Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Глава сорок третья. Игры Джентльменского клуба

Платон не оценил того, что ему Дуня выделила лучший экипаж, приняв это, как должное. А ведь благодаря этому, поездка не стала утомительной: амулет, встроенный в рессоры кареты, сводил на нет тряску, а охлаждающий амулет в салоне создавал комфортную температуру.

Ехали через Москву, Платон без всяких опасений и, к слову, без малейшего зазрения совести, остановился в особняке Дуниного дяди. Первопрестольная, отстроенная после пожара, стала ещё краше: каменные дома встали на месте деревянных, особняки и присутственные здания, после проведённого ремонта и реконструкции выглядели, как новенькие.

Прежний портал до столицы восстанавливать не стали, проложив вместо него два новых. Один для служебных нужд, а второй – для пассажиров. Пока пользовались этим вторым не часто из-за невероятной дороговизны.

Платон, имевший неучтённые деньги, Дуня о чеке, когда-то выданном мужу на ремонт особняка совсем забыла, мог себе перемещение порталом позволить. Однако побоялся, ведь ни капли не сомневался, что кучер, по возвращении, тут же доложит хозяйке о необычно больших тратах её благоверного. Дуня, хоть денег на мужа и его маменьку с тётушкой не жалела, но и расточительство не поощряла.

Иногда Платон чувствовал досаду, что все, без исключения, слуги словно на верность Дуне присягнули, что больше почитают её, из крепостных вышедшую, чем его, потомственного дворянина. Но это были краткие моменты, Платон не привык долго над превратностями судьбы размышлять, в остальном-то всё удачно выходило.

Маменька и тётушка встретили Платона радостно.

– Платоша, мон ами, что же ты весточку не послал, что приедешь?! – воскликнула маменька. – Мы через два дня на воды отправляемся, в Пятигорск, а ну как разминулись бы.

Маменька обняла сына, подставив щёку для поцелуя. Платон тоже радостно обнял и поцеловал её, затем тётушку. Он не мог поверить своему счастью – ведь через два дня получит полную свободу. В прошлый приезд, Дуне недосуг было, она с заболевшими мальчишками возилась, а маменька плешь проела наставлениями. Высказывала, что слишком часто появляться без жены, видите ли, не комильфо. Объяснялись эти высказывания не заботой о невестке, как наивно думал Платон, а нежеланием вновь стать предметом осуждения в Высшем свете, где лишь недавно прекратились сплетни о трусости графа Лыкова.

После возражений сына, что ездит он исключительно в Джентльменский клуб, маменька ненадолго успокаивалась. Всё бы ничего, да она откуда-то узнала, какой именно клуб посещает Платон, что послужило причиной для новой порции наставлений и упрёков. Причём во время своей речи маменька взволнованно ходила по комнате, периодически прижимая платочек к сухим глазам. Она восклицала:

– Платоша, ты должен, нет, просто обязан, вступить в другой клуб!

– Но почему, маменька? – спрашивал Платон. – Клуб графа Валенского самый модный в столице.

– Вот именно, Валенского! – продолжала матушка, пропуская мимо ушей слово «модный». – Это граф из польской шляхты. Они все с гонором да хитрые, а ты же у меня простой да доверчивый. Обманут, вокруг пальца обведут.

– Да полноте, маменька, с чего бы меня кому-то обманывать? – отмахивался Платон и быстро переводил разговор на премьеру спектакля или на последние светские сплетни.

В глубине души он признавал, что в чём-то маменька права. Граф Валенский, основавший Джентльменский клуб и выделивший под него половину особняка, в члены принимал молодых аристократов либо уже носящих титул, либо являвшихся прямыми наследниками родов. Случайно или намеренно, получилось так, что все молодые люди, входившие в клуб, не служили в армии и не воевали в минувшей войне с французами. Тем не менее, каждый стремился доказать, что ничем не уступают бравым воякам и героям двенадцатого года.

После приезда в столицу Платон мужественно просидел дома до отъезда маменьки и тётушки и даже сходил с ними в салон Карамзиной на Фонтанке. В салоне читали стихи молодые поэты. Маменька пребывала в восторге, а Платон, стихи не особо любивший, весь вечер отчаянно скрывал зевоту.

Проводив маменьку с тётушкой, Платон в тот же день отправился в свой клуб на карете, чтобы подчеркнуть статус. Ему даже в голову не пришло предложить карету маменьке для дальней поездки как более комфортный экипаж. Переливающаяся магическими огоньками вывеска над входом в клуб, заставила сердце Платона забиться быстрее в радостном предвкушении. Он вышел из кареты и поднялся по мраморным ступеням к входу, еле удерживаясь, чтобы не побежать.

Платона встретил хозяин, отделившись от приятелей, оживлённо что-то обсуждавших.

– Что я вижу? Наш затворник объявился! Вы так вовремя, граф. Сегодня виконт Гуров обещал рассказать о весьма занятной новинке, – произнёс граф Валенский с обычным для него выражением лица, которое в равной степени можно было посчитать и высокомерно-насмешливым, и покровительственно-дружеским.

Платон предпочитал видеть в этом выражении второе, хозяин клуба был на добрый десяток лет старше всех посещавших его молодых людей.

Лакей появился рядом с Платоном, как только граф Валевский отвлёкся на очередного вошедшего. На подносе слуга держал бокал шампанского и лёгкую закуску. Платон выпил шампанское, как всегда, лучшего качества, и закусил крошечными бутербродиками на шпажках, получившими своё название в честь тоже крошечного дивана-канапе.

Обычно все собирались в гостиной, оснащённой столами для шахмат или карточной игры. Там же имелся кальян, для желающих приобщиться к развлечению восточных шахов, и рояль, для желающих помузицировать. То, что сегодня хозяин оставил гостей в большом зале, означало, что он готовит необычный сюрприз. Платон присоединился к остальным, радуясь: «Как же я вовремя пришёл»,

Виконт, пожалуй, самый молодой из собравшейся компании, оживлённо жестикулируя, вещал:

– Всё что я рассказываю, истинная правда. Среди гусаров новое пари получило самое широкое признание. Особенно отличаются Александрийцы, не зря носят символ: мёртвая голова!

Платон поморщился, к гусарам он испытывал давнюю стойкую неприязнь. Пари, суть которого принялся описывать восторженный юнец-виконт, показалось Платону не только безрассудным, но и глупым. Он не видел смысла в том, чтобы, приставив пистолет к виску, нажимать на спусковой крючок: выигравшим считался тот, чей пистолет оказывался не заряжен, проигравшим… Понятно и без слов, что доставалось проигравшим, в игре, где ставка – жизнь.

Вслух Платон, конечно же, свои мысли не высказал, тем более, что остальные принялись с энтузиазмом обсуждать детали. Кто-то, Платон даже не понял, кто именно, произнёс:

– Не мешало бы и нам как-нибудь подобное устроить. Что мы хуже гусаров?

Граф Валенский словно ждал этих слов, он стукнул двумя бокалами друг о друга, хрустальным звоном привлекая внимание.

– Зачем же как-нибудь, господа? Я сегодня всё подготовил, – произнёс он торжественно и приказал слугам: – Несите!

В зал два лакея внесли большой продолговатый поднос, на котором в ряд были выложены шесть кремневых пистолетов с взведёнными курками. На гладких стволах блестели латунные таблички с двуглавым орлом – символом Империи, а на рукоятках издали можно было прочесть выбитую надпись: «Тула».

– Тульский завод, – произнёс виконт, чьи глаза заблестели от восторга.

– Приобрёл по случаю, сам лично проверил, – небрежно обронил граф Валенский и обратился к виконту: – Говорите, дружок, для пари выбираются двое?

– Да, выигравший обычно ставит свидетелям полдюжины шампанского, – ответил виконт, не отводящий взгляда от подноса, казалось, опасный блеск оружия его завораживает.

– А если оба участника пари выиграют? – спросил Платон. Откровенно говоря, его этот вопрос не интересовал, просто он боялся, что его молчание на фоне интереса остальных будет превратно истолковано.

– Тогда мы получим дюжину бутылок игристого, – ответил граф Валенский и продолжил: – Из шести пистолетов один заряжен. Кто хочет испытать судьбу?

– Я! – воскликнул виконт Гуров, подходя к подносу.

Виконт обернулся к остальным, решая, кого пригласить себе в пару. Когда его взгляд остановился на Платоне, тот попятился назад. Это не осталось незамеченным.

Граф Валенский язвительно усмехнулся и произнёс:

– Виконт, дорогой мой, в сторону графа Матвеевского-Лыкова даже не смотрите. Была бы здесь его героическая жена, она бы рискнула. А наш граф даже чужую фамилию в названии рода стерпел.

Платон, у которого кровь прилила к голове, а внутри словно полыхнула оскорблённая гордость, сделал несколько шагов к подносу и произнёс:

– Я принимаю пари.

Вокруг одобрительно зашумели и захлопали, Платон ощутил, как поднимается в чужих, да и в собственных глазах.

– Храбрецы! Новичкам везёт, – заявил граф Валенский и одобрительно похлопал виконта и Платона по плечу, что было крайне редким знаком расположения с его стороны. Он лично провёл быструю жеребьёвку при помощи цилиндра и опущенных в него двух листов бумаги с номерами. Номер первый выпал виконту. Виконт с довольной улыбкой взял заранее присмотренный пистолет и приложил дуло к виску. Раздался сухой щелчок.

Присутствующие принялись его радостно поздравлять, а Платона словно ледяной водой окатила мысль: «Что я творю?!» Но больше всего на свете боясь ещё раз прослыть трусом, Платон взял с подноса первый попавшийся пистолет, приложил дуло к виску и быстро, пока не передумал, нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Новичкам везёт, но не всем.

Глава сорок четвёртая. Жизнь продолжается

Смерть мужа Дуня пережила очень тяжело. Любила ли его? А вот любила. Пусть это была не любовь-страсть, а любовь-забота к своему первому мужчине, отцу детей. Все родные, близкие, слуги старались утешить и отвлечь. Время после похорон шло, а Дуня так и не могла прийти в себя.

Слуги и бывшие крепостные пребывали в растерянности. Общее настроение лучше всего выразил Оська, наведавший управляющего имения, чтобы отчитаться о делах на мельнице. На самом же деле Оська был отправлен всеми Покровскими, разведать, как там их Матушка барыня.

Сидя на кухне с Аграфеной, Оська заявил, почёсывая затылок:

– Вот ведь какая оказия. Сгинул аспид Платоша, а не вздохнёшь с облегчением, не порадуешься.

Аграфена тяжко вздохнула, поправила на плечах подаренный Евсейкой платок и ответила:

– Да уж какая радость, когда голубушка наша так убивается. Добрая она у нас слишком, жалостливая, о Платоше своём как о третьем дитёнке пеклась. Царство ему, олуху, небесное.

Они с Оськой дружно перекрестились и выпили на помин души графа, о котором на другой день после смерти забыли бы, если бы не Дуня. Её жалели до слёз.

Маменька Платона быстрее опамятовалась. Вытащила её из горя ненависть. Она нашла, кого винить в смерти сына, и это была не нелюбимая невестка, а граф Валенский вместе со всем свои клубом. Даже то, что Дуня Платошу в столицу отпустила, свекровь ей в вину не ставила, ведь в таком случае и она сама оказывалась виноватой: оставила сыночка одного, без присмотра.

Михайла Петрович, заметивший, что дочери лучше не становится, решил всех, искренне тоскующих по Платону, разъединить. Маменьку Платона и его среднюю тётушку он отправил в Баден-Баден на модный курорт, подлечить нервы. Старшая тётушка с мужем тоже туда поехали.

Происшествие в Джентльменском клубе графа Валенского незамеченным не прошло, встряхнув столичное общество и дойдя до самого императора. Александр I, крайне неодобрительно относившийся к дуэлям и рискованным пари, пришёл в ярость. Подогревало его злость и то обстоятельство, что причинено горе народной героине, женщине, для которой ему довелось побыть добрым волшебником из сказки, которую он мог бы полюбить и приблизить к себе, если бы не был уверен: такие, как графиня Авдотья Матвеевская-Лыкова в любовницы не идут. Будь ты хоть трижды император.

Александр I издал указ, запрещавший смертельные пари и предписывающий приравнять погибших от подобных игр к самоубийцам, с припиской: хоронить за кладбищенской оградой, не отпевать, в фамильные склепы не помещать. Последнее охладило многие горячие головы куда действеннее, чем весьма немалые штрафы для всех участников пари, или их наследников.

Второй указ, запрещавший дуэли, был не столь категоричен, допуская исключения для случаев, когда затронута дворянская честь.

Графа Валенского и виконта Гурова выслали из столицы на три года. Михайле Петровичу, который узнал все подробности произошедшего в Джентльменском клубе, это наказание показалось недостаточным, и он нанёс свой удар. Удар по самому больному после дворянской чести месту – по кошельку. Меньше, чем за полгода роды Валенских и Гуровых оказались на грани разорения.

Правда, Глаша, спросила мужа:

– Шляхтич – понятно, а за что ты виконта так? Он же мальчишка глупый.

Михайла Петрович усмехнулся и ответил:

– А это, чтоб от безделья не маялся. Займётся делами семьи, глупость, глядишь, и повыветрится.

Дуня смогла выбраться из омута горя после того, как отвели сорок дней. Помог в этом Демьян. Бывшему ординарцу Михайла Петрович поручил следить за младшей дочкой и внуками, и тот справлялся куда лучше кучи нянек. Как-то раз, когда Дуня сидела в Серебряной гостиной, сказав всем, что намерена побыть в одиночестве, Демьян вошёл туда, ведя перед собой троицу озорников.

– Хозяюшка, вот, в саду поймал. Собирались яблоки незрелые кушать. На минутку оставить нельзя. Прости, Авдотья Михайловна, что тебя беспокою, но живот прихватило, спасу нет, а детей одних не оставишь. От нянек удерут ведь, – сказал он и согнулся, прижимая руку к животу.

– Иди, конечно, присмотрю, – безучастно ответила Дуня, но в голосе промелькнуло беспокойство. – Может, за доктором послать или за Ворожеей?

Демьян лишь головою помотал и так полусогнутым и выбежал из гостиной. Дуня перевела взгляд на детей, и у неё словно пелена с глаз упала. Она осознала, что всё это время вела себя словно безвольная кукла. Стало стыдно от воспоминаний, как все носились с ней, как с хрустальной вазой.

– Что это там у тебя? – спросила она у сестрёнки, указывая на оттопыренные кармашки передника.

– Мамочка, мы не ели, только собирали, – сказал старший сын, а сестрёнка с неохотой высыпала в Дунин подол маленькие зелёные яблоки.

– Хотите, поиграем? – спросила Дуня. Дети так обрадовались, что она ещё раз ощутила укол совести за то, что полностью свалила заботу о них на родных и нянек.

Спустя некоторое время Михайла Петрович и Глаша через щель в одной двери, а Демьян и Аграфена около другой, наблюдали, как дети по очереди кидают яблоки в фарфоровую вазу. Дуня же при помощи магии, направляет самодельные снаряды в цель, стараясь, чтобы ребятня этого не заметила.

– Ну, слава тебе, Господи, – прошептал Михайла Петрович и, прикрыв дверь, сказал Глаше: – Через недельку можно нам и домой. Как раз Китти с Лизой везти поступать. Ох, как кстати в Московский университет на магическое отделение стали женщин принимать.

– Михайла… – начала Глаша и замолчала в нерешительности.

– Говори уж, что задумала? – спросил Михайла Петрович с интересом глядя на жену.

– Подумала я, если мы с Дунюшкой тоже учиться поступим, она наверняка отвлечётся. Мне не так, чтобы сильно хотелось, но ведь без меня она не пойдёт, – сказала Глаша.

– Как я сам-то об этом не подумал! – воскликнул Михайла Петрович, хлопнув себя по лбу.

Дверь распахнулась и Дуня, их обычная Дуня, с живым, а не потухшим взглядом, спросила:

– О чём не подумал, папенька?

Оказалось, пока Михайла Петрович и Глаша разговаривали, Демьян вернулся и забрал детей на прогулку. А Аграфена поспешила всем рассказать, что хозяйке полегчало.

– Да вот, сразу не подумал, как хорошо бы вместе с воспитанницами и вас с Глашей в университет на учёбу отправить. И за девчонками приглядите, и сами знаний поднаберётесь, – ответил Михайла Петрович и добавил: – Я слышал Волконские свой московский особняк продают, в столицу перебираются, давно на него глаз положил, да надобности не имелось. А вот теперь точно прикуплю. Будем то там жить, то дома. Что скажешь, сударушка?

Дуня подумала-подумала, да и согласилась. Вот так нежданно-негаданно оказались они с Глашей и старшими воспитанницами Михайлы Петровича в числе первых женщин, принятых на учёбу в университет. Экзамены сдали налегке. Всего набралось на первый курс десять женщин и девиц. Вопреки опасениям Дуни и Глаши, что они староваты для учёбы, остальные студентки, кроме Китти и Лизы, оказались их ровесницами или старше. Трое поступили на факультет точных наук, столько же – на факультет естественных наук. На магический факультет претендовала лишь их четвёрка.

Когда в вестибюле главного здания университета вывесили списки, Лиззи, поднеся к глазам пенсне и прочтя их, изрекла:

– Это хорошо, что вы с нами поступать надумали. Вдвоём среди такой кучи мужчин было бы тяжеловато. Китти! Немедленно прекрати глазеть на студентов так откровенно. Ещё подумают, что мы сюда за амурами всякими пришли, а не учиться.

– Ничего я не глазею! – возмущённо ответила вторая воспитанница, отворачиваясь от нахально подмигивающих ей студентов.

Это были те самые юные магички, что попросили взять их с подругами под опеку.

Глаша оказалась права, с началом учёбы Дуне стало не до того, чтобы грустить-печалиться: лекции и практические занятия в университете, воспитание детей, хозяйственные дела в имении и особняке. Лиза и Китти тоже не ошиблись. Если на остальных факультетах студенткам приходилось сталкиваться с предвзятым отношением однокурсников и преподавателей, то их четвёрка подобного избежала. Героини двенадцатого года, победившие Чёрного колдуна, явно заслуживали уважения и признания равными даже у самых рьяных противников обучения женщин в университетах. К тому же одна являлась графиней, главой древнего рода, а вторая – женой одного из самых богатых в империи купцов. Хорошее отношение распространялось и на воспитанниц, взятых старшими подругами под крыло.

Дуня после смерти мужа стала главой рода Матвеевских-Лыковых до совершеннолетия старшего из сыновей, это тоже накладывало ряд обязательств, в том числе, участие в светских мероприятиях. Подавляющее большинство собраний и все балы Дуня пропустила, ссылаясь на траур. Она и не подозревала, сколько потенциальных женихов этим огорчила: немало нашлось бы претендентов на руку молодой и богатой красавицы вдовы. От докучливого мужского внимания Дуню ограждали носимый траур и незаметная забота отца и братьев.

Как только около особняка начинали прохаживаться подозрительные потенциальные женишки, приставленные к Дуне в качестве тайной охраны Демьян и Захар тут же докладывали Михайле Петровичу, и тот сам или при помощи сыновей внушал очередному жениху, что его внимание крайне нежелательно.

Каждый раз Михайла Петрович говорил охранникам:

– Нечего коршунам над нашей лебёдушкой кружить.

На что Захар неизменно повторял сказанное раньше:

– Наши лебёдушки любого коршуна закогтят.

На что Демьян кивал, с гордостью за хозяек-воительниц, чьим ординарцем ему посчастливилось побывать.

Правда, одно исключение, верные охранники всё же сделали, но случилось это чуть позже.

Дуня с Глашей увлечённо изучали разновидности магии, узнавали много нового и не думали, что здесь, в храме знаний, им доведётся вспомнить о событиях прошлой войны. Ректор Московского университета пригласил прочесть курс лекций по боевой магии главного мага империи генерала Раевского. Того самого, что составлял пару императрице на придворном балу в честь побед русской армии.

Когда генерал шёл к кафедре в выстроенном в виде амфитеатра лекционном зале, Дуня шёпотом рассказала Глаше, где и как встречалась с знаменитым магом.

– Полезное знакомство, – произнесла Лиза, тоже слышавшая рассказ, и приставила к глазам пенсне, чтобы лучше разглядеть лектора. В этом необходимости не было, Михайла Петрович давно оплатил магическое восстановление зрения своей воспитаннице. Но Лиза, вставив в пенсне простые стёкла продолжала им пользоваться, искренне считая, что так выглядит взрослее и серьёзнее.

– Что ты, он меня не узнает и не вспомнит, – ответила Дуня, отмахиваясь.

И вот тут она ошиблась. Генерал Раевский и лекции согласился прочесть, только когда узнал, что в университете обучаются знаменитая Матушка барыня и её подруга.

После первой лекции генерал попросил:

– Студентки Матвеевская-Лыкова и Матвеевская, будьте добры, уделите мне минутку внимания.

Дуня с Глашей подошли к кафедре. Генерал, галантно расцеловал им ручки. Студенты из лекционного зала расходиться не спешили, но генерал не обратил на это никакого внимания. Он обратился к Дуне и Глаше:

– Сударыни, не хотите ли вы узнать о судьбе вашего грозного противника генерала Жюно? Да-да, того самого Чёрного колдуна.

Все студенты сели на свои места обратно. Им тоже стало жутко интересно.

– Не отказались бы, – ответила Дуня, невольно погладив кольцо с духом хранителем. Она почувствовала, как кольцо теплеет, посылая успокаивающие волны.

– В конце войны генерала Жюно обменяли на всех наших пленных, захваченных французами, – приступил к рассказу генерал Раевский. – Уже тогда у него проявились признаки безумия, скорее всего вызванные приступами головной боли и кошмарными видениями, о которых он рассказывал тюремному лейб-медику. После возвращения Чёрного колдуна, Наполеон поставил его губернатором в Венеции и провинциях, но состояние генерала резко ухудшилось. К лету он вышел в отставку и вернулся в родительский дом. Боли и видения стали настолько невыносимы, что Чёрный колдун выбросился в окно. Однако попытка самоубийства оказалась неудачной, ещё несколько дней генерал умирал в страшных муках. По слухам, Наполеон, когда узнал о смерти верного соратника, сказал: Он был храбрый парень, этот Жюно. На войну ходил, как на бал.

– Какой ужасный конец, – произнесла Дуня.

– Чаще всего так и бывает с теми, кто заигрывает с Преисподней, – ответил генерал Раевский и, обратив внимание на остальных студентов, сидевших так тихо, как никогда ни на одной лекции, добавил для них: – Да, да, молодые люди, призыв адских гончих и прочих исчадий ада нельзя провести, не заплатив за это слишком дорогую цену. Иногда расплата может быть отсрочена, но всегда неизбежна.

Попрощавшись, генерал вышел, а студенты окружили Дуню с Глашей и, пользуясь удобным случаем, принялись расспрашивать о битве с Чёрным колдуном.

За учёбой и заботами время летело удивительно быстро. Только, казалось, приступили к занятиям в университете, а первый учебный год подошёл к концу. Весна на этот раз уступала место лету неохотно, призвав на помощь прохладный ветер и дожди. Как-то в один из пасмурных дней Дуня, Глаша и Лиза с Китти прогуливались в сквере напротив университета, отдыхая между занятиями.

– Авдотья Михайловна! – окликнул Дуню до боли знакомый голос.

Боясь себе поверить, она обернулась и не удержалась от радостного восклицания:

– Алексей!

Глаша подхватила уставившихся на бравого гусарского полковника Лизу и Китти, чуть не силой потащила их в сторону университета, приговаривая:

– Идём-идём. Пусть поговорят наедине. Обещаю рассказать, кто это, если будете пошевеливаться.

Младшие подруги после этого обещания шаг ускорили. Ни Дуня, ни Алексей Соколкин даже не заметили этих маневров. Алексей быстро подошёл и взял руки Дуни в свои, поочерёдно поцеловал и произнёс:

– Как я рад нашей случайной встрече, Дунюшка.

Случайной эта встреча не была. Сразу после войны Алексей Соколкин пытался найти Дуню в столице. Не застав её в фамильном особняке, гусар вспомнил о братьях своей любимой и встретился с ними. Пётр и Павел после его расспросов и объяснений, почему он ищет Дуню, поведали Алексею об отказе Дуни от развенчания и взяли с него слово чести, сестру не тревожить и её семейному счастью не мешать. В ответ пообещали держать в курсе всех событий в Дуниной семье. Только спустя год после смерти Платона братья сочли возможным допустить гусара до встречи с сестрой.

Дуня узнала обо всём этом гораздо позже. Пока же они стояли с Алексеем и, не отрываясь, смотрели друг на друга, не замечая сумрачного неба и начинавшего накрапывать дождя. Разве важна непогода, когда души согревают радость встречи, давняя, но не забытая любовь и надежда на счастье.