Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава восемнадцатая. Тревожные дни

Только недавно было многолюдно в имении на праздник Вознесения Господня, а вновь на площади перед господским домом собралась толпа. Но сейчас не возвышенно-праздничное настроение царило вокруг, а напряжённо-тревожное: в набат не бьют почём зря.

Дуня, Платон, Глаша, старый священник стояли, молча, на невысокой парадной лестнице. Дуня оглядела перешептывающихся людей и выступила вперёд, спустившись на ступеньку вниз. Бумаги с гербовыми печатями в её руке подрагивали, но голос, когда заговорила, зазвучал ясно и твёрдо.

– Беда пришла на нашу землю, люди добрые. Большая беда – война. – В толпе дружно охнули. Раздались восклицания: «Да кто это? Да как же? Ой, что деется!» Дуня, выждав, пока станет вновь тихо, продолжила: – Наполеон Бонапарт во главе сильной армии вторгся в наши земли и продвигается вперёд. Враг вероломно презрел мирный договор и заручился помощью союзников. Наши воины доблестно сражаются, но вынуждены отступать под натиском проклятых французов. Одним им против мощи такой сложно выстоять. Сам Государь-Император за помощью обращается ко всему народу Российскому. Вот, манифест свой разослал.

Дуня подняла бумагу, демонстрируя царскую печать. В толпе вновь зашумели.

– Читай уж, матушка барыня, послушаем, что царь-батюшка сказал! – выкрикнул кто-то из мужиков, не выдержавший паузы.

– Слушайте, – произнесла Дуня и принялась зачитывать манифест: – …Неприятель вступил в пределы Наши и продолжает нести оружие свое внутрь России, надеясь силою и соблазнами потрясть спокойствие великой сей Державы. Он положил в уме своем злобное намерение разрушить славу ее и благоденствие. С лукавством в сердце и лестью в устах несет он вечные для нее цепи и оковы…

Собравшиеся люди слушали, затаив дыхание слова императора о том, что силы врага велики, о том, что необходимо всем сословиям создать внутри государства новые силы, чтобы в подкрепление к воинам встали крепкой защитой домов, жён и детей, и всех. Не выдержав напряжения, заголосила-заплакала одна молодка. Сразу со всех сторон на неё зашикали:

– Тихо ты! Послухать дай!

Дуня, сделав глубокий вдох, зачитала завершающие строки:

– Да найдет враг на каждом шаге верных сынов России, поражающих его всеми средствами и силами, не внимая никаким его лукавствам и обманам. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина…

Гнетущая тишина воцарилась над толпой, придавливая осознанием обрушившейся беды. Вперёд выступил староста и, сминая в руках картуз, спросил:

– Ты скажи, что делать, матушка барыня? Всё исполним.

Дуня обвела взглядом людей и сказала:

– Предписано всем землевладельцам направить в ополчение по пять человек от сотни приписанных к ним крепостных. Прошу вперёд выйти пятерых добровольцев, а ежели таковых не найдётся, будете жребий кидать.

После небольшого замешательства из толпы вперёд стали проталкиваться добровольцы. Было их больше пяти, но староста, отсчитав первую пятёрку, остальных на места отправил.

– Эх, чуток опоздал! – сокрушался Оська.

– Твое дело мельничье, – не удержался Тихон, не успевший в первые ряды из-за повисшей на нём жены.

– Тихо! Барыня идёт, – шикнул на них староста.

Дуня и впрямь спустилась с лестницы и подошла к будущим ополченцам. А их оказалось и не пятеро. Тихой сапой прокрались и встали в общий строй парнишка лет десяти и седой как лунь старик, опирающийся на батожок.

Несмотря на серьёзность момента послышались смешки и шутки по поводу аника-воинов.

– Евсейка, дедка, а ну сюда, – звала старого да малого дородная молодка, тщетно пытающаяся протиснуться сквозь толпу.

– Да пусть идут, – придержал её за рукав Оська. – Бонапарт при виде таких вояк испужается, впереди своей лошади улепётывать будет.

Вокруг засмеялись, а Дуня, как раз остановившаяся напротив деда с мальчишкой, серьёзно сказала:

– Не могу я вас отпустить. Дай Бог, чтоб не настали времена детям и старикам за оружие браться. Ваша помощь здесь пригодится. Не кручиньтесь, мы вон с Глафирой Васильевной магички, и то не берут.

– Так вас понятно, что не берут. Бабам никак воевать нельзя, – заявил осмелевший Евсейка и добавил: – Баб и младенчиков беречь надобно. Вот мою маменьку да сестриц некому, кроме нас с дедкой защитить, папенька помер. Но коли наша помощь здесь нужна, так и быть, останемся. Айда, дедка.

Старик с мальчишкой вернулись к остальным, покинув строй. Стоявшая неподалёку кухарка Аграфена, вытирая глаза краем фартука, умилилась:

– Ишь какой защитник из крестничка моего вырос. Кажись, вот только родился.

Дуня обратилась к добровольцам:

– Завтра лично отвезу к месту сбора. Там закуплю для вас обмундирование и оружие. И вот ещё что. Всем сразу я вольную дать не смогу, а вот на пятерых полномочия есть. Сейчас пройдёте в мой кабинет, вольную выпишу, а в губернской канцелярии заверю. Пойдёте свободными гражданами Родину защищать. – Она обратилась к толпе: – А сейчас послушайте, что вам скажет отец Иона.

Все взгляды обратились на старого священника. Тот выпрямился и произнёс:

– С сего дня ежевечерне будет проводиться молебен о воинах, идущих на брань. Приходите, православные, помолимся за здравие сражающихся, за исцеление раненых и за упокой павших. Под иконой Божьей Матери будет стоять благотворительный ящик. Кто сможет, пожертвуйте средства на нужды воинства и ополчения народного.

Поднявшаяся к отцу Ионе Дуня подняла руку, вновь призывая к вниманию.

– Люди добрые, – произнесла она строго и торжественно, – Бог свидетель, лишь времени не хватило мне, чтобы перевести всех вас в вольные хлебопашцы. В присутствии священника, призывая в свидетели Господа Всемогущего, приношу магическую клятву. Как только враг будет побеждён, добьюсь вольной для всех своих крепостных. Верите ли мне?

Из толпы, заворожённо наблюдавшей, как их хозяйку окутывает зелёным полупрозрачным облаком, донеслось дружное:

– Верим!

– Только прикажи, матушка барыня, мы за тобой и в огонь, и в воду! – крикнул Тихон.

Зелёное облако полыхнуло и осыпалось, образуя на запястье Дуни рисунок в виде браслета – напоминание о клятве. Подобные рисунки исчезали, когда поклявшийся исполнял то, что обещал. Даже Глаша с Платоном смотрели, не отрываясь, магическая клятва и в кругах, наделённых даром, была явлением редким.

На следующий день Дуня с Платоном и Глашей выехали в Смоленск. Следом за их каретой ехала коляска с ополченцами.

Накануне Дуня выписала и вручила Платону очередной чек.

– Платоша, свет мой, думаю и у генерал-губернатора дворяне со всей губернии будут на воинство жертвовать.

– Не многовато ли, душенька? – спросил Платон, увидев сумму.

– Боюсь, как бы не мало, – ответила Дуня и велела: – Если другие больше вносить будут, скажи, что это первый взнос, я после ещё выпишу. Ничего, Платоша, что пояски чуток подтянем. Обойдёмся без оранжереи с теплицами, да без новых беседок-ротонд у пруда. С покупкой тебе коня породистого тоже погодить придётся, но ты не переживай. На моём Громе выезжать будешь.

При упоминании Грома Платон слегка поморщился. Жеребца жены он побаивался, прозвав про себя «аспидом».

После собрания уездных дворян и купечества у генерал-губернатора, Платон вышел довольный: и ополченцев они с Дуней в числе первых привезли, и с суммой Дуня угадала – примерно столько все и жертвовали, больше сумму внесли лишь сам генерал-губернатор, да парочка миллионщиков-купцов. Радовался Платон не только тому, что больше тратить на пожертвования не придётся, но и тому, что Дуня забыла про тот чек, что в Санкт-Петербурге ему вручила на будущий ремонт особняка. Сам он жене про то и не собирался напоминать.

К тому времени, как совещание закончилось, Дуня с Глашей успели снарядить добровольцев и отвести к месту сбора. Довелось познакомиться и с их непосредственным командиром – немолодым офицером, видать, из отставных. Бывалый вояка немного удивился, узнав, что вновь прибывшие вольную получили, кивнул на просьбу Дуни за её людьми присмотреть. На вопрос, что ещё его подразделению не хватает, ломаться не стал, честно признавшись, что нужно ещё не менее десятка ружей и корм для лошадей. Недоверчиво хмыкнул на Дунино обещание прислать, что достать сможет. Ещё раз пришлось офицеру удивиться, когда вскоре подъехали телеги с обещанным.

– Эх, надо было ещё седла с упряжью попросить, – произнёс старый вояка и, спохватившись, добавил: – Но и за то сударыням-магичкам низкий поклон. Дай им Бог здоровья.

Дуня с подругой, отправив груз в роту ополченцев, и думать о нём забыли, не благодарности ради то делали. Покупали ружья да фураж вскладчину, Глаша настояла.

– Коли не берут в ополчение, хоть так помогу, – сказала она твёрдо.

Платону, не сговариваясь, про это пожертвование рассказывать не стали. Домой в тот же день отправились, вернувшись к ночи. Дальше жизнь в имении и деревне потекла плавно, почти, как обычно. Лишь обсуждались пока не частые новости, что приходили из уезда, да каждый вечер шли в церкви молебны.

Во время одного из молебнов произошло небывалое, в церковь вошла немолодая высокая женщина в чёрных одеждах.

– Ворожея, – раздались шепотки со всех сторон. Народу собралось много. Дуня с Глашей и Платоном неподалёку от священника стояли.

Ворожея, как и все язычники, лба крестным знамением осенять не стала, но поклонилась уважительно собравшимся людям и иконам, затем сказала:

– Узнали мы, что враг вторгся на землю русскую, да что собирают здесь денежки для ратников. Примите ли и нашу помощь?

Отец Иона, в первую минуту растерявшийся, быстро взял себя в руки, поборов желание изгнать поклонницу старых богов.

– Коли от доброго сердца и с чистыми помыслами, примем. Господь не осудит, – сказал он.

Ворожея кивнула и развязав узелок, что держала в руках, принялась перекладывать из него в ящик монеты и ассигнации. Туда же опустила и несколько золотых самородков. Задержала взгляд на иконе с Богородицей с младенцем и поклонилась, выражая уважение. Затем повернулась к священнику, увидев рядом Дуню с Глашей и Платона, произнесла:

– Вижу, дар от богов наших в себе сохранили. – Кивнула своим мыслям. Затем заметила перстень на руке Дуни. – Знак Велесов носишь. Ежели помощь понадобится, скажи. Где нас найти, твои деревенские знают.

После чего Ворожея развернулась и покинула церковь.

– Воистину встала вся земля русская, – произнёс отец Иона и продолжил читать молитву: – Спаси, Господи, и помилуй Богом хранимую страну нашу, власти и воинство ея, огради миром державу их, и покори под нозе Православных всякаго врага и супостата. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Глава девятнадцатая. Раздумья и сомнения

Летняя пора Дуней и Глашей в дни учёбы в институте благородных девиц воспринималась временем свободным, радостным, беззаботным. Но первое же лето после выпуска швырнуло подруг в водоворот жизни, как беспомощных котят.

Всё вокруг казалось пропитано тревогой и напряжением. Какое-то время ничего особенного не происходило. Даже ямская почта работала, как обычно. Ещё во время пребывания в Смоленске Дуня отправила несколько писем. Первое – Климентию Ильичу, дворецкому столичного особняка, что они задержатся, и что она увеличивает допустимое количество выделяемых на особняк и его обитателей средств. Второе, соответственно, поверенному Матвеевских в Коммерческом банке. Помимо распоряжения об увеличении суммы, она присовокупила личную просьбу – деньги никому, кроме Клима Ильича не выдавать. Не особо доверяла Дуня деловой хватке свекрови, одна практически даром отданная деревня чего стоит. Третьим письмом Дуня уведомила папеньку, что всё в порядке. Четвёртое предназначалось маменьке и тётушкам Платона. Дуня велела дамам оставаться в столице, ведь в имении может стать опасно.

То, что употребила слово «опасно» зря, Дуня поняла после того, как они получили три письма подряд от маменьки Платона. Она требовала, чтобы сын немедленно ехал в столицу. О Дуне ни в одном письме упомянуто не было. Но она и не обиделась. Понятно, что своё дитя к сердцу ближе.

Вон папенька в своём послании тоже о зяте не упомянул. Писал, чтобы Дуня с Глашей не маялись дурью, а немедленно ехали к нему в Ярославль.

– Так и написал? – ахнула Глаша.

Они втроём по устоявшейся привычке читали письма и новости в серебряной гостиной. Удивилась Глаша потому, что Михайла Петрович крепкое словцо или грубое выражение пропустить мог, но не в присутствии дочери и воспитанницы.

– Так и написал! – подтвердила Дуня и продолжила: – Вот, читаю: ежели б не важным делом по снаряжению ополченцев занимался, лично бы за вами приехал, сударушки мои. Тут ещё приписка странная в конце: в Москве не задерживайтесь. Глаша, Платон, неужели могут врага допустить в Первопрестольную?

Дуня с растерянностью поглядела на мужа и подругу.

– Дуня, давно хотела сказать, да к слову не приходилось, – произнесла Глаша. – Когда мы обратно порталом добирались, рядом со мной два военных инженера сидели. Так вот, они рассчитывали какой нужен магический заряд и откуда его лучше запустить, чтобы портал схлопнулся.

– Значит, могут, – сказала Дуня и горестно покачала головой.

– Душенька, может и впрямь уедем? – спросил Платон. – Вон Савва Дормидонтович с семьёй отбыли.

– Обождём пока, свет мой, – решила Дуня. – Как людей своих бросим? Только всё устраиваться стало.

Но и у Дуни зародились сомнения, когда появились беженцы. Мелкопоместные дворяне, мещане из городов, свободные рабочие и фабричные люди. Может, и крепостные были, но те шли тайно, никому на глаза не показываясь. Ведь если барские угодья покинули или даже в ополченцы без согласия барина записались, считались беглыми. И никакая война того не списывала.

В имении Лыково-Покровское для беженцев приспособили оба флигеля, принимали, кормили, поили, давали короткий приют. Все беженцы, отдохнув, отправлялись дальше, вглубь страны.

Беженцы принесли с собой множество новостей. О многочисленности и силе армии французского императора. О доблести армии русской, показанной в тяжёлых боях. Об отступлении, как тактическом маневре, чтобы сберечь основные силы для решающего удара – об этом рассуждали беженцы мужчины.

Особенно пожилой купец, следующий в Рязань вместе с женой и тремя дочерями. Он оказался просто кладезь информации, тем более, что поговорить любил. От него Дуня с Глашей и Платон узнали, что французы, когда поместья занимают, дворян не трогают.

– Как же, белая кость, голубая кровь, вы уж простите, сиятельства, – говорил купец. – Нам, купцам, кому как повезёт. Откупиться можно. А вот простым людям не позавидуешь, особенно молодым девкам, да бабам помоложе, ежели скрыться от солдатни вражьей не успеют. Простите, сударыни, за такие подробности. Ты, граф, свою жену да сестрицу её тоже бы увозил. Не трогать-то не трогают, да уж больно красавицы юные лакомый кусок. Вдруг какой офицерик французский не устоит. Мои вон дочки и вполовину так не хороши, но увожу от греха подальше. Сам бы я остался в отряде народном или в партизанском, но не отправишь же своих одних во время такого лихолетья.

– Что за отряды такие? – спросила Дуня.

– Партизанские наша армия, до того, как отступить оставила, чаще из гусарских подразделений. Чтобы не было врагу покоя ни днём, ни ночью. А народные из крепостных, мещан, нашего брата – купцов, тех, кто под врагом остался. Все сословия в один ряд встают. Но слухи ходят, что среди дворян и купечества встречаются иуды, что Бонапарту присягают. А среди бедноты кое-кто в разбойники подаётся: и своих, и чужих грабят.

– Неужели это правда? – изумилась Глаша.

– Думаю, правда, барышня, – ответил купец и добавил: – Предатели да лихие люди со времён Христа существуют. Как во время шторма пена наверх всплывает, так и эта гниль проявилась. Но ничего, смоют и эту пену вместе с врагом волны гнева людского.

После отъезда купца Платон стал постоянно уговаривать Дуню уехать. И слуги в доме, и деревенские тоже решили, что барыне их и барышне-магичке уезжать надобно.

– И нас не защитят, и себя погубят, – сказала Аграфена, выразив общую мысль. Платона в качестве защитника и вовсе в расчёт никто не брал.

До Дуни с Глашой эти разговоры доходили, к тому же каждое утро подходил Демьян и спрашивал, не запрягать ли карету. Когда дошла новость, что идёт битва за Смоленск, а в воздухе появился слабый запах гари, Дуня решилась уехать. Увезти Глашу и Платона.

Поскольку Гром не дался запрячь его в карету или коляску, решили, что Платон поедет верхом на нём. Из деревни позвали мужиков, чтобы заколотить окна и двери господского дома. Дуня с Глашей в карете, управляемой Демьяном, и Платон верхом на Громе выехали из имения. Коляска с горничными и вещами должна была отправиться чуть позже, перед самым выездом выяснилось, что нужно укрепить колёса.

Чем дальше отъезжала карета от имения, тем тяжелей становилось у Дуни на душе. В голове крутились слова купца-беженца: «Дворян не трогают… Простым людям не позавидуешь». Дуня приникла к окну, она, не отрываясь, смотрела, как удаляются дома Покровки, колодец с журавлём. Когда деревня скрылась из вида, Дуня не выдержала. Она отодвинулась от окна и посмотрела на Глашу.

– Я с тобой, Дуня. Всегда с тобой, – сказала Глаша, догадываясь о чувствах подруги.

Дуня изо всех сил затарабанила кулаками по передней стенке кареты и крикнула:

– Демьян, стой!!!

Карета остановилась, открылась дверца, в неё заглянули Демьян и подъехавший Платон.

– Что случилось, Авдотья Михайловна? – спросил Демьян встревоженно.

– Разворачивай, мы возвращаемся, – твёрдо сказала Дуня, в ней больше не осталось сомнений, о том, как правильно поступить.

– Дуня, душенька, ты что выдумала? – возмущённо спросил Платон. – Немедленно поехали дальше!

– Нет, мы обязаны защитить своих людей, – ответила Дуня.

– Я твой муж, ты обязана меня слушать! – воскликнул Платон.

– Нет, мы остаёмся, – ответила Дуня спокойно.

Это спокойствие взбесило Платона.

– Ах так? Ну и оставайся! – крикнул он и, пришпорив Грома, понёсся прочь по дороге.

– Он уехал, – потрясённо прошептала Глаша.

Дуня в этот момент мерялась взглядами с Демьяном.

– Даже не думай, – сказала она, наконец, кучеру. – Если решишь помимо воли моей дальше ехать, мы с Глашей выскочим и пешком в имение вернёмся.

Демьян, не выдержав поединка взглядами, кивнул, захлопнул дверцу и отправился на своё место. Карета развернулась и поехала обратно.

– Платон, он… – начала, было, Глаша, так и не пришедшая в себя от поступка мужа подруги. Дуня отрицательно помотала головой, молчаливо призывая не говорить на эту тему. Но сама же и не выдержала, прошептав:

– А я ведь его почти полюбила.

После этих слов села, выпрямив спину и прищурив глаза. Глаша опустила свою руку на Дунину и слегка пожала.

Демьян правил лошадьми и ругал себя последними словами. Оправдываясь перед хозяином, доверившим ему охрану своих «сударушек», бормотал:

– Михайла Петрович, ведь они и впрямь пешком бы пошли. Вот ей богу, пошли бы. Я уж лучше сам обратно доставлю, да там присмотрю.

Платон, проскакав несколько вёрст, опомнился. Он ослабил поводья, замедляя бег коня. Затем остановился. Осознание огромной ошибки, которую совершил, накрыло его с головой.

– Нужно было уговорить, не слушать, силой увезти! – воскликнул он. – Но и сейчас не поздно.

После этих слов Платон развернул Грома и поехал обратно. Правда долго проехать не удалось. На дорогу с одной из троп выезжали несколько всадников в мундирах французских драгун. Офицер крикнул на своём языке:

– Стой, кто таков?

С неожиданной для себя силой Платон сформировал огненный шар и швырнул в французов. Лошади шарахнулись, сбрасывая всадников, раздался треск, запах палёного и ругань, в кого-то магический снаряд попал. Но Платон не стал наблюдать за впервые получившимся применением дара. Он подгонял Грома, пригнувшись и умоляя «аспида» мчаться быстрее. Сзади раздались выстрелы, но конь не подвёл. Он летел чёрной молнией, унося Платона всё дальше и от врагов, и от имения, где осталась его жена.

Глава двадцатая. Фуражиры

Чем ближе подъезжали к имению, тем тревожнее становилось Дуне.

– Что с тобой? – спросила Глаша, заметившая состояние подруги.

– Сердце не на месте, неладное чует, – ответила Дуня.

– Ой, не накликай, подруженька, – со вздохом произнесла Глаша. – Надеюсь, обойдётся.

Но не зря сердце-вещун беду чуяло. Как только карета во дворе остановилась, Дуне хватило в окно её глянуть, чтобы выскочить, не дожидаясь, пока Демьян дверку отворит.

Около парадной лестницы особняка стояли, держа в поводу коней несколько французов в форме рядовых. У входной двери столпились дворецкий, кучер Кузьма, Тихон и ещё несколько мужиков. С видом решительным, словно собирались с голыми руками против сабель с пистолями выступить.

Чуть поодаль от лестницы на коленях стоял Оська, с ненавистью глядевший на французского поручика, уткнувшего кончик сабли в его шею. Завидев карету, Оська попытался вскочить, пользуясь тем, что пленивший его француз отвлёкся. Но поручик чуть сильнее прижал саблю. По шее Оськи потекла тонкая струйка крови.

– Что здесь происходит? Я хозяйка этого имения графиня Долли Лыкова. Извольте объясниться, кто таковы и что вам нужно? – на чистом французском языке произнесла Дуня. Произнесла громко, властно, как никогда до того не говаривала.

Рядовые вытянулись в струнку, их командир возвратил саблю в ножны. Поручик подошёл к Дуне, снял с головы кивер, щёлкнул каблуками так, что звякнули шпоры, и представился:

– Огюст Жюно, командир отделения фуражиров Вестфальского корпуса. Готовим места для размещения штаба, офицеров и рядового состава. Надеюсь, вы предоставите часть особняка, он прекрасно подходит для данной цели, мадемуазель Долли.

– Мадам, – поправила его Дуня, не выходя из роли надменной графини. – Мы с моей сестрой мадемуазель Глафирой всегда рады гостям, мсье Огюст. Что натворили мои люди?

После чего она кивнула на Оську, который так и стоял на коленях, прислушиваясь к чужой речи. Мужики у двери тоже слушали и переглядывались. Слов они не понимали, но уяснили, что барыня французского офицерика с солдатами строит, вон как слушают.

– Ваши люди не пускали в дом, а вон тот и вовсе в драку кинулся, – ответил поручик.

– Они выполняли мой приказ, никого не допускать в имение. В округе много разбойников развелось, – произнесла Дуня и добавила надменно: – Что взять с мужиков, разве они отличат благородных господ от лиходеев?

Глаша, которая при начале фразы напряглась, уж очень двусмысленно прозвучало, слегка успокоилась, подумав: «Не поскользнись только подруженька, по тонкому льду ходишь». Они с Демьяном стояли за спиной Дуни, готовые к любому развитию событий.

Поручик и его люди даже приосанились, у себя их не часто благородными называли, да и Огюст Жюно недавно в офицерское сословие вошёл, и то, благодаря дяде – генералу Вестфальского корпуса, а неофициально – главному магу императорской армии.

– Вон тому наглецу плетей не помешает всыпать, – посоветовал поручик, вновь кивая на Оську.

– Не утруждайте себя, мсье Огюст, я со своими людьми лично разберусь. Пройдите пока с Глафирой в дом. Ваши люди, когда отведут лошадей на конюшню… – Дуня сделала многозначительную паузу, намекая, что рядовым не место в господских покоях.

– Не беспокойтесь, мадам Долли, мои люди бивуак рядом с конюшнями устроят, им не впервой, – произнёс поручик и предложил руку Глафире и повёл «сестру» хозяйки к лестнице.

– Что же, распоряжусь, чтобы кухарка им провиант вынесла, – сказала Дуня и перешла на родной язык: – Кузьма! Тихон! Помогите нашим гостям коней на конюшне разместить. Демьян, распрягай карету и коляску.

Поручик тоже отдал приказ подчинённым, которых было семь человек, идти на задний двор к конюшням, и устраиваться там на отдых.

Дуня, перед тем, как последовать за Глашей и поручиком, быстро подошла к Оське, на ходу снимая перчатку. Дойдя, она ударила Оську по щеке. Пощёчина вышла не столько больной, сколько звонкой. Тем более, что Дуня звук слегка магией усилила. На этот звук все обернулись, а Дуня, склонившись к самому лицу Оськи и заглянув в ошалелые глаза, прошептала:

– Прости. Нападать только по моему знаку, всем передай, – и громко добавила: – Пошёл на конюшню, с глаз моих!

Наблюдавшие за происходившим во дворе из окон горничные, успевшие заскочить в дом, как только появились французы, кинулись на второй этаж, а кухарка Аграфена со Стешей – на кухню. Остальные слуги ещё утром ушли в Покровку, где у них имелись дома или жили родные.

Так что Дуня, Глаша, поручик и дворецкий вошли в пустой холл.

– Мсье Огюст, вас сейчас отведут в гостевые покои, достаточно ли будет четверти часа для приведения себя в порядок перед обедом? – спросила Дуня.

– Более чем, мадам, – ответил поручик.

Дворецкий повёл его в указанные Дуней покои, а она сама вместе с Глашей направилась на кухню.

– Всё видели? – спросила Дуня и, после дружного кивка Аграфены и Стеши, продолжила: – Ты, Аграфена, отнеси корзинку с провизией этим, к конюшне. Стеша пусть в столовой на три персоны накрывает. Ей лучше во дворе не показываться. Так, добавь в корзину вон те три бутылочки вина, но сначала дай сюда. А ты, Стеша, у входа на кухню покарауль.

Аграфена выставила перед Дуней бутылки, Стеша скользнула к двери и, почти полностью закрыв, стала смотреть в щелку на коридорчик, ведущий из холла.

Дуня приложила к первой бутылке ладонь, вино за прозрачным стеклом на миг заискрило красными искорками и стало обычным. Затем проделала то же ещё с двумя, после чего кивнула Аграфене.

– Отравить хотите? – шёпотом спросила кухарка, деловито укладывая бутылки в корзину.

– Пока нет, – ответила Дуня. – Это особое снотворное. Сначала расслабляет, делает вялым, а через час-полтора наступает сон, крепкий, но недолгий. А вечером видно будет.

Глаша задумчиво покивала. Отравляющему заклинанию их, разумеется не учили, а вот снотворному – другое дело. Правда, предупредили о строгом дозировании дара, иначе сон может превратиться в вечный. Правильно подруга придумала, сначала врагов ненадолго обезвредить, да так, что и не поймут, а после и совсем упокоить, ежели понадобится.

– Дворецкий идёт, – доложила Стеша и добавила: – Побегу стол накрывать. Как хорошо, что тётушка с утра готовить велела. Вдруг, говорит, барыня с подруженькой вернуться надумают. Вот и надумали.

В словах девчонки было столько искренней радости, что Дуня с Глашей невольно улыбнулись. Они почти бегом направились в свои покои, чтобы переодеться к обеду. Горничным тоже велели сидеть, как мышкам и не высовываться.

Во время обеда французский поручик разговорился. Немало поспособствовало развязыванию языка вино из виноделен Дуниного дядюшки. Это вино Дуня не заговаривала, посчитав, что с одним офицериком они справятся. Выглядел тот не особо сильным, можно, сказать, хлипковатым. Единственное, что не понравилось Дуне, как заблестели его глаза при виде Стеши. «У вражина, племяшка кухаркина дитё ведь ещё», – подумала Дуня. Но она понадеялась, что Стеша выполнит её указание и, убрав в столовой, на кухне затаится.

Из речи поручика, в основном бахвальства своими успехами, Дуня с Глашей уяснили, что его корпус будет здесь завтра утром. Фуражиров направили заранее, чтобы подобрать лучшее имение и всё приготовить. Поручик хвастался подробнейшей картой, составленной лучшими русскими картографами. Её выкрали тайные агенты по приказу самого императора.

– Мой дядя тому сильно поспособствовал, но тсс, государственная тайна, – вещал поручик.

После обеда он расцеловал ручки Дуне и Глаше и, слегка покачиваясь, отправился к себе. Дворецкий сопровождал незваного гостя на некотором расстоянии. Подруги тоже поднялись в свои покои. Из окон чайной гостиной второго этажа хорошо просматривался задний двор. Французы, разведя костёр, сидели вокруг, чокаясь глиняными кружками с вином. Кучера, конюхи, Тихон с Оськой возились с лошадьми и каретой около конюшни. Оська посмотрел вверх. Заметив Дуню, он кивнул на французов, и вскинул бровь, выражая безмолвный вопрос. Дуня отрицательно поводила головой. Оська потёр щёку.

– Вот зараза, – беззлобно ругнулась Дуня и улыбнулась, после чего они с Глашей отошли от окна и сели на диванчик, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Тихон, переглядки Оськи с Дуней не заметил, но увидел, как тот трёт щёку.

– За что тебя приголубила матушка барыня? Уж точно не за то, что на офицерика кинулся.

– Не приголубила. Благословила на битву. Но нападать велела только, когда знак даст, остальным тоже скажи, чтоб пока тихо себя вели, – прошептал Оська.

Тихон пристально глянул, не шутит ли Оська, как обычно. Убедившись, что не шутит, направился к конюхам, захватив ведро. Пошептавшись, мужики незаметно вынесли вилы, лопаты, приставив к стенке конюшни, чтобы сразу при необходимости схватить.

– Мало у нас времени, чтобы решать, Дуня, – сказала Глаша. – От этих избавимся, а со следующими не сладим. Целый корпус, генерал – маг, похоже, сильный.

Дуня задумалась, посидев немного, сказала:

– Придётся уходить. В ужин упокоим гостей при помощи вина. Тела захватим, в лесу похороним, Демьяна с Кузьмой, горничных, кухарку со Стешей с собой возьмём. Укроемся у язычников. Дом заколотим. Деревенские скажут – господа уехали. А фуражиры? Да не было здесь никаких фуражиров, кто знает, куда их черти унесли. Будем тайно своим людям помогать. Хотя не по душе мне их оставлять.

– Но по иному не получится, – сказала Глаша. – Пойдём на кухню, к Аграфене. Чтобы в вино достаточно для упокоения магии добавить, времени потребуется прилично, особенно мне.

Подруги спустились на первый этаж и вошли в коридорчик, ведущий к кухне. Из-за приоткрытой двери донеслись сдавленные всхлипывания. Дуня с Глашей, рванув дверь, ворвались на кухню.

На полу ничком лежал поручик, под разбитой головой растекалась густая красная лужа. Рядом валялась кочерга. К стене у двери жался бледный до синевы дворецкий. Аграфена прижимала к своей мощной груди растрёпанную, зарёванную Стешу, гладя по голове подрагивающей рукой.

Глаша наклонилась, прикладывая руку к спине француза, пытаясь уловить искру жизни.

– Готов, – произнесла Глаша, выпрямляясь. Дворецкий нервно вздохнул, а Дуня спросила:

– Кто?

– Я, матушка барыня, – ответила Аграфена. – Вышла на двор, этим пирогов вынести, а офицерик притащился, хотел Стешку сильничать. Хвала Богу, я успела. Как увидела, как он племяшку лапает, юбки задрать пытается, схватила, что под руку попало, и того.

– Что же, судьба, значит, по своему распорядилась, – произнесла Дуня и велела дворецкому: – Быстро закрой на защёлку парадный вход, а вы двое стойте здесь.