Текст книги "Благотворительница (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 15

Четверть часа затягивалась. К счастью, я очень давно не страдала от безделья – научилась им наслаждаться. Особенно удобно, что у тебя всегда есть отличный собеседник – ты сам, а темы для «беседы» найдутся. Например: если уж я влезла в дела приюта, придется разбираться с ними и дальше, а четыре женщины не смогут бесконечно подменять собой государственное финансирование. Рано или поздно кто-то устанет, кто-то надорвется, у кого-то появятся личные проблемы, на фоне которых не до чужих детей, у кого-то муж влезет в долги, и так далее, и тому подобное. Да и вообще нормально, когда жизнь делает новый виток, полностью перекраивая весь уклад и оставляя в прошлом какие-то дела и даже какие-то обязательства.

Значит, нужна не героическая вылазка, а порядок. Не дамский порыв с фартуками, ветошью и оханьем, а понятная система: кто отвечает за деньги, кто за белье, кто за пищу, кто за врача, кто за воду, кто за то, чтобы смотрительница не превращалась в святую мученицу при действующем Приказе общественного призрения. Откуда взять регулярное финансирование, если в государственном бюджете дыра.

И вот тут начиналась неприятная часть. Я хорошо умела лечить. Я умела как-то управляться с финансами в прежней жизни. Но я почти ничего не знала о том, как в этом мире формируются бюджеты и у какого учреждения какие обязанности. Где кончается власть губернатора и начинается ведомственная топь. Что может губернатор. Что позволено жене губернатора. Что может попечительница. А просто частное лицо с деньгами и упрямством? И где та граница, за которой полезная деятельность превращается в самоуправство, после которого даже правое дело будет похоронено под бумажкой, констатировавшей то самое преступное самоуправство.

Губернатор умел жить внутри этих границ так, словно видел их на полу, прочерченными мелом. Я же пока шла на ощупь и рискуя обнаружить стену лбом.

На книжной полке темнели пятнадцать томов Свода законов. Я смотрела на них, они – на меня. Строго, тяжело и совершенно без сочувствия.

Вот в свод законов, значит, и придется лезть.

Не потому, что мне внезапно захотелось стать юристом. Просто я слишком хорошо знала: если не понимать правил игры, тебя будут бить не за ошибку, а за сам факт выхода на поле.

Андрей присыпал бумагу песком, подождал, стряхнул лишнее и отложил лист к другим уже исписанным.

– Ты молчишь совершенно образцово, – сказал он, подтягивая очередной лист.

– Не обольщайся. Я думаю.

– Это я и имел в виду. Непривычно.

Ничего, привыкнешь. Я посмотрела на книжную полку.

– Мне нужен Свод законов.

Он наконец поднял голову.

– Весь?

– Для начала – то, что касается Приказа общественного призрения, городского хозяйства, обязанностей полиции и положения благотворительных заведений. Раз уж ты дал мне полномочия по приюту, я должна знать, что может делать жена губернатора, не превращаясь в стихийное бедствие.

Андрей посмотрел на меня так, словно я уже стала стихийным бедствием.

– Свод законов не предназначен для дамского чтения.

– Если ты укажешь мне конкретный пункт закона, который запрещает дамам читать его, я соглашусь с тобой и отстану.

Он молчал ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы проглотить ругательство.

– Боюсь, ты и тогда не отстанешь. Упрямства тебе всегда было не занимать. Но я не хочу поощрять безрассудство в собственном доме.

– С каких это пор чтение законов стало безрассудством?

– С таких, когда некоторые дамы научились использовать докладные записки как оружие.

– Ты преувеличиваешь: оружие меня совершенно не интересует. Мне нужна карта.

– Чтобы превратить ее в план наступления. – Это прозвучало как констатация факта, а не вопрос.

– План всегда лучше хаоса.

– Именно поэтому мы и поговорим сейчас о Ширяеве. Ты действовала без плана, но с редкой решимостью. Результат оказался тем же, что бывает у плохо управляемого наступления: цель взята, но обоз горит и союзники недовольны.

Вот как… И чем же, интересно, недовольны союзники?

– Я хотела бы знать подробности.

Андрей кликнул Степана. Протянул ему стопку бумаги, распоряжаясь, какое распоряжение кому отправить. Только когда за камердинером закрылась дверь, продолжил.

– Ширяев приехал сегодня днем поблагодарить за заказ и напомнить о своей лояльности.

– До того, как я возвращалась в обед, или после?

– Это так важно?

– Если он был у тебя до моего возвращения – ты уже выслушал его недовольство, когда останавливал меня на крыльце. Но не стал ни задерживать, ни выговаривать, а спросил, нужен ли в приюте врач. Значит, мы с тобой одинаково расставляем приоритеты. Так что да, это важно.

Кажется, идея об одинаковых приоритетах с женой губернатору не понравилась.

– Почему ты решила, что Ширяев высказал недовольство?

– Андрей, может, я и дура, но не настолько же! Был бы купец счастлив сотрудничеству, стал бы ты настаивать на разговоре о нем? В конце концов, купцы не ездят к губернатору благодарить за то, что им сбили цену.

Андрей слегка прищурился.

– Значит, ты понимаешь.

– Я понимаю, что он пришел не плакаться, а выставлять счет. Не денежный.

– Именно. Он напомнил, что губернаторский дом пользовался его типографией не первый год. Что последний заказ был срочным. Что условия, предложенные тобой, были для него стеснительными, но он, из уважения к дому, счел невозможным отказать.

– Из уважения к дому, – повторила я. – Прекрасная формулировка для «я надеялся, что в следующий раз отобью свое». Ты же понимаешь, что честные поставщики не соглашаются молча на три четверти обычной цены?

– Понимаю, – кивнул он. – Еще я помню, что просил тебя по возможности сэкономить на подготовке к балу.

– И?

– И это не отменяет того, что говорил Ширяев. О порядке. О доверии. О купеческом имени. О том, что постоянный поставщик не должен оказываться в положении человека, которого сначала принудили к уступке, а затем на глазах всего губернского общества дали поле его конкуренту.

Дали поле конкуренту. Две вертихвостки показали почтенному типографу, что его не ставят ни в грош, – вот как это звучало бы без губернаторского лака. Одна вертихвостка сбила цену, вторая явилась с бальной книжечкой, от которой у половины дам зачесались пальцы.

И самое противное – Ширяев действительно имел основания злиться. С его стороны эта история действительно выглядит именно так.

С другой же…

– Баронесса Лерхен очень выручила меня с этими бальными книжечками. Я просто забыла их заказать.

– Да, и отказать ей при всех было грубее, чем принять. Я же был рядом. – Андрей улыбнулся краем рта. – Но невозможность исправить ошибку немедленно не отменяет того, что она была совершена.

– Понимаю. Понимаю и то, что Ширяев обижен не на пустом месте. Но если сравнение с конкурентом вышло не в его пользу – это не вина нашего дома или конкурента. Даже если оставить в стороне изящество верстки – дело вкуса, в конце концов, – он недосушил краску, прежде чем сложить приглашения, и она отпечаталась на других листах.

Андрей не ответил.

– Возможно, дело в спешке, я не специалист, – продолжала я. – Однако у баронессы Лерхен отца хватил удар вечером понедельника. У нее было четыре дня, чтобы сориентироваться, напечатать книжечки, вывести золотистые буквы, продавить сгибы, прицепить карандашики – и все это с парализованным отцом в доме. Она справилась. Ширяев – нет.

Я выдохнула.

– Если человек годами сидел на заказах губернаторского дома и решил, что его положение достаточно прочно, чтобы работать абы как, – конкуренты обойдут его скорее рано, чем поздно.

Андрей покачал головой.

– Баронесса Лерхен не просто справилась. Она выбрала единственный момент, когда отказать ей было нельзя, и вручила тебе вещь, рассчитанную на то, чтобы ее увидели. Она умна.

– Действительно, какое преступление для девицы – быть умной! – не удержалась я.

– Не передергивай, пытаясь сменить тему, – поморщился он. – Я перестал на это попадаться задолго до знакомства с тобой. Проблема в том, что умный человек, действующий в свою пользу, воспользовался твоей ошибкой. И теперь другой умный человек пользуется твоей же ошибкой против моего дома.

– Ширяев?

– Ширяев, – подтвердил Андрей. – Он не станет бегать по городу и кричать, что две дамы его обошли. Он поступит хитрее. Начнет говорить с купцами о том, что губернаторский дом стал ненадежен. Что постоянного поставщика могут прижать ценой, принять работу, не предъявить претензий, чтобы можно было их загладить, а затем публично поднять конкурента.

Я промолчала.

– И всякий купец, у которого есть голова, услышит в этом не обиду Ширяева, а предупреждение, – продолжил Андрей. – Сегодня – типография. Завтра сукно, мука, дрова, свечи, экипажи, подряд на мостовую. Если правила в доме зависят от того, кто удачнее придется по нраву хозяйке, цену начнут назначать не за работу, а за риск. Я слышал, что ты велела Серафиме Карповне пересмотреть список поставщиков.

– Тогда ты наверняка слышал и почему я это сделала.

– Я хочу узнать твою версию.

Я пожала плечами:

– По той же причине, по которой мы вписались в прошлогоднюю смету бала, при этом закупив вина впрок еще на несколько таких же балов.

Я обещала экономке ее не закладывать, и я обещание выполню. Хотя смысла в этом особо нет: Андрей не дурак, давно все понял. Как понял и то, почему я не выставила ее с треском.

– И как скоро часть купцов узнает, что губернаторский дом проверяет их счета? – приподнял бровь Андрей.

– Как только я разошлю им письма о новых условиях.

– Еще не разослала?

– Отчет экономки лежит у меня на столе. Я не успела его изучить. Я понимаю, к чему ты клонишь. – Это пришлось признать. – Если Ширяев захочет баламутить купцов, у него будет удобная почва. «Сегодня типографа прижали и выставили хуже Лерхенов, завтра каждого из вас заставят сбросить цену, а потом еще и заменят на того, кто красивее принесет подарок».

Андрей кивнул.

– Я не говорю, что ты сделала все не так. Ты… – Он помолчал, будто следующее слово приходилось вытаскивать щипцами. – Я действительно слишком полагался на экономку.

Ничего себе. Не «ты слишком долго игнорировала обязанности жены, не занимаясь домом» и не «ты снова полезла не в свое дело». Он полагался. И, кажется, сказать это ему было трудно.

– Дом работал как часы, – сказала я. – Учетные книги ведутся идеально. Серафима Карповна и правда в каком-то смысле подарок судьбы.

– Но подарок с приличной комиссией, – усмехнулся Андрей.

Я ответила ему такой же усмешкой.

– Да, я думала только о твоем… нашем бюджете и о том, что у покупателя всегда есть выбор, совершенно не учитывая репутационные издержки. Если хочешь… точнее, если у тебя найдется на это время и силы, можем изучить новый список поставщиков вместе. Возможно, многие имена останутся теми же – изменятся лишь цены.

– На тебя это не похоже, – прищурился он.

– Не обольщайся. Я лишь говорю, что ты прав по данному неприятному пункту. Не по всему списку вопросов.

– Постараюсь пережить ограниченность своей правоты. – Он улыбнулся. Потом посмотрел на дверь, за которой исчез Степан с кучей выписанных распоряжений, на темное окно, за которым город еще не знал, что завтра ему предстоит стать чище, и улыбка стала кривой.

– Я могу сделать выписку из отчета экономки, – предложила я. – Там, где поставщики остались те же, изменилась лишь цена, полагаю, купцы способны понять и принять новые правила игры. Там, где что-то меняется, – сведу в таблицу, которую ты сможешь просмотреть за четверть часа и решить.

– Это сбережет мне время, – сказал он после короткой паузы. – Особенно если письма купцам не уйдут без моего просмотра.

– Не уйдут, – пообещала я. – Я уже поняла, что одна вежливая бумага может оказаться гранатой без… с подожженным запалом.

– Благодарю.

– Не стоит. Что делать с Ширяевым?

Андрей посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для делового разговора. Кажется, заметил, как быстро я отступила от его «благодарю» обратно к купцу, счетам и безопасной канцелярской грязи. И, к счастью, не стал это комментировать.

– С Ширяевым, – сказал он, – я постараюсь разобраться сам. Заказ принят, счет будет оплачен без задержки.

– Разумеется.

– Все, что требуется от тебя: никаких разговоров о качестве приглашений. Ни с Врановым, ни с дамами, ни с Лерхенами, ни с кем-либо еще. Если спросят – работа исполнена в срок и принята губернаторским домом.

– Даже если о качестве спросят прямо?

– Особенно если спросят прямо.

Я поморщилась.

– Прекрасно. Буду светской дамой.

– Постарайся, чтобы это не выглядело как оскорбление для светских дам.

– Сложно обещать невозможное.

Он пропустил это мимо ушей. Или сделал вид.

– Ты с Ширяевым не говоришь, не объясняешься, не убеждаешь его, что он сам виноват, и не предлагаешь ему соревноваться с Лерхенами на честных основаниях.

Пришлось кивнуть. Представить себе разговор с Ширяевым было легко. Представить, что после него станет лучше, получалось плохо.

– А Лерхен?

– Лерхен виновата только в том, что сделала хорошую вещь и удачно ее поднесла. Я не стал бы припоминать ей это, даже если бы она не была барышней при больном отце. Но губернаторский дом не будет выглядеть так, будто выбрал сторону в купеческом споре, пока я не решу, что он ее выбрал.

– То есть ты решил Варвару Лерхен оставить в покое, Ширяева погладить по шерстке и отправить баиньки, а меня не подпускать к спичкам.

– К письмам, заказам и публичным знакам, – уточнил Андрей. – Огонь ты сегодня и без спичек развела достаточно уверенно.

– Буду считать это комплиментом.

– Зря. – Он встал из-за стола. Подошел к шкафу и снял с полки толстенный том.

– Тринадцатый том свода законов. Уставы о народном продовольствии, общественном призрении и врачебные. – Андрей протянул мне книгу. – Думаю, тебе этого хватит.

– Пока – да.

– Доброй ночи, Анна.

– Доброй ночи, – кивнула я, поднимаясь.

Похоже, для нас обоих ночь только начиналась. И вовсе не в романтическом смысле.

Глава 16

Девятьсот девяносто шесть страниц тринадцатого тома Свода законов Российской империи требовали уважения – книгу пришлось нести двумя руками. В гостиную я заглядывать не стала: генерал наверняка удалился в отведенную ему комнату, но даже если и нет, изображать гостеприимную хозяйку и развлекать его разговором я сейчас была не способна.

Сделать выписку из отчета экономки оказалось несложно: большинство поставщиков не изменилось. Однако, заканчивая ее, я клевала носом. Все же, после того как Марфа помогла мне подготовиться ко сну, я попыталась прильнуть к источнику знаний. Поставила свечу ближе к изголовью и углубилась в чтение.

Похоже, во все времена законники изъяснялись так, что написанное нужно было переводить на человеческий язык. Длинные как обоз фразы, к концу которых любой нормальный человек забывал, о чем говорилось в начале. Меня сложно было назвать нормальной: язык современных медицинских статей немногим лучше. Однако каждый новый указ ссылался на предыдущий, каждый предыдущий – на еще какого-нибудь предшественника лохматых годов, и эта сказка про белого бычка казалась бесконечной. Я вгрызалась в текст и чувствовала себя примерно так же, как на первых курсах института: каждое слово по отдельности понятно, вместе смысл ускользает. Глаза слипались.

Том выпал у меня из рук и со всего размаха прилетел на нос. Я зашипела: правовое государство победило нокдауном.

Пришлось признать поражение. Я захлопнула фолиант, положила его на пол у кровати и задула свечу. Реванш состоится завтра, а сегодня мне надо все-таки поспать.

Утро началось лучше, чем я думала. Все же молодой организм восстанавливался быстро и, получив нормальную порцию отдыха, решил не капризничать.

К завтраку я вышла вовремя. За стол мы сели втроем. Генерал выглядел свежим, собранным и безупречно вежливым – идеальный столичный гость, не допускающий лишней фамильярности.

Андрей же… Глубокие тени под глазами, резче обозначившиеся складки у губ. Выбрит и причесан безукоризненно, как обычно, но очевидно было: спал он мало, если спал вообще. Меня кольнуло виной. Подкинула ему эпидемическую бомбу и отправилась спать, а он полночи разгребал завалы: видимо, теми письмами, что были отправлены при мне, дело не ограничилось.

Степан поставил на стол кофейник и две чашки: для меня и генерала. Разливать должна была хозяйка.

– Андрей, я бы предложила и тебе выпить кофе, – негромко сказала я. – Пост постом, но, как верно заметила матушка Евдокия, пост – не человекоубийство.

Прозвучало почти по-семейному, и я сама испугалась этого. Андрей помедлил.

– Степан, чашку.

Еще одна кофейная чашечка встала на стол мгновенно. Все же умеет губернатор подбирать людей.

Я молча налила кофе.

– Благодарю, – сказал Андрей и улыбнулся. Я даже моргнула – не померещилось ли.

Я знала, что делать, когда мне закатывают скандал. А тут… Почему-то я зарделась, как девчонка.

Один ежик на миг убрал колючки, второй подвинул ему блюдце, и оба поспешно отскочили друг от друга. Дурдом.

– Светлоярск, кажется, не дает своему губернатору скучать, – заметил генерал, заполняя повисшую над столом тишину.

– Губернский город редко ставит перед собой задачу заставить заскучать губернатора.

Слова Андрея прозвучали в его обычной чуть суховатой манере. Можно было расслабиться.

А я, кажется, начинаю становиться типичной женой, потому что внутренний голос немедленно потребовал проигнорировать пост и накормить нормально мужчину, который сейчас будет работать весь день. А еще лучше – отправить его спать и запретить государственные дела до обеда.

Впрочем, сантименты тут ни при чем. Штабной офицер вчера сам же подкинул командующему срочную задачу и теперь должен проследить, чтобы тот не загнулся. Иначе кто будет подписывать бумаги? И я молча переставила ближе к губернатору тарелочку с сухофруктами.

Сразу после завтрака я отправилась в приют. Федор сейчас не гнал, лошадка ровно перебирала ногами. По улицам спешили по своим делам мужики и бабы, господ пока не было видно. Тишь да благодать.

Которые нарушил донесшийся откуда-то спереди гул.

– Что там, Федор? – окликнула я конюха.

– На Казачьей шумят, – сказал он. – Объехать, барыня?

На Казачьей площади была первая чаша водоразбора, от которой вода расходилась по остальным чашам.

– Нет, давай посмотрим.

Кучер покачал головой, наверняка не одобряя про себя женское любопытство, но перечить не стал.

На площади выстроился в очередь народ.

У самой чаши, красный от мороза и злости, стоял квартальный надзиратель. Рядом переминался с ноги на ногу дюжий полицейский служитель.

– На землю не ставить! На козлы! На доску ставь, кому говорю, нехристь! – надрывался квартальный. – Себе бочку наполнил, ковш верни на доску!

Я приподнялась в санях, вглядываясь в происходящее.

У самой чаши стояли козлы, накрытые досками. Водовоз, тоже багровый от злости – но с квартальным не поспоришь, – пристроил на них полуведерный ковш с ручкой, которыми они обычно пользовались, чтобы набирать воду в свои бочки и разливать из них. Вернувшись к своей повозке, тронул лошадь, та двинулась, раздвигая толпу. На месте первого водовоза у водоразбора тут же возник другой. Этот был явно победнее: телегу с бочкой – куда меньшей, разумеется – он тащил сам.

– Своим ведром не лезть! – рявкнул квартальный. – Казенный ковш для чего тебе даден! И крышка у бочки где?

– Ишь чего власти удумали, – проворчал из толпы бабий голос. – С водой как с писаной торбой носиться.

– Где ж я спозаранку крышку возьму, ваше благородие? – заканючил мужик.

– Бери вон рогожу, сегодня рогожей накроешь, – вмешался полицейский. – Но завтра чтобы крышка была, иначе разверну. Я тебя запомню, не сомневайся.

– Да уж не сумлеваюсь, ваше благородие, – вздохнул мужик, берясь за ковш.

Я попыталась вспомнить, как полагается правильно обращаться к полицейскому – сейчас это выглядело все равно что ДПС-ника назвать «товарищ генерал». Вспомнить не выходило. Приличные дамы не взаимодействуют с будочниками.

Сани выехали с площади. Я откинулась на сиденье.

Вот, значит, чем занимался Андрей полночи. Не просто выкатил перечень мер: чистые и закрытые бочки водовозов, отдельные ковши для забора воды, а продумал процедуру, чтобы эти меры стали выполнимы. Пусть с руганью, но все же выполнимы, а не как обычно: «хотели как лучше, а получилось как всегда».

А заодно устроил доброе утро половине города. Меня снова кольнуло виной. С другой стороны, сейчас появился хоть какой-то шанс, что город не накроет зараза и не утопит в нечистотах.

Сани остановились у ворот приюта. Прохор, заметив губернаторский выезд, распахнул их куда проворнее, чем вчера. Смотрительница встретила меня в сенях, провела в свою комнату. Выглядела она уставшей, но не измученной.

– Все спокойно? – спросила я, начиная переодеваться.

– Слава Богу, – кивнула смотрительница. – Дамы под вечер разъехались, но парней и девок оставили за детьми ходить. Еще один мальчик и одна девочка заболели, больше новых больных пока не было. Даст Бог – и дальше не будет.

Хорошо бы – если действительно получилось вовремя поймать и изолировать инфекцию.

– Игнат от Елизаветы Михайловны с мальчишками сладил, даже без окрика. Жаль, что у нас места для второго воспитателя нет, как бы он нам тут пригодился.

– Жаль, – согласилась я. – У приказа, как я понимаю, не то что ставку… в смысле, место – снега зимой не выпросишь.

Анфиса Петровна не стала ни подтверждать, ни спорить, однако молчание звучало весьма красноречиво. Я повязала косынку.

– Ну что ж, пойдемте на обход.

Слово вырвалось само собой. Я успела испугаться, но смотрительница приюта никак на него не отреагировала – похоже, здесь оно не успело приобрести медицинского значения.

Конечно, за ночь не случилось чуда. Больные не исцелились, здоровые не стали более сытыми, никуда не делись ведра и соответствующие запахи. Но все шло своим чередом. Нормальная, налаженная работа, когда взрослые знают, что делать, и их достаточно, чтобы не надорваться, а дети хоть и больны, но в удовлетворительном состоянии, и это было лучше любого чуда. Николка, за жизнь которого я вчера опасалась, глотал сам, сегодня можно было с чистой совестью убрать зонд, который малышу очень не нравился. Что я и сделала.

Подъехали остальные дамы, мы распределили работу, давая отдохнуть людям, которые ухаживали за больными ночью, и день потянулся.

На обед мы снова собрались в комнате смотрительницы. Каждая достала то, что привезла с собой: постные лепешки, моченые яблоки и капусту, сухарики. Даже заварку для чая, за которую Анфиса Петровна долго благодарила.

– Давайте поделим дежурства на завтра, – предложила Белозерова. – У меня занята первая половина дня.

– Конечно, – кивнула я.

У каждой из этих женщин был свой дом, мужья, дети, светские обязательства. Помощь не должна превращаться в личное рабство, иначе энтузиазма не хватит надолго. Да что далеко ходить – меня саму ждал свод законов, на который нужно было время и относительно свежая голова.

Когда мы закончили чаевничать, смотрительница осторожно сказала:

– Осмелюсь доложить, если кипятить воду, как велела Анна Викторовна, дрова при таком расходе выйдут раньше срока.

– Анна Викторовна, кипячение действительно необходимо? – спросила меня Белозерова.

– Да, и не только сейчас. Вода для питья детей должна быть кипяченой, чтобы оставаться безопасной, – вздохнула я.

– Вот уже и вода стала опасной, – фыркнула Арсеньева. – А завтра вы объявите опасным воздух?

Вторую шпильку я решила проигнорировать.

– Сырая вода всегда была небезопасной. Помните, как Левенгук описал анималькулей в капле воды?

– Я, конечно, немолода, но не настолько, – съязвила Арсеньева. – И вы, Анна Викторовна, при всем уважении, этого помнить не можете.

– Читать можно и о том, чего не видел лично, – сказала я. – Я к тому, что прозрачная вода не значит пустая. В ней может быть такое, чего глаз не видит, а тело потом расплачивается. Кипячение – самый простой и самый дешевый способ обезвредить хотя бы часть этой невидимой дряни.

– Не такой уж дешевый по нынешним временам. Но что поделать, детей морозить тоже нельзя, – вздохнула Покровская. – Придется нам с вами, дамы, раскошелиться на дрова.

– Раскошелимся, – сухо сказала Арсеньева. – Сегодня на дрова. Завтра на мыло. Послезавтра потечет крыша в девичьей. Этот приют, дамы, – бездонная дыра.

Повисла тишина. Анфиса Петровна побледнела и опустила глаза.

– Елизавета Михайловна… – укоризненно начала матушка Покровская.

– Что? – Арсеньева вздернула подбородок, глядя на нас холодным, ясным взглядом. – Я говорю не про детей, детей жалко. Я говорю про заведение. Деньги на бедных у нас в городе собирают охотно. А Приказ общественного призрения этим пользуется, немедленно пуская собранное в рост. Старый состав губернатор разогнал, но новый никак не может стрясти долги со всех, кому прежний состав давал ссуды.

– Вы правы, Елизавета Михайловна, – сказала я, прежде чем Анфиса Петровна успела окончательно сникнуть. – Только вина здесь не на детях и не на тех, кто пытается держать заведение голыми руками. Дыра начинается там, где деньги, обязанности и спрос расходятся по разным бумагам. Но и Евдокия Степановна права. Не дело детей морозить. Давайте для начала скинемся и запишем, кто сколько внес на дрова.

– Для благодарности или вы надеетесь вытрясти эти деньги из приказа? – полюбопытствовала Арсеньева.

– Не надеюсь, как и на благодарность тоже. Но благотворительность без порядка слишком быстро превращается в счеты, кто больше помог.

А там, может, и найдем дно у этой бездонной дыры. По крайней мере я хотела бы на это надеяться.