Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Глава шестнадцатая. Добрососедские отношения

В трудах да заботах дни быстро летят – не успела Дуня оглянуться, как настало время ехать в гости к соседям.

– Ну, как мы выглядим, подруженька? – спросила Дуня Глашу, когда они с Платоном вышли из дома к ожидающей их карете.

– Хороши, ничего не скажешь! – искренне ответила Глаша.

Дуня с Платоном и впрямь смотрелись красивой молодой парой, да ещё и нарядно одетой. Дуня надела модное шёлковое платье василькового цвета с завышенной талией, ажурные длинные перчатки, парчовые туфельки и ридикюль под них. Шляпку на голове украшали цветы и ленты из того же василькового шёлка. Платону удивительно шёл светло-серый летний костюм, а шейный платок в тон платью жены подчёркивал цвет глаз.

– Не передумала дома оставаться? Может, с нами? Время есть подождать, пока ты переоденешься, – предложила Дуня подруге.

– Нет, Дунюшка, вдвоём езжайте, а то всё втроём да втроём, – ответила Глаша. – А я пока в церковь загляну, обещала отцу Ионе амулеты в лампадках зарядить. После в Покровку съезжу, посмотрю, что в списке, старостой поданном, в первую очередь в починке нуждается.

– Труженица ты наша, – сказала Дуня, обняла подругу, после чего села в карету, опираясь на поданную Платоном руку.

Ехать до имения Антоново-Спасское, вотчины Саввы Дормидонтовича, предстояло около часа. Дорога шла вдоль леса, но примерно на середине пути по левую сторону показалась довольно большая деревня.

– Это Алексеевка, – сообщил Платон, между делом, сам же продолжил рассказ о соседях и о том, какие псовые охоты раньше устраивались.

Дуня же завороженно вглядывалась в дома, что они проезжали, деревня выглядела куда зажиточней той же Покровки. Не отрывая глаз, Дуня прокручивала в голове варианты возвращения так бездарно разбазаренных свекровушкой земель. Можно, конечно, попробовать назад выкупить за тройную, а то и четверную цену. Но вряд ли хитрован-сосед согласится. Уж больно кусок лакомый – вон и луг заливной за деревней виднеется, поля чернозёмом чернеют. Она бы тоже не согласилась. «Значит, денежки по векселю отжимать будем», – решила Дуня, неохотно расставаясь с мыслью о возвращении утраченного. Она тяжело вздохнула.

– Устала, душенька? – спросил Платон, который как раз остановил речь, переводя дыхание.

Дуня даже умилилась, без влияния свекрови воспитание мужа куда легче шло. Вот, заботу начал проявлять, и не по этикету, а от души.

– Нет, Платоша, просто задумалась. Ты насчёт охоты не переживай. Увидишь, настанет время, твоей псарне вся округа завидовать будет. Лучших щенков у заводчиков приобретём, псарей опытных наймём. Ты потерпи и всё будет, – пообещала Дуня. – На следующий год заводик мыловаренный построим, пекарню, развернёмся!

Платон с опаской посмотрел на Дуню, больно широко размахнулась его жена. Сам он всяческих нововведений опасался, хотя и понимал, что нужно терпеть, ради того, чтобы к прежней беззаботной жизни вернуться. Однако не удержался от ворчания:

– Широко шагать – штаны порвутся.

– У меня рваться нечему, ибо юбка, – парировала Дуня и рассмеялась.

Имение Антоново-Спасское располагалось в местечке не менее живописном, чем Лыково-Покровское. Уже издали становилось понятно, что живут здесь пожирнее да посытнее, хотя и нетитулованные дворяне. Входные ворота в виде арки с колоннами, ограда кованая ажурная, сад с причудливо подстриженными кустами и статуями, фонтан на площади перед трёхэтажным особняком, выстроенным в стиле барокко, с его пышным декором, барельефами, орнаментами и золочёными скульптурами.

Дуня подобный стиль считала, хоть и красивым, но устаревшим. Хозяева ей представились этакими боярином с боярыней в долгополых одеждах, отороченных собольим мехом, с длинными в пол рукавами. Потому её удивил их настоящий вид, вполне современный. Савва Дормидонтович оказался чуть старше Дуниного папеньки, был выбрит, имел лишь усы и пышные бакенбарды, одет в чёрный сюртук, серые панталоны и жилетку, из кармана которого свешивалась золотая цепочка от брегета. Дуня с удовольствием отметила, что у её папеньки цепочка от часов раза в два толще будет.

Сын хозяина, приятель Платона, выглядел щёголем, а его сёстры вряд ли уступили бы столичным барышням. Мать семейства держалась немного позади, приятная, хоть и избыточно полноватая женщина, явно стеснялась своего вида, особенно по сравнению с мужем и детьми. Дуня сразу прониклась к ней симпатией, во время церемонии знакомства лишь она улыбнулась Дуне с искренней доброжелательностью, без высокомерия. Остальные хотя и признавали новую соседку-графиню, но помнили об её происхождении.

Возможно из-за желания поставить на место выскочку, все разговоры и беседы, хозяин дома и его дети вели по-французски. Но с Дуней этот номер не прошёл. Она легко поддерживала беседу, а с дочерями хозяев, смогла обсудить романы Гёте и Руссо, мысленно поблагодарив Глашу. Ведь то, что она не читала сама, ей пересказывала подруга.

Приняли Дуню с Платоном на французский манер, а вот обеденный стол ломился от угощений совсем по-русски. Дуня подозревала, что постаралась хлебосольная хозяйка. Она и присела рядом с гостями, постоянно их потчуя.

После обеда и светской беседы с приятелем Платона и его сёстрами, Дуня, сославшись на дела, направилась к хозяину дома. Она слышала, как Платон объясняет приятелю, что все дела хозяйственные он жене доверил.

– Савва Дормидонтович, уж простите великодушно за беспокойство, но нам бы с вами не мешало кое-какое дельце обсудить. Мне Платоша поручил вести семейные дела, – произнесла Дуня по-русски.

Хозяин посмотрел с видом «что это там за цыплёнок пропищал», но ответил тоже на родном языке:

– Что же, поговорим о вашем деле. Пожалуйте ко мне в кабинет, рыбонька. Уж простите старика за фамильярность, графинюшка.

Они направились в хозяйский кабинет, соответствовавший остальной обстановке. Савва Дормидонтович отодвинул для гостьи венский стул, а усадив и сам присел в кресло за стол с массивными гнутыми ножками, покрытый зелёным бархатом.

Дуня вынула из ридикюля вексель, опустила на стол рядом с массивным письменным прибором в виде сфинкса, но начала издали:

– Вы, Савва Дормидонтович, наверняка слышали, что благосостояние рода Лыковых за последние годы пошатнулось. Чтобы дела поправить, подумываю мельницу перестроить, лишние жернова убрать. Так что лишь себя обслуживать сможем. Но вот если бы вы, Савва Дормидонтович, должок по векселю выплатили, не стало бы нужды мельницу разорять.

Хозяин пристально глянул на гостью и чуть не вздрогнул, встретив прямой жёсткий взгляд. В юности Савва Дормидонтович увлекался фехтованием, и вот именно так смотрели на него его противники. Он заколебался, с деньгами расставаться не хотелось. Но сидящая напротив юная графиня, может, и была «рыбонькой», но отнюдь не краснопёрой плотвичкой, скорее зубастой щукой. К тому же хозяин подозревал, что у гостьи может быть ещё какой козырь в рукаве припрятан. Взвесив за и против, решил Савва Дормидонтович долг отдать, откровенно говоря, деревню-то с людишками он задарма взял.

Достав из сейфа нужное количество банковских билетов, он выложил их на стол, забрав вексель.

– Надеюсь, оплаты золотом не потребуете? – спросил с лёгкой насмешкой.

– Ну что вы, мы люди не гордые, – сказала Дуня, укладывая деньги в ридикюль и добавила: – Теперь и мельницу трогать нужды нет. Вы уж зерно присылайте, как раньше, по-соседски. Если позволите, я вернусь в гостиную. Мы с вашими дочерями об юном Вертере не договорили.

Дуня дождалась, пока хозяин поможет встать, и вышла из кабинета.

В то время, как Дуня с Платоном у соседей гостили, Глаша занималась намеченными делами. В церкви она зарядила все амулеты, перед этим помолившись Николаю Чудотворцу, помимо прочего считавшимся покровителем даром обладающих. Если говорить проще, покровителем всех магов и магичек.

Отец Иона, седой, но ещё крепкий старик, выглядел очень довольным. За дни пребывания в имении молодой барыни церковь подремонтировали, священнику и звонарю одеяния новые справили, теперь вот амулеты заряжали.

Закончив с амулетами и получив от отца Ионы благословление на дела добрые магические, Глаша отправилась в Покровку. Она бы и пешком прогулялась, но решила статусу барышни-магички соответствовать. Так что поехала на коляске, которой управлял второй кучер по имени Кузьма, приставленный к ним Михайлой Петровичем. Как и Демьян он был крепок в плечах и силён. Дуня с Глашей давно вычислили, что кучера являлись и охраной для них. Прямо Михайла Петрович охранников навеливать не стал, знал, как дочь отреагирует, но решил действовать не мытьём, так катаньем.

На окраине Покровки их встретил староста, издали заметив приближающийся экипаж. Вдвоём со старостой они обошли несколько домов, чьи хозяева подали заявку о помощи. Только один дом требовал срочного ремонта крыши, остальным потребовалось лишь небольшое магическое укрепление. Хотя староста заранее предупредил крестьян, чтоб у барышни-магички под ногами не путались, желающих понаблюдать, как творится чудо, набралось немало. В честь субботы полевые работы закончились раньше, вот и появилось время поглазеть. Со стороны и впрямь выглядело завораживающе, когда от приложенных к бревенчатой стене рук Глаши во все стороны бежали зелёные огоньки.

Когда вышли к колодцу с журавлём, навстречу попался Оська Мельник. Посмотрев на Глашу, он приложил руки к груди и пропел:

– Ты постой, постой, красавица моя! Дай мне наглядеться радость на тебя.

– Голос хороший, но фальшивишь безбожно, – сказала Глаша.

Староста хохотнул в бороду, со стороны зевак раздались девичьи смешки. Оську это задело, и он с вызовом произнёс:

– Может, барышня-магичка покажет, как петь надобно?

– А и покажу! – неожиданно для него, да и остальных ответила Глаша и запела сильным высоким голосом: – Вдоль по улице метелица метёт…

Что-что, а петь Глаша умела и любила, во время посиделок купцы Матвеевские со своими домашними часто народные песни исполняли. Дуня с Глашей в институте, помимо обязательных уроков по фортепиано и классическому пению, посещали кружок для исполнителей романсов и русских народных песен.

Зеваки подошли ближе, со всей Покровки народ стекаться стал. К последнему куплету присоединился Тихон, тот самый, кого Дуня в скулу благословила. Он оказался обладателем тенора, который у оперных певцов назывался бархатным. Получился на диво красивый дуэт.

– Ещё! Ещё! – закричали зрители. Откуда-то появился парнишка с гармошкой и развёл меха, пробежавшись пальцами по кнопкам.

– Можно и ещё, – согласилась Глаша и, подмигнув разинувшей рот ребятне запела песню про лапти, взяв переиначенный Оськой вариант: – Во деревне то было в Покровке! Во деревне то было в Покровке!

Вскоре ребятня вовсю отплясывала под задорную песню, топая лаптями землю. Напелись, наплясались вволю, словно праздник на деревне отметили.

– От спасибо, Глафира Васильевна, – сказал староста, низко поклонившись: – Ты не только в делах помогла, но и душеньки нам потешила.

– И вам спасибо, люди добрые, – ответила Глаша, кланяясь в ответ. – Я словно дома, в родном Ярославле побывала.

Магичить Глаше больше не дали, дружно заверив, что избы за несколько дней не развалятся, а ей отдых нужен. Коляску провожали дружными взмахами руки, а ребятишки следом чуть не до имения бежали.

– Умыла тебя барышня? – ехидно спросил Тихон у Оськи.

– Меня барышня песней умыла, тебя барыня кулаком засветила, почитай, мы оба два благословлённые, – ответил Оська и протянул Тихону руку: – Мир?

Тихон хмыкнул, но протянутую руку пожал.

В это время Дуня и Платон отъезжали от Антоново-Спасского. Проводив гостей, Савва Дормидонтович призвал к себе сына.

– А ну-ка, дружочек, скажи мне из чьих по батюшке Платонова жена будет?

– Дайте подумать, папенька, – сморщил лоб Платонов приятель. – Да дочь купеческая, неровня нам. Вспомнил, отец её какой-то Михайла Матвеевский из Ярославля.

– Какой-то?! Да чему тебя, неуч, в твоих университетах учат?! – воскликнул Савва Дормидонтович. – Неровня, говоришь? Да с такой неровней я не прочь породниться. Эх, не знал, что одну из своих дочек Матвеевские в свет выводить начали.

– Да кто он такой, этот купец? – спросил сын, равнодушно пожимая плечами.

– Там не купец, там целый клан купеческий в Ярославле. Все три брата Матвеевских купцы первой гильдии, миллионщики, капитал пятый в России, владельцы заводов, виноделен, фабрик, а ещё разводят ахалтекинцев и орловских рысаков. Родство кровное превыше всего ценят. Упаси Бог в сторону кого из них косо глянуть всем кагалом затопчут, – ответил Савва Дормидонтович, после чего воскликнул: – Вот Боженька меня за руку вёл, когда я долг девчонке решил отдать, сберёг от напасти.

И Савва Дормидонтович размашисто перекрестился.

Глава семнадцатая. Дыхание войны

С каждым днём имение Лыково-Покровское становилось всё лучше, обретая утраченные блеск и величие. Вместе с крестьянками, высылаемыми старостой для уборки дома, стали приходить и мужики. Они чистили пруд, избавляли сад и аллеи от сухостоя, чинили стойла в конюшне и приводили в порядок наполовину заросшие дорожки в небольшом парке.

Трудились крепостные не покладая рук. Проведали, что староста начал составлять подробные списки всех крестьянских семей, с описанием владений, чтобы барыня смогла представить эти бумаги вместе с прошением о переводе своих крепостных в вольные хлебопашцы в императорскую канцелярию. Да ещё слышали, как молодая барыня обмолвилась, что чем скорее владения в порядок приведёт, тем быстрее сможет это сделать.

Молодой барыне верили. А как не верить, ведь слуги в доме уже свободными стали. О том, кто из хозяев в семье главный, да всем заправляет, с первого дня их прибытия поняли, потому со всяческими просьбами к молодой хозяйке обращались.

Платон с главенствующей ролью жены почти смирился, иногда лишь взбрыкивал, когда письмо от маменьки получал. Связь его попыток покомандовать с пришедшими письмами не только Дуня с Глашей уловили, а и вся прислуга в доме.

Племянница кухарки, Стеша, часто в таких случаях звала тётку:

– Тётушка Аграфена, айда спектаклю смотреть, как барин над барыней верх взять пытается!

Кухарка, наскоро вытирая руки фартуком, спешила за шустрой племяшкой. Не они одни стремились подслушать. Дворецкий, уж на что спокойный, и то любопытство проявлял, оказываясь около одних из дверей. Из серебряной гостиной, где чаще всего объяснения происходили, три выхода имелось.

Глаша, которую Дуня всегда звала, послушать, какие новости от маменьки с тётушками, терпела лишь до момента, когда Платон, перестав зачитывать, в каких салонах побывали три дамы, замолкал, читая остальной текст про себя, а не вслух. В этот момент она потихоньку выскальзывала из гостиной, спугивая слуг, притаившихся за дверью. Дождавшись, пока те уйдут, занимала их место, шепча: «Господи, прости меня грешную за любопытство».

Платон, дочитывая, мрачнел, видимо, маменька в выражениях не стеснялась, откидывал письмо и какое-то время молчал. Далее происходил примерно такой диалог.

– Что там ещё маменька пишет, Платоша? – спрашивала Дуня, слегка прищуривая глаза.

– Дуня, душенька, скажи-ка, кто в роду дворянском верховенствовать должен? Почему в писании говорится: да убоится жена мужа своего? – спрашивал Платон, сам себя накручивая.

– Платоша, свет мой, к чему такие вопросы. Не знаю, как у других, а в нашей семье, разумеется, ты главный.

– Так почему вместо того, чтоб в псарне порядок навести, мужики денники в конюшне строят?! – спрашивал Платон, чуть ли ногой не топая.

Дуня невозмутимо отвечала:

– Скоро наших с Глашей лошадей сюда пригонят, да и тебе нужно кого попородистей прикупить, а им особое содержание надобно. Но, Платоша, если считаешь, что псарня важнее, я не спорю. Сходи к старосте, прикажи, чтоб людей прислал, да посчитай, сколько досок, черепицы, краски понадобится. Распорядись, чтоб дворецкий отправил слуг в уезд за материалами.

– Это что? Мне самому нужно всё сделать? – спрашивал Платон растерянно, важность его сдувалась, как мыльный пузырь.

– Ну а как иначе, свет мой? Ты же хозяин! – восклицала Дуня, умудряясь последнее слово произнести без иронии или, упаси Бог, язвительности.

– Пусть уж строят, то, что строили, – изрекал Платон.

– Как правильно ты решил, что нам конюшня прежде всего нужна! – восклицала Дуня, а Платон приосанивался, начиная искренне верить, что улучшение конюшни – это его идея.

Когда супруги заканчивали разговор, слуги и Глаша прыскали от дверей в разные стороны, как кузнечики на лугу.

Кухарка, следуя к себе, ворчала на вдовствующую графиню:

– Да что ж ей неймётся, такую невестку отхватила. Им бы Авдотье Михайловне ноженьки мыть, да воду после них пить! А ты меня не слушай, чего рот раззявила! – Последнее относилось к Стеше. – Ты лучше поучись у молодой барыни, как с мужем управляться. Как я ты не сможешь, сложенье не то, так нужно хитростью да лаской. И что хихикаешь? Пятнадцатый годок пошёл, не успеешь обернуться, как замуж идти!

Стеша шустрая, смешливая, отворачивалась, фыркая в кулак. Тётушка мужа своего, что тут же в имении садовником числился, в ежовых рукавицах держала, а когда тот не выдерживал, руку поднимал, то получал в ответ той же монетой. Правда делал он это редко, руку Аграфена имела тяжёлую.

В отличие от Платоновой маменьки Михайла Петрович о себе другим образом напомнил. В Лыково-Покровское прибыл высланный им обоз со строительными материалами, сопровождаемый Захаром и артелью плотников. Не забыл отправить и Дуниных с Глашей коней.

Захар, степенно поклонившись, сказал Дуне:

– Вот, Авдотья Михайловна, принимайте гостинец от папеньки. Ещё вам письмецо, да вам с Глафирой Васильевной и графом по посылочке.

– Обожди, Захар Митрич, скажи прежде, кого тебе жена родила? – спросила Дуня.

Захар расплылся в широкой улыбке.

– Мальчика, наследника. Михайлой нарекли. Ваш папенька в крестные пошёл.

Со стороны обоза – пяти гружёных телег – раздалось ржание лошадей. Кони узнали хозяек.

– Гром, Громушка, признал, – приговаривала Дуня, гладя гриву чёрного как ночь ахалтекинца.

Глаша своего орловского рысака по кличке Ветер тоже обнимала, тот куда смирнее Дуниного коня по нраву, лишь довольно фыркал. Он дал свободно себя увести подоспевшему Демьяну. А вот Гром даже лягнуть кучера попытался, лишь хозяйкиного окрика послушал, но шёл, раздувая ноздри и недовольно встряхивая головой.

– Вот аспид какой! – не удержался один из конюхов, но тут же восхищённо добавил: – Но хорош, чертяка, хорош!

Настал Дунин черёд в серебряной гостиной письмо читать. Но прежде она распорядилась накормить артельных плотников и Захара и разместить, чтоб отдохнули с дороги.

Михайла Петрович писал, что к сожалению, сам навестить дочь не может из-за дел важных, государственных. Рассказывал последние новости, спрашивал, не нужна ли ещё какая помощь. Сообщал, что передал наряды: Дуне с Глашей по два модных летних платья, зятю – цилиндр и перчатки. Кроме того, два последних номера «Магического вестника» и один роман.

– Прощаюсь с надеждою на скорую встречу. С нетерпением жду ответной весточки. Платону жму руку, тебя, сударушка, и Глашеньку крепко обнимаю и целую. С сим откланиваюсь, любящий вас Михайла Матвеевский, – завершила чтение письма Дуня и воскликнула: – Ну-ка, ну-ка, что там папенька передал!

С этими словами она принялась разворачивать сложенные на столе свёртки, Платон с интересом за этим наблюдал. Дуня нахлобучила ему на голову новенький цилиндр, вручила перчатки, сама же, отодвинув платья, открыла «Магический вестник».

– Ого, это надолго, – протянул Платон, направляясь к зеркалу. Глаша всё это время сидела и счастливо улыбалась. Михайла Петрович всегда называл её Глафирой, а тут «Глашенька». Впервые она осмелилась мысленно признаться себе, что полюбила. Не юнца, как из романов, а того, за кем сможет быть, как за каменной стеной. Впервые не гнала запрятанное глубоко чувство, оно расцветало, питаясь надеждой, что и Михайла Петрович неровно дышит к своей воспитаннице.

– О, смотрите, ещё ларец какой-то, – сказала Дуня. Она бы не оторвалась от чтения, но упомянутый ларец съехал со стола по журналу и уткнулся ей в бок. – Это икона Божьей Матери для нашей церкви. Глаша! Да это же Андрея Рублёва работа! Вот расстарался папенька.

Глаша привстала и, не отрывая взгляда от иконы, сказала:

– Надо тотчас в церковь отнести. Вот отец Иона обрадуется.

Старый священник, не то, что обрадовался, прослезился. Самолично для иконы место нашёл, самое видное, самое почётное. А на следующий день, на который выпал праздник Вознесения Господня, с этой иконой в руках крестный ход вокруг церкви возглавил.

В этот день звонил колокол радостно, торжественно, праздновали дружно: имение, церковь, дома убрали цветами и травами луговыми. Дуня распорядилась на площади перед домом столы накрыть. Молитвы пели, Господа восславляющие, Глаша к певчим присоединилась, её голос звонкий остальных словно вёл за собой, возносясь к самому небу.

Праздник отвели, настало время для работы. Захар за артелью приглядывал лично, потому плотники и в имении, и в деревне меньше, чем за неделю дела плотницкие завершили. Дуне с приездом Захара легче стало, она, пользуясь случаем принялась Платона обучать с магией управляться.

Правда, удавалось в день не больше получаса на учение тратить. Дара у Платона хватало, а вот терпения – нет. Слабо у него получалось огненные шары в руках образовывать, с водой и воздухом дела того хуже шли. Тогда Дуня приспособила мужа при помощи дара магическую подпитку пускать в крытые плотниками крыши и подправленные заборы. Подобное применение магии у Платона получалось, он с удовольствием и магичил.

Дуня рассудила, что для раскачки дара и такое пойдёт, сама же занялась подготовкой в одном из флигелей помещения для занятий в церковно-приходской школе, которую они с Глашей надумали открыть для местных детей. Да и для взрослых, кто грамоте учиться надумает. Плотники и столы смастерили, и скамейки, и доску на стену для обучения.

Казалось, вот только Захар артель привёз, а уже настала пора с ними прощаться. Дуня, помимо того, что папенька заплатил, премию артельщикам выдала. Захара не обидела, хоть тот поначалу и отнекивался. Но после червонец золотой взял. Семью-то выросшую содержать надо.

Не прошло и часа, как их с артельными проводили, как с улицы донёсся стук копыт.

– Никак, забыли чего, – произнесла Дуня, но выглянув в окно, добавила: – Нет, незнакомый кто-то.

– Ваши сиятельства, там посланец из уезда, – сказал дворецкий, входя в серебряную гостиную, где расположились Дуня, Глаша и Платон, обсуждая планы на ближайший месяц. Вся троица вскочила с места, когда вслед за дворецким вошёл помощник уездного исправника в парадной форме.

– Граф Платон Алексеевич Лыков, вам срочное донесение. Кроме того, передаю устное приглашение, как главе рода, явиться к генерал-губернатору завтра в двенадцать дня. Позвольте откланяться, – выпалил посланник, вручил растерявшемуся Платону толстый конверт, козырнул, развернулся и вышел. Раздался стук его каблуков из коридора, а вскоре, с улицы, стук копыт. Платон вскрыл конверт, сорвав сургучную печать. Там оказалось два листа. Пробежав бегло глазами текст, Платон посмотрел на замерших Дуню с Глашей и потрясённо произнёс:

– Это война. Тут сообщение генерал-губернатора о том, что Бонапарт с союзниками вероломно вторгся на нашу территорию. А тут манифест Его императорского величества Александра Первого «О сборе внутри Государства земского ополчения».

Глаша ахнула и опустилась в кресло. Платон тоже присел, протянув послание жене. Дуня прочла внимательно оба документа, после чего обратилась к побледневшему дворецкому, так и стоящему в дверях:

– Иди к отцу Ионе. Пусть звонарь набат бьёт, людей собирает.

Вновь над имением Лыково-Покровское зазвонил колокол. Тревожно, глухо зазвонил-застонал, словно война своим ледяным дыханием выморозила из него душу и жизненную силу.