиком одно под другим, пока не исписала весь лист и не перестала понимать его смысл. Яснее не становилось. Человек с ключом от сундука, книгой приходов и расходующий не только деньги, но и общественное доверие. Он должен был быть достаточно честен, чтобы не украсть, достаточно въедлив, чтобы не простить «мелочь», достаточно скучен, чтобы не увлечься, и достаточно уважаем, чтобы купцы, дворяне, мещане и Приказ не начали морщиться от его имени еще до того, как речь зайдет о взносах.

Подходящих людей в Светлоярске я просто не знала: прежняя Анна не особо разбиралась в людях – точнее, не желала в них разбираться. Сама я толком познакомилась лишь с Григорием Ивановичем, Врановым и Оболенцевым. Все трое на должность казначея будущего попечительского совета по очевидным причинам не годились.

В конце концов я прониклась марксистскими идеями, возненавидев слово «капитал», пальцы перестали отмываться от чернил, а шаль выросла на столько рядов, что, если бы я продолжала в том же темпе, к Пасхе могла бы укутать ею не только себя, но и весь Приказ общественного призрения вместе с его сметами. Казначей так и не нашелся. Оставалось надеяться, что дамы смогут мне подсказать.

Дамы приехали после воскресной службы, почти одновременно все три. По моей просьбе их проводили ко мне в будуар, превратившийся в рабочий кабинет.

– Анна Викторовна… – Арсеньева демонстративно оглядела заваленный бумагами столик. – Вы решили учредить собственную канцелярию в гостиной, чтобы губернатору было куда ходить за советом?

– Губернатор, к счастью, справляется без моих советов и, дай бог, будет справляться и впредь, – отмахнулась я. – А это не канцелярия, всего лишь попытка не дать милосердию погибнуть от отсутствия приходной книги.

Я жестом пригласила их сесть.

– Расскажите, чего вы от нас хотите, Анна Викторовна? – спросила Белозерова.

– Не от вас, дамы, – покачала я головой. – С вами. Без вашей доброй воли и помощи все развалится через месяц, даже если в первые недели мы соберем денег столько, что они заполнят всю гостиную.

Арсеньева скривилась.

– Пренеприятнейшее зрелище. Все эти деньги придется считать.

– В этом и беда, – вздохнула я. – Кто-то должен будет считать, а у меня нет даже фантазии о том, кто бы согласился стать казначеем.

– Кто-то очень нелюбимый светом, – хмыкнула Арсеньева. – Потому что этот человек должен уметь отказать и не должен смягчиться, когда ему начнут рассказывать, что расписка между добрыми знакомыми – недоверие.

– И не обидеться, когда его самого станут проверять, – добавила я.

– Павел Егорович Сумской, купец первой гильдии, – сказала Покровская.

– Купец? – приподняла бровь Белозерова.

– Торговец мануфактурой, – вспомнила я. – Я не знаю его лично.

– Разумеется, вы его не знаете, не по чину, – фыркнула Арсеньева. – Хотя на масленичном балу он был.

Я попыталась вспомнить. Попытка ожидаемо провалилась: слишком много тогда было народа.

– Человек не мягкий, – продолжала Покровская. – Особенно в том, что касается денег.

– Вы, матушка Евдокия, как всегда, слишком хорошо думаете о людях. Я бы сказала – Сумской за копейку удавится, – заметила Арсеньева.

– Скупость – не худший порок для казначея, – задумчиво произнесла Белозерова.

– Он согласится? – спросила я.

Все три дамы посмотрели на меня с таким выражением, будто я спросила, не согласится ли Волга потечь вверх по склону исключительно ради удобства губернаторши.

– Павел Егорович сперва спросит, зачем ему это нужно, – сказала Покровская.

– Потом спросит, кто будет отвечать, – подхватила Белозерова.

– Потом объяснит, что все устроено неправильно, – сказала Арсеньева.

– А потом? – спросила я.

Покровская чуть помедлила.

– Потом, если сочтет дело честным, возможно, согласится.

Возможно.

Какое прекрасное слово. В нем помещалась вся моя новая жизнь: возможно, Приказ не задушит комитет в колыбели; возможно, дамы не передерутся из-за подписных листов; возможно, дети перестанут умирать от грязной воды и плохого питания; возможно, купец, которого я совершенно не помнила, согласится считать деньги, которых у нас еще не было.

– Значит, Сумской, – сказала я и записала имя.

– Пока он не согласился, – покачала головой Арсеньева. – Пока у нас есть только мы.

– К сожалению, в ближайшие дни я вряд ли смогу уделить делам нового комитета столько времени, сколько он того заслуживает, – сказала Белозерова. – Ко мне приезжает племянница. Ее мужа перевели на Кавказ, и везти с собой жену, которая носит их первенца… – Она осеклась и виновато посмотрела на меня.

– Софья Андреевна, жизнь продолжается, и в этой жизни другие женщины носят детей. – Я улыбнулась ей. – Дай Бог, чтобы заботы вашей племянницы разрешились благополучно.

– Но я могу взять на себя вещевые пожертвования, – сказала Белозерова, с явным облегчением переводя разговор на другую тему. – Дамы привыкли везти ко мне белье и одежду, и учетная книга у меня есть.

– Придется делать новую учетную книгу, – сказала я.

Белозерова кивнула:

– Сделаю.

– Я могу взять на себя подписные листы, – сказала Евдокия Степановна. – Поговорю с дамами и купеческими женами. Прошу прощения, Анна Викторовна, говорить я буду не от вашего имени, чтобы понять, кто потом даст от сердца, кто из страха, а кто потом станет рассказывать, будто его принудили.

– С дамами лучше говорить мне, – сказала Арсеньева. – Я умею побуждать людей делать правильные вещи, прежде чем они успеют придумать приличную причину отказаться.

Я покачала головой:

– Я бы пока оставила в стороне подписные листы.

– А как вы в таком случае намерены собирать капитал? – поинтересовалась Белозерова.

– Думаю, лучше сделать благотворительную ярмарку.

Еще лучше – благотворительный бал, но, во-первых, от слова «бал» у меня до сих пор начинал дергаться глаз, а во-вторых – пост.

– Иными словами, вместо скучного сбора средств мы устроим день, когда дамы смогут продавать друг другу варенье, кружева и собственную добродетель? – прищурилась Арсеньева. – Не спорю, сборы могут оказаться выше, чем по подписным листам.

– Именно поэтому, – кивнула я.

Была у меня еще одна идея, однако о ней пока не стоило рассказывать вслух – по крайней мере пока я не пойму, что она осуществима. Но для этого мне нужно поговорить с Варварой Лерхен.

Меня укололо стыдом. После той записки я с головой ушла в бумаги и совершенно забыла спросить, чем закончилось заседание опеки.

– Итак, Евдокия Степановна станет сердцем и совестью нашего комитета, – вернула меня в реальность Арсеньева. – Вы, Анна Викторовна, как ни странно – его голова. Мы с Софьей Андреевной будем руками и ногами. Правда, хотелось бы последние иметь помоложе и побойчее.

– Об этом я тоже подумаю, – сказала я. – И, возможно, найду молодых и активных дам.

В дверь осторожно постучали.

– К вам барышня Лерхен с визитом, – сказала Марфа. – Изволите принять?

На ловца и зверь бежит.

– Пойдемте в гостиную, – сказала я. Обернулась к Марфе. – Проси барышню туда же.

У камина беседовал с генералом Врановым Андрей, чуть поодаль держался поручик Градский, тоже из приезжих. Знай я, что в гостиной уже собрались мужчины, велела бы позвать Варвару в мой будуар, чтобы поговорить спокойно. Но переигрывать было поздно. Мужчины поднялись нам навстречу, мы с дамами чинно расселись на диване.

Варвара Федоровна вошла через несколько минут. Скромное синее платье, внимательные глаза, лицо менеджера в период сдачи годовых отчетов. Я даже мотнула головой, прогоняя эту нелепую мысль. Вранов смерил ее задумчивым взглядом, будто тоже прикидывал – достаточно ли бледности и кругов под глазами, чтобы завернуть девицу в одеяло и утащить в темное тихое место, чтобы заставить выспаться наконец. Но ограничился только тем, что уступил ей кресло, в котором сидел. Мне показалось, будто щеки барышни чуть порозовели. Показалось, должно быть.

– Простите меня, Варвара Федоровна, – начала я после того, как девушка сделала реверанс всем присутствующим и села. – Мне следовало приехать к вам и спросить, как прошло заседание опеки.

Андрей предостерегающе посмотрел на меня. Я ответила ему невинным взглядом.

– Вам не за что извиняться, Анна Викторовна, – сказала Лерхен. – Всем понятно, что у дамы вашего положения множество забот. Заседание в четверг не решило дела окончательно. Попечение отложили на две недели, до проверки обстоятельств. Но типографию у меня не отняли, и уже за это я должна быть благодарна.

Лицо Вранова, кажется, стало чуть мягче, когда он посмотрел на девушку сверху вниз.

– Отсрочка – не поражение, Варвара Федоровна. Особенно когда противоположная сторона рассчитывала на немедленное решение.

– Погодите, – опомнилась я. – В четверг?

– Моя вина, – смутилась барышня. – Я написала «завтра», но отправила письмо не вечером, как намеревалась, а утром.

Значит, моя записка опоздала как минимум на полдня.

– Если заседание отложено, я предложил бы вам потратить эти две недели на подготовку документов вместо того чтобы тревожиться, – сказал Андрей.

Варвара поклонилась, не вставая с кресла.

– Спасибо за беспокойство, ваше превосходительство. Именно так я и собираюсь сделать. – Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась. – Нашлись люди, которые прислали мне подробные инструкции, как поступить, и я намереваюсь ими воспользоваться, не отойдя ни от одного пункта.

Я немедленно сделала лицо «ничего не знаю, ничего не делаю, сижу тихо, починяю примус». Губернаторская гостиная, чтоб ее, где любое слово мигом превращается в политическое заявление. Андрей сидел с видом человека, который никогда в жизни не держал в руках десятый том Свода законов, не отдавал его собственной жене и уж тем более не догадывался, для чего ей понадобились статьи об опеке, попечительстве и управлении имуществом малолетних.

– Разумное намерение, – заметил он. – В подобных обстоятельствах точность полезнее горячности.

– А что, в Светлоярске завелся благодетель, наставляющий девиц в юридических науках? – поинтересовалась Арсеньева, стрельнув взглядом во Вранова.

– Если бы такой благодетель завелся, Елизавета Михайловна, его следовало бы немедленно привлечь к работе на благо общества, – вмешалась я. – Городу катастрофически не хватает людей, умеющих читать закон и переводить его на русский язык.

– Существует ли подобный благодетель или нет, Варвара Федоровна получила тот же совет, что дал бы и я: обратиться к законам, а не к чувствам.

Барышня склонила голову.

– Благодарю за совет, Андрей Кириллович. Я непременно им воспользуюсь.

Вранов внимательно посмотрел на меня, на губернатора, на Варвару.

– Если инструкции подробны, следуйте им.

– Я постараюсь, ваше превосходительство. – Она опустила ресницы.

– Сделайте это. «Старалась» – это не действия.

Варвара едва заметно поджала губы, прежде чем кивнуть.

– Как воодушевляюще, – протянула Арсеньева. – Дамы у нас теперь получают инструкции, генералы – командуют исполнением, губернатор одобряет законность. Светлоярск решительно вступает в новую эпоху.

– Елизавета Михайловна, – покачала головой Покровская.

– Что? Я говорю с восхищением. Просто, как всегда, без должной сладости.

– Сладости будут за обедом, – сказала я. – Если Тихон Савельевич не решил, что в пост нам достаточно хрена.

Арсеньева улыбнулась.

– Возможно, хрен за сегодняшним столом может оказаться самым уместным из блюд.

Все дружно посмотрели в сторону столовой. К несчастью, к обеду пока не позвали.

Глава 36

Дверь гостиной открылась, и лакей доложил:

– Марья Петровна Ладынина с дочерью.

Фамилия казалась знакомой, но дальше память не двинулась. На масленичном балу мимо меня прошли две сотни человек, и если бы каждый из них оставил в памяти хоть какой-нибудь след, моя голова сейчас напоминала бы Невский проспект в час пик. Ладынина, очевидно, меня помнила – еще бы она не помнила. Я ее – нет. В моем положении неловкость нужно было скрывать радушной улыбкой.

Которую я старательно изобразила.

Вранов коротко поклонился Ладыниной, как и остальные мужчины. Она ответила поклоном, чуть более глубоким, чем следовало бы. Словно благодаря за что-то. Интересно… Впрочем, нет, не очень.

С тех пор, как генерал поселился под нашей крышей, маменьки с незамужними дочерями осаждали губернаторские обеды с упорством, достойным атакующей артиллерии. Молодой, при чинах, с полным комплектом конечностей – по меркам брачного рынка Вранов выглядел единорогом. То, что единорог был проездом и задерживался в Светлоярске лишь по делам службы, маменек не останавливало. Скорее подстегивало: товар редкий, долго на витрине не простоит.

По большому счету, я не могла винить Ладынину в желании хорошо пристроить дочь. Платье на женщине было добротное, но не новое, и внимательный взгляд замечал, что как минимум один раз его перелицевали. И, если ее дочь была воспитана так же, как прежняя Анна, замужество для нее было единственным способом обрести хотя бы подобие самостоятельности, а не пойти в приживалки после смерти матери.

Дочь – высокая, тонкая, бледная – вошла за матерью так, будто появление в чужих гостиных она репетировала множество раз. Реверанс, ресницы, сложенные руки. Ни одного лишнего движения. Идеальная презентация. Варвара Федоровна рядом с ней выглядела как рабочий документ после трех правок, двух скандалов и ночного озарения. Зато по нему хотя бы было понятно, что он существует не для того, чтобы украшать папку.

Вранов сказал Елизавете Павловне что-то негромкое. Она подняла глаза – быстро, на одно мгновение – и ответила так тихо, что я не расслышала. Что-то в этом обмене репликами не походило на первый разговор.

Варвара поправила манжету. Манжета была в полном порядке.

Градский стоял чуть поодаль. Лицо у поручика казалось безупречно нейтральным – так выглядят подчиненные, которым недавно объяснили что-то, с чем они совершенно не согласны, но возражать не собираются.

Я покосилась на Арсеньеву. Елизавета Михайловна откинулась в кресле и рассматривала вошедших с выражением кошки, перед которой поставили не одно, а два блюдца с молоком.

– Как мило, что вы смогли приехать, Марья Петровна, – сказала я тоном гостеприимной хозяйки, которому научилась за время, проведенное в этом мире. – Мы как раз ждем, когда нас позовут к столу. – Я повернулась к Лерхен. – Разумеется, приглашение распространяется и на вас, Варвара Федоровна.

– Благодарим за приглашение, Анна Викторовна. – Голос у Ладыниной был теплым и совершенно непроницаемым. – Лиза давно хотела засвидетельствовать вам свое почтение.

Елизавета Павловна склонила голову. Молча. Кротко. Не поднимая ресниц.

Дверь открылась, и лакей объявил, что обед подан.

Вранов встал первым. Мимоходом посмотрел на Градского – коротко, почти незаметно. Взгляд был говорящим: «Поручик, вам, кажется, пора». Градский его прочел. И остался.

Остался он, само собой, по причинам совершенно невинным. На губернаторские обеды, если они не были званые, мог явиться кто угодно – собственно, именно поэтому маменьки с дочерями и осаждали нашу столовую с таким постоянством. Поручик был расквартирован при генерале, жил под нашей крышей и имел полное право пообедать вместе со всеми. Придраться было решительно не к чему.

Кроме того, что пять минут назад он собирался уходить. И передумал ровно в тот момент, когда Варвара Федоровна приняла мое приглашение остаться.

Вранов предложил руку Елизавете Павловне. Ладынина-мать пошла следом сама, и на ее лице не дрогнула ни одна черта – но спина стала чуть прямее, как у человека, который услышал хорошую новость и старается не показать, насколько она хороша. Андрей подал руку мне. Градский оказался рядом с Варварой – совершенно случайно, разумеется.

Арсеньева сдвинулась с места последней и, судя по ее лицу, находила расклад восхитительным.

За обеденным столом хозяева сидели на разных концах стола – я никак не могла привыкнуть к тому, что, если бы мне вздумалось передать мужу солонку, пришлось бы отправлять ее с лакеем. Как полагается по этикету, рядом с хозяйкой устроились два самых высокопоставленных мужчины. В этот раз выбор был невелик: Вранов сел справа от меня, Градский – слева. Поручик расправлял салфетку с видом человека, в упор не замечающего молний из глаз начальства. Судя по всему, он твердо намеревался оставаться до конца обеда. Или по крайней мере пока Варвара Федоровна не покинет столовую.

Рядом с Врановым села Белозерова. Елизавета Павловна оказалась по ее правую руку – достаточно близко, чтобы генерал при желании мог обратиться к ней через соседку, но недостаточно близко, чтобы это выглядело как особое внимание. Марья Петровна обвела стол глазами прежде, чем сесть напротив дочери – будто оценивала диспозицию. Судя по всему, сочла ее не блестящей, но пригодной для осады. В брачных военных действиях, как я начинала понимать, даже сопровождение к столу могло считаться успехом.

Варвару этикет развел и с Градским, и с Врановым. Случайность была настолько приличной, что к ней невозможно было придраться. Кажется, оба мужчины тоже это понимали: Вранов стал чуть неподвижнее, а Градский слишком тщательно занялся своей салфеткой.

Андрей на противоположном конце стола оказался между Арсеньевой и Покровской. Я посмотрела на него с сочувствием. Между нравственным законом и светским ядом даже губернатор выглядел не хозяином губернии, а человеком, которого этикет посадил за стол в воспитательных целях.

Первой подали грибную похлебку. Постную, с перловкой и кореньями, но такую густую, словно Тихон решил в очередной раз показать всем, что постный стол не обязан быть аскетичным. За похлебкой последовала рыба. К рыбе подали хрен – свежий, злой, пробирающий до слез. Рядом встали горчица, кислый соус, соленые грибы, квашеная капуста и моченая брусника – все, что щипало, жгло и обещало добраться до самой души быстрее любой проповеди.

Справа от меня Вранов увлеченно добавлял хрен к рыбе. Человек, десять лет прослуживший на Кавказе, наверняка встречал вещи пострашнее корня, натертого доброй поварской рукой. Слева Градский взял соус, покосился туда, где сидела Варвара Федоровна, и снова не слишком убедительно сделал вид, будто весь его интерес сосредоточен исключительно на рыбе.

Андрей держался с обычным безупречным спокойствием. Арсеньева выглядела так, будто даже хрен мог стать поводом для светской сплетни. Покровская, напротив, одним своим присутствием напоминала, что пост – не только про то, что кладут в рот, но и про то, что из него выпускают.

Впрочем, судя по выражению лица Арсеньевой, ее это не смущало.

– Скоро начнется распутица, и письма снова пойдут с задержкой, – сказала старшая Ладынина, обращаясь ко всему столу разом.

– В это время года почта всегда испытывает наше терпение, – согласилась Белозерова.

– Особенно терпение матерей.

Я покосилась на Вранова. Заход был тонким: не «обратите внимание на мою дочь», а «вот девица, которая умеет ждать военного».

– Я передал ваше письмо с надежной оказией, Марья Петровна, – сказал Вранов. – Но скорого ответа обещать не стану. Кавказская почта и без распутицы бывает непредсказуема.

Значит, тот чуть более глубокий поклон в гостиной мне не привиделся. Похоже, обеим Ладыниным было за что благодарить генерала.

– Мы очень вам обязаны, ваше превосходительство, – сказала Марья Петровна.

– Пока не за что благодарить. Письмо еще должно дойти.

– Лиза очень тревожится за брата. – Марья Петровна вышла на охоту не с кружевным сачком, а с дальнобойным орудием. – Они с детства были очень дружны.

На лице Андрея промелькнуло что-то, что я не успела разобрать. Елизавета Павловна, до сих пор безупречно молчавшая, подняла глаза. Впервые со времени ее появления движение не было выученным.

– Он всегда пишет, что здоров. – В ее негромком голосе послышалась искренняя тревога. – Даже когда болел после ранения. Мы узнали только потом.

Мгновение передо мной сидела не фарфоровая барышня, выставленная в нужном свете, а сестра, которая боится за брата и ничего не может сделать, кроме как ждать письма.

– С Кавказа часто пишут короче, чем следовало бы, – сказал Вранов мягче обычного. – Мужчины быстро учатся выделять главное: жив, здоров, служу. Остальное становится или неважным, или лишним, особенно если письмо идет матери или сестре.

Елизавета Павловна слушала, не опуская глаз. Марья Петровна не вмешивалась.

– Сейчас там спокойнее, чем говорят в гостиных, – продолжил Вранов. – Если ваш брат писал, что здоров, у вас есть основания ему верить.

– Не всякая задержка означает беду, – заученно повторила Елизавета Павловна.

– Не всякая, – подтвердил Вранов. – Это стоит помнить.

– Спасибо, ваше превосходительство.

Она снова опустила ресницы.

Марья Петровна, как мудрая мать, дожимать не стала. Ход сделан, фигура встала на нужную клетку. Генерал ответил не формально, а всерьез, по-человечески. Я почти зауважала ее.

За столом снова заговорили о дорогах, весне и о том, как трудно бывает дождаться письма, когда то размывает тракт, то ломается мост, то у ямщика внезапно обнаруживается философский взгляд на срочность. Белозерова рассказала о каком-то письме, шедшем из Симбирска почти месяц. Покровская заметила, что ожидание иногда учит смирению лучше проповеди. Арсеньева, разумеется, выразила сомнение, что почта вообще способна кого-либо чему-либо научить, кроме недоверия ко всему человечеству.

Варвара Федоровна молчала, будто человек, оказавшийся в ненужном месте в ненужное время. Наверное, в последние дни вокруг нее было слишком много людей, бумаг и чужих решений. Больной отец, дядя, типография и ее работники, заказы, опека. Теперь еще губернаторский обед с Арсеньевой, которую Господь, вероятно, создал в порыве особенного педагогического вдохновения.

Вранов тоже молчал больше, чем говорил. Внимательно слушал, подавал реплики, когда это уместно, и слишком старательно не смотрел на Варвару. Именно поэтому я была уверена, что он ее видит.

Градский же такой выдержкой не обладал. Он держался прилично, но слишком часто оказывался готов пододвинуть соус. Все это делалось безукоризненно, с той самой адъютантской учтивостью, к которой невозможно придраться. Кроме того, что она все время случалась в окрестностях Варвары Федоровны.

Вранов наконец отложил вилку.

– Признаюсь, Анна Викторовна, – сказал он, повернувшись ко мне, – такой рыбы мне давно не подавали. В столичных ресторациях чаще заботятся о названии блюда, чем о его вкусе.

Варвара Федоровна оживилась.

– Анна Викторовна, простите за странную просьбу. Не сохранилось ли у вас случайно каких-нибудь столичных ресторанных меню? Мне хотелось бы посмотреть, как они сделаны.

За столом стало тихо.

Варвара быстро добавила:

– Для работы.

Недостаточно быстро.