Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Наталья Алфёрова
Авдотья, дочь купеческая

Глава первая. Женихи: орёл и не очень

Яркие солнечные лучи отражались от покрытых сусальным золотом крестов, бликами ложились на зелёные купола, на белоснежные стены церкви и колокольни. Церковь Ильи Пророка, не так давно отреставрированная на средства меценатов, выглядела не только величественно, но и празднично. Рядом возвышались липы и тополя, а вдали, завершая картину, несла свои воды Волга. Волга-матушка, Волга-кормилица, как ласково называли реку жители города: и мастеровые, и купцы.

Однако внимание двух юных барышень, выглядывающих из окна расположенного через площадь особняка, занимали не окружающие красоты, а нечто куда более прозаическое. Или романтическое, как определила бы старшая из них.

Барышни наблюдали за спускавшимся по ступеням парадной лестницы особняка бравым гусаром. Объект наблюдения был молод, хорош собой, высок, строен, русоволос и синеглаз. Ему невероятно шла форма гусарского Александрийского полка: чёрная с белой оторочкой и лампасами, с шитьём серебряными шнурами, с эполетами поручика. Флер таинственности придавал знак отличия полка – «мёртвая голова» – череп с перекрещенными костями, а также алая молния под ним. Последняя указывала на принадлежность к отдельному магическому эскадрону. Злые языки поговаривали, что попадали в такие элитные эскадроны не по силе дара, а по толщине кошелька.

– Ох и хорош! Орёл! – воскликнула одна из барышень, темноволосая, кареглазая, когда гусар словно взлетел на подведённого слугой коня. – Дуня, смотри!

Гусар, видимо, почувствовав на себе взгляды, принялся гарцевать по площади. Серый в яблоках орловский рысак грациозно переставлял ноги, а всадник сидел, как влитой.

– Позёр, – ответила барышня, названная Дуней, и добавила на укоризненный взгляд подруги: – Но, спорить не буду, хорош.

Гусар повернулся, поднял голову и посмотрел на окна второго этажа. Барышни, дружно охнув, отпрянули в стороны. Наблюдать продолжили, выглядывая из-за длинных бархатных штор. Когда гусар скрылся из виду, кареглазая барышня произнесла:

– Вот, Дуня, стоило твоему папеньке свозить тебя на балы в Москву да в столицу, как женихи свататься повалили. Позавчера один, сегодня двое. Кучно идут, как легавые на псовой охоте.

Последнее сравнение настолько выпадало из остальной речи подруги, что Дуня рассмеялась, показывая белоснежные зубки и ямочки на щеках.

– Глаша, да неужто ты, наконец, кое-что от меня нахваталась? – спросила она. – Наши институтские дамы в обморок бы упали, а то всё тебя в пример приводили: Долли, берите пример с Глафиры. Какое счастье, что мы уже выпустились. Никто больше не будет называть меня этой собачьей кличкой. Долли! Авдотья, видите ли, слишком простецки звучит. Только вот папенькины денежки за наше с тобой обучение не побрезговали принять. Хоть они не от дворянина какого, а от купца.

– Ну, разошлась, аника-воин. Амазонка, не иначе, – сказала Глаша, с улыбкой глядя на младшую подругу. Несмотря на всего полгода разницы, считала она себя намного старше и опытнее. – Преподаватели, особенно классная дама, свечки к алтарю, небось, поставили, когда мы учёбу закончили.

Выпускницы учебного заведения, носившего название: «Московский институт девиц благородных, магически одарённых, имени святой Екатерины», дружно рассмеялись.

Дальше Москвы папенька дочь любимую и воспитанницу отпускать на учёбу не захотел. Портал, чтобы по магическому коридору перемещаться, в Ярославле ещё не возвели, в столицу не наездишься. Оно, конечно, и порталы только по служебной надобности использовались, но золотая мошна чудеса творит, не хуже магии. А до Москвы, ежели на тройке, да лошадей на ямских станциях менять, можно меньше, чем за полдня добраться.

Навещал дочь и воспитанницу купец первой гильдии Михайла Петрович Матвеевский куда чаще других родителей. А жалобы от начальницы института на поведение доченьки ненаглядной и того чаще выслушивал. Ну, да он готовился, ни разу с пустыми руками не являлся: для начальницы личный подарочек привозил, на благотворительность жертвовал. Головой лишь на жалобы кивал, да поговорить с Дуней обещался.

Говорить – говорил, но не ругал. По его мнению, вела Дуня себя в институте чуть ли не идеально: лошадей диких объезжать не пыталась, с дворовыми мальчишками не дралась, по заборам, опять же, не лазила, на кладбище духов не вызывала.

Поначалу Михайла Петрович думал Дуню в обычный институт благородных девиц отдать, без обучения магии, но дар, что у девочки открылся в возрасте девяти лет, оказался сильнее, чем у братьев и чем у него самого. К тому же приятной неожиданностью стала и одарённость Глаши, сиротки, взятой когда-то в семью воспитанницей и подругой для дочери. Хоть и слабенький дар, но проявился, видать одну из её дальних прабабок какой-то дворянин своим вниманием осчастливил. Так же, как матушку купца – известный сановник, ко двору приближенный. Много лет в полюбовницах держал.

Так и получились у крепостной крестьянки три одарённых магией сына. Сановник их не бросил, крестьянке с детьми дал вольную, деньжат, на первое время. Сыновья оказались не только магически одарёнными, но и к делу купеческому талант имели. Быстро разбогатели, начальный капитал, отцом подаренный, в сотни раз приумножили, в первую гильдию вошли.

Посмотрел купец, как Дуня старших братьев заставляет обучать её всяким магическим штучкам, послушал жалобы экономки на прожжённые шторы и замороженный колодец, и решил, что лучше пусть у наставников знания получит, чем самоучкой ходит. Не ошибся купец, Дуня книги по магии читала с большим удовольствием, чем прочие барышни любовные романы.

Отсмеявшись, Дуня с Глашей принялись женихов обсуждать.

– Что скажешь о Фоме Сорокине? – спросила Глаша.

– Глаша, ты забыла, о чём папенька мечтает? – вопросом на вопрос ответила Дуня.

– И правда, забыла, – спохватилась Глаша. – Да, дядюшка Михайла спит и видит тебя графиней или баронессой. Фома молодец славный, но из купцов. Знаешь, Дуня, думаю, если бы ты полюбила кого, папенька твой смирился бы. Не ёкает сердечко, не замирает ретивое рядом с кем-то из женихов?

Дуня посмотрела на подругу неожиданно серьёзно и ответила:

– А даже и ёкает. Мне муж нужен такой, чтобы дети будущие не только титул получили, но и дар магический умноженный.

– Никакой романтики в тебе, Дуня, – со вздохом произнесла Глаша. – Мужа и то выбираешь, как твой дядя племенных жеребцов.

– Что-то схожее, определённо, имеется, – задумчиво протянула Дуня.

В Чайную гостиную, из окон которой подруги вели наблюдение, вошла одна из горничных.

– Авдотья Михайловна, вас папенька в кабинете ожидают-с. Просили позвать-с, – произнесла горничная, поклонившись.

– Папенька не сердит? – спросила Дуня. О ночной вылазке их с Глашей на крышу особняка для наблюдения за звёздами, папенька не должен был узнать, но мало ли.

– Напротив, веселы-с. Камаринскую напевают, – доложила горничная.

– Передай, сейчас буду, да сюда вели чаю с пирожными подать, – распорядилась Дуня, затем обернулась к подруге. – Подожди здесь, дружочек. Папенька точно о замужестве моём говорить будет. Позже за чайком обсудим.

– Подожду, – согласилась Глаша и направилась к креслу, на котором лежал очередной роман, с закладкой в виде цветка.

Дуня поспешила на первый этаж их особняка, построенного по типу столичных. Спустившись по мраморной лестнице, покрытой персидским ковром, она почти вбежала в отцовский кабинет.

Михайла Петрович поднялся навстречу дочери, выйдя из-за стола из красного дерева. Высокий, широкоплечий, с пышной шевелюрой и окладистой бородой, в которых ещё ни сединки не виднелось, он распахнул объятия.

– Сударушка пришла, идём, обниму, егоза!

Обняв и расцеловав троекратно дочь, Михайла Петрович усадил её в огромное кресло, сам присел напротив на венский стул, жалобно скрипнувший под ним.

– Никак, о женихах решили поговорить, папенька? – спросила Дуня.

Отец внимательно глянул, но не уловив в тоне дочери насмешки, сказал:

– Угадала, сударушка. О Фомке речи нет, хоть Сорокины и не прочь с нами породниться, слить, так сказать, капиталы. А вот оставшиеся двое – выгодная партия. Сама посуди: Алексей Соколкин, гусар, удалец. Храбр, горяч. Можно сказать, орёл. Дворянин из новых. Отец его титул за доблесть в военной кампании заслужил. Дар средний. Богат, но иных в гусары и не берут. Второй – граф Платон Лыков. Род почти разорившийся, но древний, начало ведёт от самих Рюриковичей. Дар сильный, но вот сам Платон… Как бы сказать…

Михайла Петрович задумался, а Дуня живо вспомнила ухаживавшего за ней на балах Платона, смазливого красавчика. Щёголя, на лице которого часто появлялось выражение капризного ребёнка. Выпестованный тётушками-нянюшками маменькин сынок. Единственное избалованное дитя обедневшей, но непомерно гордившейся столбовым дворянством семьи.

– Не орёл, – подсказала Дуня отцу.

Тот усмехнулся, головой тряхнул.

– Ежели никто не по нраву, я тебя неволить не стану. С нашими миллионами, да твоим даром, сударушка, ты и через десяток дет завидной невестой будешь.

– Многовато десять лет, папенька, выбрала я уже, – ответила Дуня.

– Так кого же ты в мужья берёшь, сударушка? – спросил отец.

Глава вторая. Невеста без места

В Чайной гостиной, куда вернулась Дуня после разговора с отцом, Глаша встретила её тем же вопросом, что и папенька задавал:

– Кого в мужья решила взять, подруженька?

Дуня улыбнулась загадочно, подошла к чайному столику, осмотрела поднос с сервизом Императорского Фарфорового Завода. Папенька питал слабость к дорогой красивой посуде, по праздникам и вовсе на стол выставлялись сервизы из самого Китая доставленные. Потрогав пузатый чайник, Дуня пустила толику дара. Из носика чайника поднялся парок.

– Так-то лучше, а то совсем остыл, – сказала она и принялась разливать чай в расписанные цветами чашки.

– Не томи, коли сейчас же не расскажешь, неделю тебя Долли называть буду! – пригрозила Глаша.

– Сегодня же нарочный от папеньки повезёт письмо с согласием Платону Лыкову, – ответила Дуня.

Глаша всплеснула руками и села обратно в кресло.

– Побожись! – потребовала она.

– Вот те крест! И вот те магическое слово! – ответила Дуня и спросила: – Да что ж вам с первого раза не верится?

– Так Михайла Петрович тоже удивился? – приободрилась Глаша. – Твой выбор, это как между орлом и щеглом, щегла выбрать. Треску много, толку мало.

Дуня улыбнулась и возразила:

– Да как вы понять-то не можете? Алексей Соколкин орёл, не спорю. Но он горяч, вспыльчив, да и я не из робкого десятка. Коль найдёт коса на камень, никому мало не покажется.

Глаша покачала головой, вздохнула и сказала проникновенно:

– Ежели ни к кому любви не испытываешь, Дунюшка, может, не торопиться? Подождать, пока того не встретишь, к кому сердце потянется. Ты невеста завидная. Это мне носом крутить не след, если кто просватает. Ведь о таких, как я, наша нянюшка покойная, Царство ей небесное, говаривала: невеста без места, жених без ума.

Дуня, уже присевшая у столика и стянувшая из вазы пирожное себе на блюдце, резко встала и возмущённо воскликнула:

– Что мелешь-то, глупая? С чего это ты без места? Папенька тебе хорошее приданое положит, дар имеешь, опять же. Захочешь, папенька тебе жениха среди купцов найдёт, образованного, с умом. Не захочешь, сама по сердцу выберешь! Такого, как герои в твоих книжицах.

Глаша смутилась, ответив:

– Права ты, Дуня, в сердцах я глупость сморозила. Знаю ведь, что дядюшка Михайла меня не обидит. Наверное, тебе позавидовала. А про героев так скажу: в романах они юнцы безусые, а мне бы кого постарше. Чтоб холил да лелеял, и была я за ним, как за стеною каменной.

Подруги приступили к чаепитию, в гостиной стало тихо, лишь прорывались через приоткрытое горничной окно уличные звуки. Цокот копыт по мостовой и скрип колёс пролёток и экипажей, крики газетчиков, весёлое щебетание птиц. Издали, со стороны женского монастыря донёсся колокольный звон, так монахини и послушницы созывались на дневную молитву.

Солнце слепило и нещадно грело через стекло. Глаша встала и распустила шнур шторный с одной стороны.

– Начало мая, а жара июльская, – произнесла Дуня. – Да, я ж тебе не сказала. Платон, когда у папеньки моей руки просил, уговаривал, в случае согласия, венчаться через неделю-другую.

– Видать, род их к разорению близок, раз так торопится, – сказала Глаша, иронически улыбнулась, затем спросила: – А что дядюшка?

– Сказал, что в случае моего согласия, со свадебкой и поторопиться можно, но с условием одним. Чтоб капиталом, мне в приданое положенным, только я распоряжалась, чтоб без моего ведома никто в него руку запустить не мог. Ну, папенька, про руку не говорил, оно и так понятно, – пояснила Дуня.

– Ай да Михайла Петрович! – восхищённо воскликнула Глаша, затем удивлённо спросила: – Да неужто щегол согласился? Видать сильно с финансами припекло.

– Не просто припекло, подгорело. Платоша ради того, чтоб на балах достойно выглядеть, дом в столице заложил. А залог-то отдавать нужно, – сказала Дуня и добавила: – Ты не удивляйся, что папенька так много о Платоне знает. Он обо всех, кто мне на балах внимание оказывал справки сразу навёл.

Она нервно усмехнулась. Как ни хорохорилась Дуня, немного страшновато было в чужую семью переходить. Да, как подозревала она, не просто переходить, а главой той семьи становиться. Эти подозрения переросли в уверенность, когда следующим днём прибыли на званый обед Платон Лыков со своей маменькой и двумя тётушками.

Приём Михайла Петрович честь по чести закатил со столичным шиком, да с размахом купеческим. Братьев с семьями позвал. Сыновей хотел бы, в столичном университете обучавшихся, да тем времени добраться не хватало.

Маменька Платона всё больше молчала, на невесту, поджав губы, поглядывала. Вид имела скорбный: мол от нужды великой неровню в семью берём. Ну, тут она ошибалась – не они брали, а их имя да титул купец-миллионщик покупал для дочери любимой. Тётушки Платоновы потихоньку обстановку оглядывали, с неприкрытой завистью. Все три дамы с удовольствием бы к чему-нибудь придрались, а не к чему оказалось. Посуда по этикету расставлена, блюда лучшими поварами приготовлены, лакеи, словно солдаты перед парадом, вымуштрованы. Сами хозяева с иголочки по последней моде одеты.

Михайла Петрович и его братья вести себя умели безукоризненно. Хоть в детстве и байстрюками в отцовском имении бегали, а нанимал им сановник-отец гувернёров и учителей. Это, когда без чужих семьями собирались, могли и барыню станцевать, и семечки полузгать, и орехи каблуками подавить, и частушки с матерком попеть. Но нынче не до частушек было, подготовка к свадебке – дело серьёзное.

Один Платон был весел, беспечен. Договор брачный, почти не читая, подписал. Его даже пункт, по которому жена всеми капиталами в приданое полученными самолично распоряжаться будет, не смутил. Он, как многие записные красавцы, уверен был, что жена все желания исполнять с радостью будет из благодарности, он-то граф, а она всего лишь дочь купеческая, да из любви. Платоша и представить не мог, что кто-то перед его красой да обаянием устоит. К тому же его внешность Дунина в заблуждение ввела. Девица нежная, хрупкая, с волосами русыми вьющимися, глазами голубыми, как озёра, бровями писанными, ресницами густыми, губами алыми, ямочками на щёчках. Агнец безвинный, беззащитный, не иначе. Услышь такое определение преподаватели из института благородных девиц, где Дуня обучение проходила, до колик бы смеялись.

Венчание наметили на следующей неделе в воскресенье провести в Церкви Ильи Пророка, что напротив особняка стоит. А чтоб кумушки не судачили по поводу столь скорой свадьбы, решили всем сказать, что помолвку молодые год назад заключили, но в тайне держали, чтоб не сглазить. А ещё Михайла Петрович, заметивший, как будущая свекровь и её сёстры на Дуню смотрят, намекнул недвусмысленно, что отныне их благосостояние, наряды новые, к примеру, целиком от Дуни зависит. Тётушки сразу прониклись, они при сестре приживалками жили, да и маменька Платона задумалась. Во всяком случае, больше зверем на невестку не смотрела.

После приёма время колесом завертелось-закрутилось, вперёд покатилось. В примерках платья подвенечного и прочих нарядов, Дуне и с женихом видеться недосуг было. Раз только и выбрались в саду общественном прогуляться. И то, в сопровождении Глаши, чтоб приличия соблюсти.

Поначалу-то Дуня намеревалась верхом отправиться, ахалтекинца, ей дядей подаренного, выгулять. Михайла Петрович не позволил, в дверях конюшни встал.

– Не серчай, сударушка, но пока жениху тебя с рук на руки не сдам, никаких скачек и походов на крышу не позволю. Не хватало, чтобы невеста до алтаря с ногой сломанной, в лубок закованной, прыгала, – заявил он.

– Михайла Петрович, так под платьем пышным и видно не будет, ежели, что случись. Тьфу-тьфу, чтоб не накликать, – вступилась за подругу Глаша.

Михайла Петрович посмотрел на воспитанницу, словно ни разу не видел до того.

– Глафира, вот от тебя такого легкомыслия не ожидал, – сказал он.

Про себя же отметил, что воспитанница тоже повзрослела, как и дочь. Из пигалицы тощенькой, какой он её из приюта забрал, в красавицу превратилась. Михайла Петрович вспомнил невольно, что сам он ещё в силе, всего третий год, как пятый десяток разменял. Да себя же мысленно и одёрнул: «Нечего мне, чёрту старому, на девиц юных заглядываться. Давно вдовствую, постоянной женской ласки не вижу, вот и лезет в голову невесть что». Он так растерялся, даже не удивился тому, что дочь спорить не стала, и, подхватив подругу под руку, обратно в особняк повела, костюмы для верховой езды на платья прогулочные менять. А спорить Дуня не стала, потому что папенька о крыше упомянул. Получается, знает об их вылазке, и надо бежать с его глаз долой, пока нотаций читать не начал.

Потому-то и поехали на прогулку в экипаже. Кучер остановился неподалёку от ворот. Платон галантно помог спутницам выйти, в чём-чём, а в хороших манерах ему было не отказать. Втроём они принялись чинно прохаживаться по дорожкам, раскланиваясь со знакомыми. Сзади раздался топот копыт. Дуня обернулась с чувством лёгкой зависти, и остановилась. К ним подъезжал Алексей Соколкин. Немного не доезжая, гусар спрыгнул с коня, поведя того в поводу. Он раскланялся с барышнями, кивнул Платону, затем сказал ему:

– Опередил ты меня, значит, Платон. Жаль, срочно в полк отзывают, а то я бы Авдотью Михайловну у тебя враз отбил!

Залихватски козырнув, Алексей вскочил на коня, и развернул к выходу, оставив за спиной возмущённого Платона и, скрывающих улыбки барышень.

Дня за два до венчания Михайла Петрович вновь дочь в кабинет пригласил. У входа она чуть не столкнулась с управляющим суконной фабрикой отца. Тот поклонился учтиво, посторонился. Вид он имел озадаченный и серьёзный. Дуня многих управляющих, да мастеровых, что у отца служили, знала. Пробовал папенька детей своими интересами увлечь. Да только ни сыновья-погодки, ни Дуня не проявили склонности к торговым делам, как и к управлению фабрикой.

Михайла Петрович тоже встревоженным выглядел.

– Заходи, сударушка. Тут мне заказ большой поступил на сукно для формы армейской. Важный заказ, лично от царя-батюшки, – сказал он.

– Разве это не хорошо, папенька? – спросила Дуня.

– Тревожно мне. Как будто беда какая грядёт. Вон, в столичных Ведомостях про комету писали, что с прошлого лета видна. Мол, знак плохой. Опять же, год високосный… – произнёс Михайла Петрович задумчиво, затем улыбнулся дочери и продолжил: – Ну, да не буду твою прелестную головку забивать. Позвал я тебя, чтобы отдать кольцо с Хранителем рода. Оно из поколения в поколение передаётся тем потомкам, у кого дар самый сильный. Мне отец передал, так получилось, что кроме нас, байстрюков, он детей не заимел. Вычислила уж, небось, егоза, кто твой дедушка?

Дуня кивнула. Она, ещё когда геральдику начали изучать в средних классах, герб на перстне отцовском по памяти зарисовала и в альбоме с гербами дворянских родов отыскала. Дед её древнего рода оказался – из Львовых, князей Ярославских.

– Папенька, а разве девицам такие перстни с Хранителями положены? – спросила Дуня.

– Доподлинно не знаю, сударушка, но ведь и байстрюкам их не часто передают, – ответил Михайла Петрович и добавил: – Да это не важно. Ты из дома Отчего уходишь, а перстень защитой тебе станет. Если будет жизни угроза, нажми на низ герба и произнеси: дух Хранитель, спаси.

Михайла Петрович снял с пальца кольцо и надел на безымянный палец левой руки дочери. Кольцо оказалось очень большим. Но не успела Дуня спросить, что делать, как кольцо уменьшилось, сжалось, плотно охватывая палец. Дух Хранитель признал новую хозяйку.