Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава сорок первая. Сюрпризы

День после бала оказался полным сюрпризов, как ожидаемых, так и неожиданных. Утром, когда Платон и его маменька ещё спали, прибыл курьер от его императорского Величества. Дуне лично в руки он вручил несколько документов: разрешение на перевод крепостных в вольные хлебопашцы, указ о переименовании рода Лыковых в Матвеевские-Лыковы и копию записки, посланной Дуниному соседу.

Дуня, Глаша и Михайла Петрович рассматривали документы в облюбованной гостиной. Все бумаги завершались подписью Александра I и магической печатью с двуглавым орлом. Глаша, рассмотрев копию записки, сказала:

– Не знаю, как Савва Дормидонтович, но я бы после такой императорской просьбы тебе, Дунюшка, деревню не просто продала, а подарила, и имение в придачу.

– Нет-нет, нам чужого не надо, – рассеянно ответила Дуня. Она внимательно изучала разрешение, а магическую печать даже потрогала, уж очень заманчиво та переливалась разными цветами.

Вокруг Дуниного запястья возникло зеленоватое свечение, а когда пропало, вместе с ним исчез и магический браслет – напоминание о данной крепостным клятве.

– Клятва исполнена, браслет пропал. Интересно-то как, – сказала Глаша.

– Что за клятва? – спросил Михайла Петрович, пребывавший в самом благостном расположении духа. Он изучил императорский указ и радовался, что внуки будущие не только дворянами будут, но и фамилия им его достанется.

– Дуня поклялась всем своим людям вольную дать, – пояснила Глаша.

– Понятно, а я-то думал, что ты, Дуняша, Платошке на верность поклялась. Слава Богу, ошибся, – произнёс Михайла Петрович.

– Это к чему это ты Господа помянул, папенька? – подозрительно спросила Дуня.

Вошедший в гостиную Климентий Ильич избавил отца от ответа. Дворецкий торжественно нёс на подносе два номера «Петербургского вестника».

– Извольте прочесть, Авдотья Михайловна. Свежий номер, только принесли-с. Там прописано об изменении родовой фамилии Лыковых. И я старый номер захватил. Не знаю, читали ли. В нём подвиги Матушки барыни описаны-с, – сказал Климентий Ильич и, оставив поднос на столике, поклонился и вышел. Перед выходом он кинул заинтересованный взгляд на бумаги от императора. Нужно же остальным слугам, как они выглядят, описать. А ещё наполнила его гордость за новую хозяйку: в газете о ней прописывают, сам государь-батюшка бумаги шлёт.

Если свежий номер все просмотрели мельком, знали, что в нём, то старый куда больше заинтересовал. Так получилось, что статью, восхваляющую Матушку барыню и её отряд, они не видели – то под врагом были, то в дороге.

– Раз газета здесь, значит Платон с маменькой и тётушками её читали, и ведь ни словечка не сказали, – возмущённо произнесла Глаша.

– Так оно и понятно, хвастать нечем, – сказал Михайла Петрович. – Выходит, не я первый зятьку должное воздал, нашлись ещё добрые люди.

Дуня, отобравшая газету у Глаши, перечитала статью и задумчиво произнесла:

– Нам какое-то время придётся в имении пожить. После такого позора Платоше пока выход в свет закрыт, а я без него по приёмам ходить не буду. Придётся и маменьку с тётушками с собой прихватить, нечего им за сына и племянника перед людьми ответ держать.

– И кто из нас жалостливее? – спросила Глаша и, шутя, подтолкнула Дуню плечом.

Пётр и Павел появились в особняке перед обедом. По их поведению стало понятно, что газеты в Российской империи читают не все. Обнявшись с папенькой, Дуней и Глашей, братья обняли и Платона и поцеловали руки его маменьке и тётушкам. Только после этого отдали прислуге шинели с погонами поручиков и треуголки. В форме братья уже не выглядели беззаботными повесами-студентами, это были два подтянутых серьёзных офицера.

– Дуняша, Платон! Вы давно из имения вернулись? Успели до врага выбраться? – спросил Павел.

– Папенька, так ты письмо не получил, потому что у Дуни в гостях? – вторил ему Пётр.

Дуня решила, что обедать лучше в спокойной обстановке, и воскликнула:

– Братики, пойдёмте к столу, пока еда не остыла, о делах после беседу вести будем!

– М-м-м, запахи-то какие, давненько мы с Павлушей домашнего не едали, – протянул Пётр около распахнутой двери в столовую. Оттуда и впрямь доносились умопомрачительные ароматы. Кухарка и её помощники, узнав, что ожидаются братья хозяйки, постарались на славу.

После обеда Платон благоразумно удалился к себе, сославшись на болезнь. У маменьки внезапно разыгралась мигрень, и средняя сестра повела её в покои, а старшая тётушка, извинившись, сообщила, что отправляется на прогулку.

Если бы Дуня с Глашей не были заняты и выглянули в окно, то увидели бы, как оживлённая, кутавшаяся в нарядную шубку, старшая тётушка спешит к ожидающему её около экипажа седовласому господину с выправкой бывшего военного.

Михайла Петрович, его жена и дети, удобно устроились в гостиной и какое-то время молчали, любуясь друг другом. Нарушил молчание Пётр.

– Начнём с наших новостей, если не возражаете. Мы с Павлушей решили остаться на воинской службе, – сказал он. Братья, с некоторой опаской уставились на отца.

Тот тряхнул головой и ответил:

– Эк ловко вы от учёбы увильнули, – затем усмехнулся и добавил: – Но я рад, что вы место своё нашли. Там, глядишь, дворянство получите.

Братья просияли, они-то ожидали громов и молний на свои головы.

– Так что, Дуня, успели вы до французов уехать? – повторил вопрос Павел.

– Не успели, Павлуша, – ответила Дуня и коротко рассказала о появлении фуражиров и о том, как пришлось уходить со всеми крепостными и слугами в лес к язычникам. – И решили мы с Глашей отряд народный создать, чтобы врага бить. Глаша стала моей помощницей, а я командиром. Меня мои люди прозвали Матушкой барыней.

– Да ладно?! – в один голос воскликнули братья. Газету они не прочли, а вот слухи о знаменитой графине, возглавившей крепостных, и победившей Чёрного колдуна дошли и до секретной ставки. Только они и подумать не могли, что речь идёт об их собственной младшей сестрёнке.

Пётр вскочил с места и сказал:

– Наш сослуживец все уши прожужжал, что, хоть мы и важное дело для фронта делаем, а всё в тылу, что даже барыни с крепостными против французов воюют. Но мы-то думали, что Матушка барыня из себя во… и во!

Пётр руками изобразил пышные округлости у своей груди и бёдер.

Дуня с Глашей переглянулись и рассмеялись.

– Кто о чём, а Петенька о своём, – поддела Петра Глаша, всплеснув руками.

Пётр зачарованно уставился на блеснувшее на её пальце кольцо.

– Глашка, да ты, никак, замуж выскочила? За кого? Когда? – спросил он.

– За меня. Глашенька моя жена законная перед людьми и Богом, – ответил Михайла Петрович.

Пётр и Павел второй раз замерли с открытыми ртами. Затем переглянулись, каждый вспомнил то, чему раньше не придавал значения: тёплые отношения между отцом и воспитанницей, их танец на Дуниной свадьбе.

– Поздравляем, папенька и… маменька, – первым отмер Павел и братья дружно засмеялись, после чего кинулись обнимать отца и названную сестру.

Им не раз ещё пришлось удивиться, слушая об отряде дядьки Михайлы, о помощи язычников, о битве с Чёрным колдуном, о Духе хранителе и поездке в ставку главнокомандующего. Несмотря на увлечённость рассказом, Пётр думал, что что-то, какая-то деталь царапает, неожиданно он сообразил, какая.

– Дуняша, постой, – прервал он сестру, – что-то я не пойму, а Платон где был? Вы о нём ни разу не помянули.

Дуня замялась, ответила Глаша:

– Да сбежал он сразу, ещё до того, как фуражиры вражеские в имении появились.

Братья вновь переглянулись, молча, встали и строевым шагом направились к двери.

– Стоять! – скомандовал Михайла Петрович и спросил: – Куда направились?

– Зятьку рожу бить, – отрапортовал Пётр.

– Отставить, я до вас управился, – сказал Михайла Петрович и кивком указал на кресла, призывая сыновей вернуться на места. Те послушались, но с явной неохотой.

– Понятно, теперь, почему этот… – начал Павел, но глянув на сестру, выбрал выражение помягче. – Платон хромает и за бок держится. Видать, знатно ты его, папенька, приложил.

– Да я вполсилы, – ответил Михайла Петрович и добавил: – Ежели Дунюшка решила при себе Платошку оставить, так тому и быть. Лучше послушайте, как ваша сестра на балу с самим императором танцевала. Дуня, расскажи.

Братья, уже решившие, что удивляться больше нечему, вопросительно уставились на сестру. Во время рассказа Дуня продемонстрировала полученные бумаги, а чуть позже их с подругой и папенькой медали. Незаметно подошло время полдника. Климентий Ильич, заглянув в гостиную, поинтересовался:

– Чай сюда-с подавать?

– Сюда, голубчик, сюда, – ответил Михайла Петрович.

В гостиную сразу же вошли слуги с подносами. Помимо самовара, чайника и чашек на подносах красовались блюда с пирожками, кулебяками и булочками, сверху покрытыми глазурью и посыпанными маком – любимым лакомством братьев в детстве.

Когда братьям настала пора уходить, Павел сказал:

– Теперь не скоро в увольнительную выбраться доведётся, через месяц, а то и два.

– Так это вы нас не застанете, – разочарованно протянула Дуня. – Папенька с Глашей на днях в Ярославль собираются выехать, а мы в имение поедем, как только у Платоши рёбра срастутся.

– Не кручинься, сестричка, вот война закончится, мы сначала к тебе в отпуск приедем погостить, а после в Ярославль к папеньке с маменькой, – сказал Павел и братья вновь засмеялись, глядя на Глашу. Та укоризненно покачала головой и тоже рассмеялась.

Провожать гостей вышли все обитатели особняка, старшая тётушка уже успела вернуться с прогулки. Пётр и Павел с Платоном отношений выяснять не стали, просто попрощались сухо, не в пример тому, как при встрече. Зато с родными вновь очень тепло обнялись и лично выразили благодарность кухарке, вынесшей им в гостинец от сестры целую большую корзину снеди.

Туда, сюда, тут и время ужина подошло. Когда уселись за стол, неожиданно встала старшая тётушка Платона, привлекая к себе внимание.

– Позвольте сообщить вам радостную для меня новость. Я в следующую среду выхожу замуж за друга моего покойного мужа. Он тоже вдовец, потому венчание пройдёт скромно, только свои. Вы все приглашены.

Маменька Платона вскрикнула и не притворно упала в обморок. В чувства пришла быстро, и, надо отдать должное, нашла в себе силы сказать:

– Поздравляю, сестра.

После чего все присоединились к поздравлениям.

– Рад за тебя, сватья, – сказал Михайла Петрович старшей тётушке. – Раз такое дело, мы с Глашенькой задержимся. Приданое я тебе хорошее отпишу. И не вздумай отказываться! Не дело, чтоб родня купцов Матвеевских в бесприданницах числилась. Говоришь, жених твой не беден, но так оно и к лучшему: деньги к деньгам.

Так и получилось, что в Ярославль Михайла Петрович и Глаша отправились на неделю позже, чем думали. Сначала они отгуляли на свадьбе старшей тётушки Платона. Муж её всем понравился своею надёжностью и обстоятельностью. Он после торжественного обеда предложил средней сестре жены пожить в его особняке. После небольшого спора с маменькой Платона решили, что сестрица будет проживать то с ней, то с новобрачными. Средняя тётушка даже прослезилась, подумав, что зря она считала себя никому не нужной, сёстры-то, оказывается, её любят, заботу проявляют.

В Ярославле Михайлу Петровича и Глашу тоже поджидал сюрприз и не один. Особняк купеческий, вопреки опасениям Николая Николаевича стоял в целости и сохранности. Юные магички за время эвакуации из Москвы тоже раньше времени повзрослели.

Во время встречи и обмена новостями Николай Николаевич и его француженка сообщили о помолвке и назначенном после Рождественского поста венчании.

– У нас с Глашей настоящей свадебки не было, вот с вами вместе и справим, – сказал Михайла Петрович.

Ближе к вечеру в их с Глашей покои негромко постучали.

– Войдите, – крикнул Михайла Петрович.

В комнату вошли две девочки, остальные, судя по шуму, доносящемуся из коридора, ждали за дверью. Голоса были не только девчачьи, но и мальчишеские, лазутчики крепко сдружились с юными магичками.

– Михайла Петрович и Глафира Васильевна, позвольте выразить благодарность за то, что приютили нас и наших учителей. Своим опекунам мы, как оказалось, не нужны, – произнесла серьёзная девочка в пенсне и замолчала в нерешительности. Продолжила лишь после того, как подружка толкнула её в бок. – Христом Богом просим, возьмите нас под опеку!

– В-всех? – спросила Глаша, заикаясь от неожиданности.

– Нет, полных сирот нас всего пятеро, – радостно сообщила вторая девочка. – У остальных по одному родителю имеется, просто живут далеко.

– Возьмём, Михайла? – спросила Глаша, глядя просительно на мужа.

Михайла Петрович посмотрел на девочек и ответил:

– Там, где два воспитанника, да ещё из лазутчиков, пять магичек в тягость не станут. Так что, будет у нас с тобой, сударушка, семь деток.

– Восемь, – поправила его Глаша, приложив руку к своему пока плоскому животу.

– Глашенька, счастье моё! – воскликнул Михайла Петрович, подхватив её на руки.

Вбежавшие в комнату дети, Николай Николаевич с невестой, прислуга, не отрывая глаз, смотрели, как купец первой гильдии Михайла Петрович Матвеевский лихо отплясывает барыню с любимой женой на руках.

Глава сорок вторая. Судьбы людские

Весна выдалась жаркая, почти как пять лет назад. Дуня подошла к окну рабочего кабинета и полностью распахнула приоткрытую створку. Она улыбнулась, вспомнив свою свадьбу и то, как она вместо подготовки к ней увлечённо читала книгу Николая Николаевича. Книга, изрядно потрёпанная и зачитанная до дыр занимала почётное место в шкафу.

Дуня немного постояла, любуясь нежно-зелёной только распустившейся листвой на деревьях, после чего вернулась к столу с бумагами. Она любила заниматься делами, пока сыновья-погодки трёх и двух лет сладко спали после обеда. Мальчишки росли спокойными и послушными, не то, что маленькая Дунина сестричка. Та в свои неполные четыре года умудрялась ускользнуть от папеньки, маменьки и кучи нянек. «Вся в меня», – с гордостью подумала Дуня и, решительно сдвинув в сторону отчёты дворецкого и список работников, нанятых на время посевной, притянула на их место письмо от папеньки. Захотелось прочесть ещё раз. На половине страницы Михайла Петрович кратко сообщал обо всех последних новостях, а на оставшихся полутора они, по очереди с Глашей, описывали проказы дочки.

За прошедшие годы Михайла Петрович не только восстановил уменьшившийся за время войны достаток, но и знатно увеличил свой капитал. Как и намеревался, он построил в Смоленской и Могилёвской губерниях несколько кирпичных заводов и парочку лесопилен, установив на кирпичи и доски допустимо низкую цену. Владельцы подобных заводов не раз пытались высказать ему претензии, что цену сбивает, на что получали неизменный ответ:

– Когда беда случается, не по-Божески с людей три шкуры драть. Им отстраивать надобно, что французы порушили.

В Ярославле Михайла Петрович, при участии своих братьев, открыл приют для сирот и при нём начальную школу. Заведовать ими он поставил Николая Николаевича и его жену, которых уговорил остаться и не возвращаться в Москву.

Опеку над юными магичками Михайле Петровичу и Глаше помогла получить начальница института благородных девиц. Она считала себя виноватой за то, что в трудное время не смогла быть рядом с подопечными, пусть даже и не по своей воле, плюс о благе своего института пеклась. Иметь в опекунах учениц Михайлу Петровича было довольно выгодно, правда ему пришлось выслушать мягкий упрёк, что он лучших преподавателей сманивает…

Дверь кабинета открылась и вплыла Аграфена с подносом в руках. На подносе стояло блюдо с выпечкой, запотевший кувшин, покрытый капельками воды и фарфоровая чайная пара.

– Ох, Матушка барыня, всё-то ты в делах, в заботах, – почти пропела кухарка. – На-ка отведай расстегайчиков с пылу, с жару, да компотик попей, только с ледника достали.

– Аграфена, тут еды столько, взвод егерей накормить можно, – сказала Дуня, сдвигая бумаги, чтобы освободить край стола.

– Ты кушай, кушай, хозяюшка, – приговаривала Аграфена, водружая поднос на стол, – двух деток выносила, а всё такая же тонкая-звонкая. Вон Глафира Васильевна после одной доченьки – кровь с молоком!

Дуня порадовалась, что подружка этой похвалы кухарки не слышит. Глаша очень переживала, что после родов поправилась. Хотя Михайла Петрович заверял, что ещё больше жену стал любить, приговаривая: «Этакая пышечка, так бы и съел».

– Как там Стеша? – спросила Дуня.

– Да обживается в этом вашем Ярославле, вот подарочек мне с муженьком выслали, – сказала Аграфена, поправив накинутый на плечи тонкий батистовый платок в голубенький цветочек. – Сманил ирод девку, а мне теперь новых помощниц обучай.

Иродом Аграфена называла Андрейку, бывшего лазутчика из отряда дядьки Михайлы. Михайла Петрович, после того, как вместе с остальными крепостными своего отряда выкупил Андрейку, устроил паренька на фабрику подручным ткача. Андрейка оказался сметливым, старательным, сумел до мастера дорасти. Домишко приобрёл и к Стеше свататься приехал. Аграфена выбором племянницы была довольна, а ворчала так, для порядка.

Кухарка, несмотря на грузную фигуру, двигаясь легко, вышла из кабинета. Дуня, соблазнённая запахом, взяла расстегай, откусила и даже зажмурила глаза от удовольствия. Да, у папеньки и в столичном особняке повара служили хорошие, но такое тесто, как у Аграфены не получалось ни у кого из них. Съев один пирожок, Дуня задумчиво оглядывала блюдо, взять ли ещё.

Дверь кабинета широко распахнулась и вошёл Платон. Он расслабил шейный платок и расстегнул сюртук светлого летнего костюма.

– Фух, духота какая, – произнёс он, подошёл к столу, налил в чашку компот из запотевшего кувшина и выпил в несколько глотков. После чего опустился в кресло, стоящее рядом со столом.

– Платоша, у тебя горло слабое, к чему залпом холодное пьёшь? Нужно поберечься, – сказала Дуня.

– Ты совсем как маменька, словно и не уехала она месяц назад. Везёт же ей, в столице не жарко и не скучно, – сказал Платон с недовольным выражением лица.

Он стянул с блюда расстегай и принялся его ожесточённо жевать. Дуня, знавшая, что муж ездил на мельницу и в кузню заряжать амулеты, подумала: «Ведь давал Оська слово Платошу не задирать, неужто не сдержал?»

– Платоша, ты же знаешь, нашим мальчикам противопоказан сырой воздух. Помнишь, как они в прошлый наш приезд в столицу болели? Доктор сказал, лучше пока в Санкт-Петербург их не возить, подождать, пока подрастут немного. Если скучно, на охоту съезди, сам говоришь, соседи звали, – посоветовала Дуня.

Сосед Савва Дормидонтович и его семейство после записки императора не только согласились продать обратно Алексеевку, но и стали всячески выказывать чете Матвеевских-Лыковых своё расположение.

То, что с предложением поохотиться она оплошала, Дуня поняла по лицу Платона, тот скривился, словно кислых щей отведал. Дуня, как и обещала купила мужу коня – гнедого дончака. Пришлось это сделать раньше, чем думала. Надеялась, пока она в тягости – тогда она первого сына носила, Платон на Громе поездит. Однако своенравный ахалтекинец, стоило ему увидеть хозяйку, Платона к себе больше не подпускал.

После коня Дуня приобрела легавых из лучших псарен, наняла опытных псарей. Собаки Платона признавали, любили, но абсолютно не слушались. Дуне казалось, что умные псы относятся к Платону как к большому ребёнку. Собственно, она и сама к нему так относилась, только даже себе в этом не признавалась.

Первая же охота закончилась провалом, собаки разбежались, их пришлось целый день вылавливать, больше позориться Платон не хотел.

– Душенька, – сказал Платон, дожевав, – зачем ты наняла этого наглого мельника?

«Всё-таки Оська, вот ведь зараза», – совсем не аристократически подумала Дуня, но ответила спокойно, тоном, каким объясняла сыновьям, почему нельзя есть песок:

– Оська лучший мельник в округе, он на слух может определить, ладно ли жернова мелют. А что, он тебе грубил, дерзил?

– Вообще молчал, – ответил Платон и сердито добавил: – Стоит, смотрит на меня и нахально усмехается.

Дуня потихоньку вздохнула, зря она Оську костерила, держит слово, молчит, а ведь поначалу в глаза Платона трусом и слабаком называл. Наглый, конечно, но ведь свой, вместе французов били.

– Хочешь, я в следующий раз сама поеду амулеты заряжать? – спросила Дуня примирительно.

– Уж будь любезна, душенька. Только кузню тоже не забудь, – ответил Платон.

– Тихон-то тебе чем не угодил? – удивлённо спросила Дуня.

Для управления кузней она наняла ещё одного командира ватажников, получившего после определённых событий прозвище «Пушкарь».

– Я, значит, амулеты заряжаю, а кузнец с помощником какую-то железяку куют, – принялся рассказывать Платон. – Помощник щипцами раскалённый прут держит, а этот, как его, Тихон, здоровенным молотом по пруту бьёт. Ударит по наковальне, на меня посмотрит, ещё ударит, ещё посмотрит, словно примеряется, как этот молот мне на голову опустить.

– Ну, это у тебя совсем фантазия разыгралась, наверное, голову напекло, – отмахнулась Дуня. – На-ка, скушай расстегайчик, а я тебе компанию составлю.

Дуня сунула в руку Платону расстегай, сама тоже взяла. После перекуса настроение Платона улучшилось. Он умильно посмотрел на жену и попросил:

– Дунюшка, свет мой, дозволь на месяцок в столицу съездить. Маменьку с тётушками навещу. В клуб свой схожу. Приятели письмецо прислали, приглашают.

Разговор этот он заводил не в первый, и даже не во второй раз.

– Да Бог с тобой, езжай! – ответила Дуня немного резковато.

– Душенька, не сердись, я быстро вернусь, ты и соскучиться не успеешь. Тем более, гости скоро в имение пожалуют, – сказал Платон, он подошёл к Дуне, расцеловал в обе щеки и добавил: – Пойду собираться, завтра с утра и выеду.

Весело насвистывая, Платон вышел из кабинета, прихватив с собой ещё один расстегай. Дуня лишь головой покачала, ну вот как на такого сердиться. Насчёт гостей Платон был прав. Дуня ожидала через недельку-другую папеньку и Глашу с дочкой и подросшими воспитанниками. Разве что Васятка с Ваняткой не приедут, в этот год Михайла Петрович поставил братьев-лазутчиков управлять своей новой лавкой. Они настолько увлеклись делами, что ни о каком отдыхе и думать не хотели.

– Есть в них купеческая жилка! Широко развернутся со временем! – восклицал гордый воспитанниками Михайла Петрович.

Кроме папеньки с домочадцами ждала Дуня и братьев. Пётр и Павел, как и решили, остались в армии. Служили они при главном штабе в столице. За успехи в службе и за ряд открытий в области прикладной магической картографии получили братья капитанский чин и дворянство. Пётр и Павел невероятно гордились, ведь не только сестрице, но и им возвысить фамилию Матвеевских удалось. А вот жениться братья пока не собирались. Михайла Петрович, в первый раз венчавшийся в восемнадцать лет, лишь плечами пожимал, заявляя, что счастье вещь такая: и раннее бывает, и позднее случается. После чего обязательно смотрел на свою Глашеньку.

Напольные часы в кабинете издали мелодичный звон, отбивая очередной час. Дуня поднялась, подумав, что сегодня что-то слишком замечталась. Она решила сходить на конюшню и велеть Кузьме готовить карету для графа. Каретой обычно занимался и правил Демьян. Хотя Дуня и помнила, что он поклялся Глаше Платона не трогать, но не хотела вводить верного ординарца в искушение, всё же несколько дней в дороге только вдвоём с тем, кого ненавидишь.

Дуня прекрасно понимала, как относятся к Платону люди, воевавшие в её отряде. От прохладного равнодушия у Ворожеи и отца Ионы, презрения у Оськи и многих других, до ненависти у Демьяна и Глаши, хоть и тщательно скрываемой. Понимать, Дуня понимала, но могла лишь сгладить острые углы. Как-то она даже разговор с Демьяном завела, спросив:

– Столько времени прошло, я давно на Платона не сержусь, что ж ты простить его не можешь?

Демьян посмотрел на неё серьёзно и ответил:

– За себя давно бы простил, а за тебя, Матушка барыня, нет ему прощения.

Дуня тогда подумала, а смогла бы сама простить за обиду, причинённую родным. Решив, что не смогла бы, она от Демьяна отступилась.

На конюшне, когда Дуня давала распоряжения насчёт кареты Кузьме, Демьян лишь одобрительно кивал головой, понимал, не только о безопасности муженька печётся матушка барыня, она и его Демьянову душу от греха бережёт.

На следующее утро Платон выезжал из имения Лыково-Покровское. Он обнял и поцеловал на прощание жену и детей, но мыслями был уже далеко, в столице, где нет места жаре и скуке.