Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Глава двадцать третья. О родных и знакомых

Как добирался до Москвы Платон помнил плохо. Совесть и чувство долга призывали вернуться объездными путями в родное имение, но животный страх и память о выстрелах и свисте пуль гнали вперёд. Он останавливался в каких-то трактирах, чтобы дать отдых коню, что-то ел, не чувствуя вкуса пищи, и отправлялся дальше. По дороге прибился Платон к беженцам из Смоленска. Один из них, следующий с семьёй барон, проникся к Платону симпатией, тот напоминал ему сына, погибшего в турецкой кампании.

– Вот, правильно мы ушли, а ещё говорят, французы аристократов не трогают! – воскликнул барон после того, как Платон поведал, как прорывался мимо французского разъезда.

Разумеется, об оставленной жене Платон никому рассказывать не стал. Перед въездом в Москву беженцы разделились, часть направилась сразу в Ярославль. Барон, относящийся к последним, звал Платона с собой.

– Спасибо за заботу, но никак мне нельзя в Ярославль. Мне в столицу нужно, там маменька с тётушками одни. Беспокойно за них, – ответил Платон на настойчивое приглашение.

Барон посмотрел на Платона с уважением и изрёк:

– Зря мы, старики, на молодёжь наговариваем, что, мол, о родителях не пекутся. Ну что же, прощай, граф, не поминай лихом.

Платон даже слегка покраснел от незаслуженной похвалы, о маменьке-то он только сейчас вспомним. А вот насчёт того, что ему в Ярославль нельзя, он душой не покривил. Даже попасть к французам было для него безопаснее, чем оказаться перед тестем без Дуни. Что ни придумывай, как не оправдывайся, а шансов уцелеть под гневом Михайлы Петровича не имелось.

В Москве Платон из тех же соображений не стал заезжать в особняк Дуниного дяди, остановился в доходном доме купцов Елисеевых. Вот тут-то и обнаружил, что наличные деньги почти закончились. Платон порадовался, что у него имеется чек на предъявителя и отправился в Центральный банк. Деньги ассигнациями и золотыми червонцами ему выдал хозяин банка лично, сообщив при этом:

– Вы удивительно везучий человек, ваше сиятельство. Сегодня мы обслуживаем последний день. Завтра наш банк эвакуируется из Москвы.

Платон сразу вспомнил рассказ Глаши о том, как военные инженеры обсуждали ликвидацию портала. Он решил в Москве не задерживаться и на следующий же день выехал в столицу. Гром за время пути стал слушаться седока, хотя и с видом, что делает величайшее одолжение. Но Платон это аспиду прощал, как ни крути, а конь жизнь ему спас.

Маменька и тётушка встретили Платона радостно, с оханьем и слезами. После первых минут маменька тут же нажаловалась на Климентия Ильича.

– Никак не поймёт, старый истукан, что благородным дамам нужно больше средств для достойного содержания. Так нет! Ни медяком больше, чем твоя купчиха распорядилась, не даёт! Кстати, где она сама? – спросила маменька.

Благо, на этот вопрос Платон ответ заранее приготовил.

– К папеньке своему в Ярославль отправилась, – сказал он и добавил: – А я вот сюда, о вас беспокоясь.

Растроганная маменька заключила сына в объятия, а тётушки встревоженно переглянулись. Уж не рассорился их Платоша с Дуней? Вновь привыкнув к жизни в достатке, не хотели они всё терять. Однако ни маменьке, ни тётушкам даже на ум не пришло, что Платоша жену свою на захваченных землях оставил.

За обедом маменька между делом упомянула:

– Тут намедни братцы твоей… – она осеклась под неодобрительными взглядами сестёр и слово «купчиха» заменила. – твоей жены заходили.

У Платона сердце ухнуло вниз. Дуниных братьев, как маменьку, не проведёшь, а кулаки у них, хоть и уступают отцовским, но тоже не малые.

– Не беда, в другой раз зайдут, – сказал он как можно беззаботнее.

– Не зайдут, – ответила маменька, – они в форме были, кажется, в ополчение записались. Перед отъездом заглядывали.

Платон вздохнул с облегчением и тайком перекрестился.

Братья Дуни и впрямь, как только императорский указ появился, записались в ополчение. Хотели в действующие войска, да не вышло. Оказалось, в генеральном штабе нехватка магов-картографов, вот туда братьев и приписали. Пройдя ускоренное обучение Пётр и Павел отправились в Петергоф, где, в летней резиденции императора находилась центральная карта. Место это считалось самым магически стабильным, что способствовало наиболее точной работе картографов. Дежурили у карты маги по суткам. Сюда стекались все последние данные о продвижении неприятельских войск. Маги вносили изменения на карте, по мере их поступления, и эти изменения тут же отражались на картах во всех штабах армии и в кабинете императора.

Всё дальше и дальше продвигался враг. Братья всем сердцем рвались в битву, особенно когда линия на карте продвинулась дальше имения сестры. Но, прекрасно осознавая всю важность своей миссии, вынуждены были находиться там, где нужнее. Служба картографов считалась тайной, им было предписано распоряжение штаба не покидать, а также запрещена переписка и общение с посторонними. Петру и Павлу оставалось надеяться на то, что их отец не будет сидеть, сложа руки, а постарается узнать о судьбе младшей дочери. В своих надеждах сыновья не обманулись.

Михайла Петрович, как только получил сообщение от Глаши, сразу решил отправляться на выручку своим сударушкам. Он собрал отряд из самых надёжных своих людей. В число их вошёл Захар, лучше остальных знающий местность. Братьев своих Михайла Петрович брать не стал, заявив, что и так все дела на них оставляет. От лошадей, выделенных ими и средств на вооружение, отказываться не стал, знал: от души предлагают.

Передав дела братьям и сделав распоряжения управляющему фабрикой и дворецкому, Михайла Петрович направился к генерал-губернатору за разрешающими отряду выезд бумагами.

Ему повезло, главу губернии застал в приёмной, тот собирался уходить. Увидев Михайлу Петровича, генерал-губернатор широко улыбнулся и воскликнул:

– Вот что значит: на ловца и зверь бежит. Я только подумал с купцами побеседовать, и кого вижу. Говоришь, по личному делу? Заходи в кабинет, сначала дела общественные обсудим, а там и до личного дойдём. Никого не пускать, на приём раньше следующей среды не записывать.

Последнее распоряжение генерал-губернатор отдал секретарю. Тот склонился со словами:

– Слушаю-с, ваше Сиятельство.

В кабинете генерал-губернатор занял своё кресло за столом, Михайла Петрович присел напротив, приготовившись слушать.

– Просьба у меня будет к тебе, Михайла Петрович, и к братьям твоим. Понимаю, вы и так немало порадели для Отечества, вклад поболе остальных внесли, ополченцев одели-обули, лошадьми целую роту обеспечили. За это вам низкий поклон, – произнёс генерал-губернатор и продолжил: – А нынче новая нужда. Помещения нужны, чтобы припасы и товары, с московских складов привезённые разместить. Также, дома готовить надобно для беженцев.

– Никак, сдадут врагу Первопрестольную, ваше Сиятельство? – спросил Михайла Петрович.

– Похоже, к тому идёт, во всяком случае, такой исход возможен. Это сведения тайные, да ты не из болтливых будешь, – ответил генерал-губернатор.

– Про себя сразу скажу. Можете располагать моими складами в Земляном городке. Также гостевым особняком. Братья завтра вам перечень помещений предоставят, и для товаров, и для размещения беженцев, – произнёс Михайла Петрович.

– Что же, заранее благодарен. Так что у тебя за дело? – спросил генерал-губернатор.

– Дочь моя и воспитанница в имении остались, что сейчас под французами. Смогли магическую весточку прислать, что живы-здоровы, скрываются в лесу. Отряд я собрал из десяти человек, чтобы сударушек моих выручить, домой доставить. Прошу разрешение на выезд, чтобы на постах предъявлять.

– Коли не дам, так обходными путями отправишься? – спросил генерал-губернатор, хитро улыбаясь.

– Отправлюсь, – не стал скрывать Михайла Петрович.

Генерал-губернатор рассмеялся, затем достал гербовую бумагу, взял перо и самолично разрешение написал, после чего печатью губернаторской заверил, и на прощание удачи пожелал.

Вышел Михайла Петрович из городского управления с намерением завтра же отправляться за дочерью. На крыльце он чуть не наскочил на задумавшегося мужчину в строгом сюртуке. Мужчина показался знакомым, приглядевшись, Михайла Петрович узнал любимого учителя дочери.

– Николай Николаевич! Какими судьбами?!– воскликнул он.

Тот растерялся поначалу, но почти тут же в глазах мелькнуло узнавание.

– Доброго здоровья, Михайла Петрович, приятно вас видеть. Мы вот с мадемуазель Боне девочек из института вывезли. Пока на постоялом дворе остановились, здесь, неподалёку. Надеялся я, что генерал-губернатор разместиться поможет, а только на среду записаться смог. Придётся временное пристанище искать, постоялый двор – не лучшее место для юных барышень, – произнёс Николай Николаевич.

– Да зачем временное? В моём особняке поживёте. Гостевой я, правда, уже генерал-губернатору пообещал, но тут лучше будет. Комнат хватит, для магичек они приспособлены. Пойдём, показывай, где остановились, прямо сейчас и заберу вас оттуда. До моего особняка – рукой подать, – заявил Михайла Петрович твёрдо, но Николай Николаевич попытался возразить.

– Девочек двенадцать, мы с мадемуазель Боне и кухарка со сторожем, куда вам этакую ораву? – сказал он.

– Небось и больше гостей принимали, – отмахнулся Михайла Петрович и велел: – Веди, пока твои юные безобразницы постоялый двор не разрушили.

Николай Николаевич почувствовал себя так, словно с плеч свалился огромный груз ответственности. Он нисколько не сомневался, что теперь судьба воспитанниц института благородных девиц в надёжных руках.

Получилось так, что двенадцать девочек оказались на попечении его и мадемуазель Боне. Начальница не вернулась из отпуска, а воспитательницы сбежали, не предупредив. Оставались ещё старый сторож и весьма немолодая кухарка, но о них самих требовалась забота. Николай Николаевич, когда узнал о том, что многие жители уезжают из Москвы, первым делом поспешил в департамент просвещения, чтобы им выделили коляски с лошадьми. Кроме телеги со старой кобылкой, при институте другого транспорта не имелось. В департаменте он нашёл лишь чиновников низкого ранга и те, даже если бы очень захотели, ничем бы помочь не смогли. Все имеющиеся в распоряжении департамента коляски, брички, даже телеги направили для эвакуации лазаретов и приютов.

Сообщая неутешительную новость мадемуазель Боне, Николай Николаевич опасался, что экзальтированная коллега впадёт в истерику. Оказалось, он плохо её знал. Совершенно спокойно мадемуазель Боне сказала:

– Попробуем обратиться в каретный ряд. Возможно, мастера будут вывозить кареты. Попросим захватить девочек, сами можем поехать на телеге.

– А если откажут? – спросил Николай Николаевич.

– Тогда отправимся пешком. На телегу посадим младших девочек и кухарку, управлять лошадью будет сторож, – последовал невозмутимый ответ.

– Пешком? – переспросил Николай Николаевич, которому и на телеге было трудно представить изящную француженку, не то, что идущую пешком с остальными беженцами.

– Мсье Николя, – произнесла мадемуазель Боне, – как вы думаете, что происходит с юными девицами, когда в город врывается враг?

– Но девочки… они же совсем дети, – растерянно пробормотал Николай Николаевич.

– Моим сёстрам было двенадцать и тринадцать лет, когда в наш дворец ворвались восставшие, – сказала мадемуазель Боне. – Старая нянька прижимала меня к себе, зажимая рот. Но она закрыла мне рот, но не глаза и уши. Никогда не забуду криков насилуемых матери и сестёр, глухой стук от удара стула о голову отца, торжествующий смех предводителя. Мать и сестёр увели в тюрьму, отца утащили волоком. Меня отбила нянька. Она сумела отправить меня в Россию, куда убегали от революции аристократы и обеспеченные горожане. Теперь моя родина здесь, а не там, где на гильотине казнили моих родителей. И я сделаю всё, чтобы наши девочки не повторили судьбы моих сестёр.

– Бедная моя, что вам пришлось пережить, – произнёс Николай Николаевич. Он потянулся обнять француженку, но та отстранилась, сказав:

– Сейчас не время, Николя.

В Каретном ряду им повезло. Каретных дел мастер Алексеев согласился взять девочек, он действительно собирался вывозить часть своих известных на весь мир карет в Ярославль. Оставалось довольно много экипажей сделанных не до конца, но мастера договорились между собой оставить сторожей, наказав, чтобы, как только неприятель вступит в город, подожгли Каретный ряд сразу со всех сторон. Это рассказал Николаю Николаевичу сам мастер Алексеев, шагающий рядом с учителем около телеги. Своё место он уступил мадемуазель Боне. Вот так и оказались в Ярославле обитатели института благородных девиц.

На следующее утро после того, как в особняке Михайлы Петровича появились новые жильцы, он отправился во главе отряда на спасение своих сударушек. Николай Николаевич уговорил взять его с собой, утверждая, что маг в отряде не помешает. На прощание его обняли ученицы, а мадемуазель Боне сказала:

– Я буду ждать, Николя. Обязательно буду ждать.

Глава двадцать четвёртая. Народный отряд

Время перевалило за полдень. Высоко стоящее солнце проникало даже сквозь занавески. В избе стоял запах луговых трав, развешенных по углам, то ли для отпугивания нечистой силы, то ли просто для сушки. Дуня подумала, что нужно спросить у Ворожеи, но тут же забыла об этой мысли. Она распрямилась и потянулась, благо в избе никого, кроме них с Глашей не было. В течение последнего часа они на большой, размером в половину стола, карте помечали места, где обосновались французы.

– Нужно вот сюда лазутчиков заслать, – произнесла Глаша, обводя пальцем участок с несколькими деревнями, чьи русские наименования были написаны латинскими буквами.

Карту и запечатанный сургучом пакет накануне притащил довольный собой Оська. Его люди напали на гонца, везущего приказ командования генералу-магу, обосновавшемуся в Дунином имении. Это стало понятно после прочтения приказа, в котором генералу предписывалось вместе со всем корпусом выдвигаться к деревне Бородино. Маг носил герцогский титул и ту же фамилию, что и упокоенный кухаркиной кочергой поручик.

– Хоть бы расстреляли за неисполнение приказа вражье семя, прости, матушка барыня, за сквернословие, – произнёс Оська после того, как Дуня перевела содержание письма.

– Хорошо бы, да, боюсь, ещё гонца пошлют, – предположила Глаша, даже не зная, что угадала.

Памятуя недавние странности генерала Жюно, адъютант Наполеона направил двух гонцов с приказом, одного за другим. Отловленный Оськой был вторым.

Глаша, как и подруга, оторвалась от карты и повесила её на специально выструганную для этого доску.

– Эх, нам бы сейчас Павлушины способности к чтению карт и рисованию, – произнесла она. – Как там наши братики?

– Вот я не я буду, если они в ополчение не записались, – ответила Дуня.

– А ну, куда? – раздался снаружи окрик Демьяна.

Он сам себя назначил на должность ординарца Дуни и Глаши, и находился рядом почти неотлучно и во время вылазок, и в поселении язычников, огороженном частоколом и защищённым заклинаниями отвода глаз.

– Лазутчики вернулись! – раздался голос Стеши. – Тётка ногу Евсейке замотает и придут.

Дуня с Глашей переглянулись и кинулись к двери, распахнув, в один голос спросили:

– Ранен?

– Нет, матушка барыня, ободрался о забор, когда в сад ваш лазил, – успокоила Стеша.

Девчонка, помимо дел на кухне, ещё и посыльным бегала.

– Я же предупреждала, к имению близко не подходить, – произнесла Дуня, нахмурив брови.

Но вся сердитость спала, когда она увидела ковыляющего к избе-штабу деда и хромающего внука. Штанина у Евсейки была подвёрнута, а коленка замотана чистой льняной тряпицей.

– Живы и слава Богу, – произнесла Глаша и перекрестилась.

Демьян украдкой вздохнул, дивясь, как таким сердобольным девицам удаётся порядок удерживать.

– Дочки, весть важная, собирайте главных ватажников, – попросил дед.

– Стеша, Демьян, слыхали? Зовите, – распорядилась Дуня и повернулась к лазутчикам: – А вы неслухи, пойдёмте, сначала нам новости обскажете.

Дед с внуком, сообразившие, что наказания за ослушание не будет, бодро поднялись по ступенькам, даже хромота куда-то делась. Они ещё те артисты были, потому их выбрали для разведки. Кто обратит внимание на полуслепого нищего с поводырём? Видел дед, как и соображал, не хуже молодых, но изобразить мог кого угодно, даже юродивого.

Ещё лазутчиками ходили отец Иона и звонарь, а от язычников – Ворожея и одна из её помощниц. Их появлению тоже никто сильно не удивлялся.

Язычники приняли Дуню и её людей на удивление радушно, должно быть, знак на перстне помог, а может известие о том, что в жилах Дуниных кровь Ярослава Мудрого течёт. Ведь именно благодаря князю прекратились гонения на почитателей старых богов.

Поселение оказалось довольно большим. Крепкие бревенчатые избы были окружены высоким частоколом. Язычники часть изб освободили, перейдя к родне, да ещё несколько времянок помогли построить, леса-то вокруг имелось немеряно, да и не принадлежал он по бумагам никому.

По вопросам веры установилось перемирие, никто никому ничего не навязывал. Язычники ходили молиться куда-то в лес к священному капищу, а отец Иона службы проводил в небольшой часовенке, возведённой покровскими мужиками в самом конце поселения, вплотную к частоколу, чтобы песнопениями смуту в умы язычников не вносить.

Волхвы, правда, держались отстранённо, все хозяйственные вопросы решались через Ворожею, но Дуню это вполне устраивало. Отряд, по совету отставного солдата, имелся в Покровке и такой, разделили на несколько ватаг по семь-восемь человек. Таким числом пробираться незаметнее и уходить проще. Всего получилось четыре ватаги. Две конных, ими командовали Кузьма – второй кучер, и Оська. Две пеших, в их командирах числились Тихон и Аграфена. Не только мужики в ватаги входили, но и молодки покрепче. Жена Тихона под мужнино начало пошла. Это она мужу себя позволяла поколачивать, считала: бьёт, значит, любит, а так оказалась не робкого десятка.

В каждую ватагу обязательно входили язычники из учеников Ворожеи, чтобы глаза окружающим отводить, да кое-какие заклятья в бою применять. Какие именно, они не открывали, а остальные не любопытствовали.

Дуня с Глашей и Демьян присоединялись к той ватаге, какой нужна была магическая поддержка. Так они участвовали в нападении на обоз, сопровождаемый десятком фуражиров, и в обороне уже от других французских снабженцев села Лапино. Как-то попались им вражеские артиллеристы с застрявшим в суглинке лафетом с пушкой. Пушкарей перебили, а пушку и лафет утопили в ближайшем болоте. Тихон, а это его ватага орудие захватила, долго сокрушался:

– Такое добро пропало. Что же никто из пушки палить не умеет? Вот так раз, другой пальнул, половина вражьего отряда в клочья!

Переживал так Тихон ещё и потому, что проходящие мимо регулярные части французов, они вынуждены были пропускать, наблюдая из укрытия. Хоть и понимали, не в их силах противостоять, но сердце кровью обливалось. Враги шли по земле русской, вперёд продвигались.

Во время вылазок, по указанию Дуни, раненых не добивали, перевязывали, давали настой целебный, да оставляли на месте. Тех, кому удалось удрать, не преследовали. Не всем такой приказ по душе пришёлся.

– Ох, матушка барыня, чую, боком тебе доброта твоя выйдет, – не раз говаривал Оська, но приказ выполнял.

Правда, настроил втихаря своих ватажников бить врага так, чтоб ни раненых, ни сбежавших вовсе не оставалось.

До сей поры словно Бог хранил Дунин отряд: никто не погиб, в плен не попал. Даже ранения имелись только лёгкие. Ворожея таких раненых за несколько дней на ноги ставила.

В избу, приспособленную под штаб, командиры ватаг и Ворожея собрались быстро. Демьян тоже внутрь вошёл, а вот Стешу, сунувшуюся следом, Аграфена шугнула:

– А ну, кыш на кухню!

– Евсейке можно, а мне нет? – попыталась возмутиться Стеша, но под грозным взглядом тётки, спрыгнула с крыльца и побежала прочь.

– Расскажите-ка всё ещё разок, – попросила деда и Евсейку Глаша.

Дуня, после того, как узнала новости, сидела, задумавшись. Лазутчики, дополняя друг друга, рассказали, как ходили в Алексеевку, и на обратном пути решили пройти мимо родной деревни и имения. Они стали свидетелями, как выезжал из дома генерал со своими войсками. В имении французы оставили несколько солдат.

– Значит, вернуться сюда же хотят, – сказал Тихон.

– Я надумал через сад к имению поближе подобраться, посчитать, сколько врагов в доме засело, а там, – Евсейка слегка запнулся, а затем продолжил: – В саду могильных холмика два, а на них кресты не наши, а на одном надпись. Я-то читать немного обучен, так понял, что и буквы не нашенские.

– Неужто отыскали наших упокойников, – охнула Аграфена.

– Выходит, отыскали, – согласилась Глаша, – не пойму только, как. Похоже, сильный маг, этот генерал, что отыскать смог.

– А может, мародёрствовали, грабили, вот и наткнулись на старый ледник, – предположил Кузьма.

Остальные согласно закивали. Верили, что их барыня и её подруга какому-то там колдуну иноземному в силе не уступят, особенно, когда вдвоём.

– Тут вот ещё какое дело, – сказал дед, – алексеевские сказывают, генераловы люди выспрашивали, чьё поместье, как хозяев зовут-величают. По всему видать, узнали, чьи люди обозникам ихним покоя не дают. Ну, алексеевские молодцы, в отказ пошли, ничего, мол, не знаем, не ведаем.

– По многим деревням молва идёт об отряде Матушки барыни, такое нам прозвание дали, – добавила Ворожея.

– Да я особо не скрываюсь, – сказала Дуня.

– Эх, матушка барыня, как бы этот колдун на тебя охоту не объявил! – воскликнул Оська и добавил ожесточённо: – Чтоб ему сгинуть, чёрту проклятому в той битве, что ожидается!

Дуня подошла к висящей на стене доске и пальцем указала на место на карте, куда направлялся генеральский корпус.

– Похоже, вот здесь, где Бородино, предстоит нашим воинам сражение с французами. Когда отец Иона вернётся с задания, попросим молебен каждый день проводить, – сказала она и чуть выше проведя пальцем по карте, добавила: – Вон как близко до Москвы.

– Волхвы передать велели, что они тоже молиться будут, – сказала Ворожея. – Перуну всемогущему принесут в жертву чёрного быка с просьбой, чтобы явил милость свою русским ратникам, дал им силу да отвагу великую в бою с супостатами.

В дверь застучали, и почти сразу ворвалась Стеша. С порога она выпалила:

– Отец Иона вернулся! Под Тимофеевкой по дороге обоз французский едет, четыре телеги. В охране семеро, считая возчиков.

– Кузьма, собирай ватагу. Мы с Глашей тоже пойдём, – приказала Дуня.

Кузьма встал, коротко кивнул, и быстрым шагом вышел из избы. Пока собирались, к штабу подошёл отец Иона. Хоть и крепким был старый священник, а на ногу уже не скор, вот и послал вперёд Стешу. Он повторил то, что уже сказала Стеша, и удовлетворённо кивнул, узнав, что с ватагой едут Дуня с Глашей.

– Помощь ваша нужна будет, – произнёс отец Иона. – Там, в одной из телег везут пленного, он без сознания, я успел лишь мундир русский разглядеть.

– Матушка барыня, дозволь с тобой отправиться, хоть самому, хоть с ватагою, – попросил Оська. – Коли пленный есть, так поди и охраной ему не простые солдатики.

– И я с вами, – заявила Ворожея, – пойду, лекарства соберу.

Не прошло и полчаса, как две ватаги выехали из поселения язычников в сторону Тимофеевки. На быстрых лошадях обоз нагнали довольно скоро. Ворожея применила заклятье, французы увидели их, когда уже были полностью окружены. Бой получился коротким, но ожесточённым. Оська оказался прав, обоз охраняли французские уланы под предводительством капитана.

На этот раз в живых ни один враг не остался, Кузьма получил ранение в руку. Сабля капитана уланов прошла вскользь, срезав кусок рукава и кожный лоскут, перед тем, как Кузьма вонзил свой клинок в капитанскую грудь.

– Такой кафтан попортил, вражина, – сказал Кузьма, с досадой сплюнув.

Ворожея дала ему чистую тряпицу, чтобы прижал к ране, и поспешила к телеге с пленным. Оказалась она там одновременно с Дуней и Глашей. На пропитанном кровью сене лежал бледный гусар в чёрной форме с серебряной тесьмой, светлые волосы слиплись от крови и пота. Он был без сознания и дышал неровно, прерывисто.

– Никак, отходит, – произнёс Демьян, снимая шапку.

– Врёшь, не возьмёшь, – ожесточённо прошептала Дуня и приложила к грязной повязке на груди гусара ладони.

Глаша свои руки приложила к голове раненого. Гусара окутало зеленоватым коконом, по которому проскакивали золотистые искорки – это к магии присоединила своё заклятье Ворожея.

Остальные с благоговением смотрели как начинает розоветь мертвенно бледная кожа раненого, как уходит с лица маска смерти, как ровно начинает вздыматься грудь.

Когда Дуня, Глаша и Ворожея убрали руки, раненый выглядел намного лучше.

– А почему в себя не приходит? – спросил Кузьма, чьей раной занялась Ворожея.

– Я погрузила его в сон, – ответила Ворожея, – с такими увечьями денька два-три надо во сне провести, чтоб последствия потом не мучали.

– Уходим, – скомандовала Дуня и попросила: – Раненого осторожнее везите.

Но, несмотря на просьбу, поехала рядом с телегой, лошадь которой вёл под уздцы Оська.

– Не боись, матушка барыня, в целости и сохранности доставим. Повезло гусару, почитай, второй раз на свет народился, – произнёс он.

– Судя по форме, это Александрийский полк, – сказала Дуня.

– Дуня, а ты разве его не узнала? – спросила Глаша, кивая на гусара.

Дуня пригляделась и с трудом удержалась от удивлённого возгласа. На телеге лежал поручик Александрийского гусарского полка Алексей Соколкин, её несостоявшийся жених.