Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава восьмая. Матушка барыня

Ямская станция, на которую заехали путешественники, являлась узловой на пути в Москву. Состояла она из домика смотрителя с конторой в нём, трактира с номерами для постояльцев наверху, конюшни, каретного сарая и небольшой кузни.

Дуня и Платон вышли из кареты позже остальных, им потребовалось время, чтобы привести в порядок растрёпанную одежду и волосы. Около остальных уже стояли станционный смотритель – пожилой мужчина в форме и фуражке, которую он снял и держал в руках – и писарь, примерно того же возраста, с путевой книжицей и самозарядным пером в руках. Дуня даже немного удивилась тому, как быстро дошла до провинции магическая новинка.

После почтительного поклона, приветствия и записи имён проезжих, смотритель велел подбежавшему из трактира слуге готовить номера и обед для постояльцев.

– Прошу прощения-с, господа, но осталось лишь три двухместных номера-с, – произнёс смотритель, вновь кланяясь. – Остальные заняты-с государевыми чиновниками да курьерами.

Дуня с Платоном многозначительно переглянулись. Намеревались они отдыхать часа три, а за такое время много чего успеть можно. Эти переглядывания заметила маменька Платона, она подошла к сыну и заговорила елейно:

– Платоша, мон ами, ты со мной в один номер идёшь. Помоги дойти своей маменьке, а то ноги затекли в этой коляске. – Она презрительно посмотрела на экипаж, в котором прибыла. Затем кинула горничной: – Что стоишь, рот разинула, иди, неси вещи в лучший номер.

После чего подхватила под руку Платона и повела к трактиру. Следом пошли тётушки, та, что вдовая, не удержалась от укоризненного покачивания головой, благо сестрица не видела. Платон оглянулся, растерянно посмотрел на молодую жену. Дуня легко кивнула, мол, уважь маменьку. Горничная тоже посмотрела на Дуню, но вопросительно. Ведь хозяйкой её вовсе не Платонова маменька была.

– Иди, Нюра, – произнесла Дуня и обратилась ко второй девушке: – А ты, Тася, тётушкам помоги устроиться. После к нам с Глафирой вернётесь. За труды дополнительные к жалованию по рублику добавлю.

– Ой, спасибо, Авдотья Михайловна! – воскликнули горничные и, вдохновлённые прибавкой, поспешили к трактиру.

Дуня обернулась к станционному смотрителю, доставая из ридикюля кошель с банковскими билетами и чековой книжкой.

– Будьте добры, распорядитесь насчёт устройства и обеда моим людям: всего три кучера и две горничные. Выезжаем через три часа. Оплату чем примите?

Смотритель кивнул писарю, тот поспешил выполнять поручение. Сам же вновь отвесил поклон и ответил:

– В лучшем виде будет сделано-с, Авдотья Михайловна. У нас для слуг пристроечка имеется. Насчёт оплаты не беспокойтесь, Михайла Петрович, дай Бог здоровья вашему папеньке, загодя нарочного присылали, всё оплатили-с. Ещё раз прощения прошу, что номера не самые лучшие предоставить получилось. Намедни указ привезли императорский, в первую очередь обеспечивать курьеров с важными депешами, да чиновников, по государственным делам-с следующих.

Вид у него стал при этом такой виноватый, что Дуня поспешила заверить:

– Не переживайте, Антип Иванович, всё в порядке. Пока же откланяюсь, пойдём, Глаша.

Она обернулась к Глаше, и подруги тоже отправились отдыхать. Смотритель растроганно вздохнул и пошёл в контору, бормоча:

– Вот ведь, помнит, егоза старика. Не забыла, небось, как мы с её папенькой их с подружкой с крыши трактирной снимали-с. До сих пор не могу понять, как силёнок хватило туда забраться, дар помог, не иначе. Смотри-ка, графиней стала.

Войдя в трактир Дуня огляделась, ничего не поменялось с последней поездки, да и прошло-то всего два месяца, как они с Глашей после выпуска домой возвращались, а после балов и того меньше. Ответив на приветствие трактирщика, подруги поднялись в номер, следуя за трактирным мальчишкой.

– Сёмка, да ты, никак, ещё подрос, – сказала ему Глаша.

– А то! – ответил тот и широко улыбнулся, демонстрируя дырки на месте верхних молочных зубов.

Сёмка доволен был, что добрые барышни приехали, когда его очередь дежурить подошла. Все трактирные знали: купец Михайла из Ярославля и его дочь с воспитанницей никогда без вознаграждения не оставят. Поэтому, как родных встречали. Мальчишка не ошибся, вскоре он, прыгая по ступенькам, возвращался обратно, зажав в кулаке новенькие пять копеек.

В номере, чистенько прибранном и вполне уютном, Глаша сказала:

– Ох, Дуня, попьёт у тебя крови свекровушка.

Дуня, усевшись на кровать, пару раз подпрыгнула на пуховой перине и беспечно ответила:

– Не попьёт, подавится. Я и сейчас могла бы укорот дать, да на людях не пристало. Сама знаешь, сор из избы выметать не следует. Ты лучше монографию верни, хочу кое-что попробовать.

– Я ещё не дочитала, – ответила Глаша, машинально подтягивая к себе только положенный на стул ридикюль.

– Ага, тебе тоже понравилось! А меня упрекала, что ничего вокруг не вижу, когда читаю, – торжествующе произнесла Дуня.

– Мне можно, у меня нет на носу венчания, – парировала Глаша.

В дверь постучали, это принесли в покои обед. Дуне с Глашей трактирщик лично поднос с едой доставил. Увязавшийся с ним Сёмка, доложил:

– Барыни-сударыни, ваши горничные просили передать, что чутка задержатся, там эта, – Сёмка руками над головой изобразил высокую причёску Платоновой маменьки, – гневаться изволют.

Трактирщик отвесил мальчишке лёгкий подзатыльник, ухватил за шиворот, и вытащил из комнаты, пожелав постоялицам приятного аппетита.

Дуня встала с кровати, но направилась не к столу, а к двери. Её намерения терпеть дурной нрав свекрови на время дороги, куда-то испарились. К счастью последней, дойти до неё Дуня не успела, дверь отворилась и вбежали запыхавшиеся девушки.

– За вами словно черти гнались, – пошутила Глаша.

– Почти что, – ответила более бойкая на язык Тася и, спохватившись, спросила: – Переодеться изволите?

Тут только Дуня с Глашей заметили в руках горничных свои саквояжи. Оказывается девушки за ними сбегать успели, вот и запыхались.

– Нет, мы, пожалуй, после обеда прогуляться сходим. Идите, отдыхайте, – отпустила горничных Дуня и спросила у подруги: – Ты ведь не против ножки поразмять?

– С удовольствием, погодка хорошая, – ответила Глаша.

Пообедав плотно да вкусно щами с мясом, студнем, пирогами, подруги вышли на улицу. У пристройки на лавочке сидели их кучера, горничные, да несколько незнакомых слуг в форме, видно те, что чиновников привезли. Они тоже явно пообедали, находились в настроении хорошем. Оттуда доносился смех.

Один из кучеров, помоложе, да поплечистее, принялся внимательно наблюдать за хозяйками. Наказ он от Михайлы Петровича имел: глаз не спускать, если магичить затеют, не мешать, но проследить, чтоб осторожность соблюдали.

– Давай, по лугу прогуляемся, – предложила Дуня.

– Только чур в прятки не играем, – ответила Глаша.

Подруги переглянулись и рассмеялись, вспомнив, как в детстве пытались сбежать из-под надзора папеньки, прячась в густой траве луга, перейдя через который, можно было попасть в большое село, принадлежавшее какому-то барону. До села им дойти ни разу не удалось.

Облака на небе развеялись, солнце светило не по-весеннему ярко, щебетали птицы, где-то неподалёку жужжала пчела. Со стороны кузницы доносился звон – там молотом стучали по наковальне. У дома смотрителя, на крыльце конторки, сидел, опустив голову рослый детина, судя по одежде, из зажиточных крестьян, и теребил в руках картуз. Заслышав шаги, он поднял голову. Завидев Дуню и Глашу, просиял, словно давних знакомых встретил.

Он вскочил с крыльца, и тут же бухнулся на колени, отвесил поклон сначала Дуне, затем Глаше и заголосил:

– Матушка, барыня! Барышня-магичка! Спасите, Христа ради! Кроме вас некому помочь!

На эти вопли выскочили на крыльцо смотритель и писарь, а от пристройки подошёл кучер, приглядывающий за хозяйками. Смотритель прикрикнул на мужика:

– Хорош ломать комедь, встань!

Мужик поднялся, отряхивая колени.

– Чем мы помочь можем? – спросила Дуня, заинтересованно.

– Матушка барыня, у нас в селе, я там старостой, кузня на магической тяге встала, амулет разрядился, – быстро заговорил мужик. – Самый сев, а нам ни лошадок подковать, ни лемеха от плуга не поправить. Зарядить амулет некому, барин наш, барон Елагин, в столицу уехал на месяц. Спасай, матушка барыня! Или подруженьке своей позволь. Слыхали мы, вы обе сильным даром владеете.

Дуня посмотрела в сторону кузни. Смотритель, правильно истолковал этот взгляд и произнёс:

– Ежели б не указ, по которому кузня при ямской станции должна-с лишь по казённой надобности использоваться, разве бы я отказал соседям в такой малости.

– Время есть, давай поможем, Дуня, – попросила Глаша.

– Поможем, – ответила Дуня.

Староста сельский засуетился и воскликнул:

– Я на пролёточке приехал, мигом вас до села домчу!

– С Авдотьей Михайловной и с Глафирой Васильевной я вместе поеду, – заявил кучер, выступая вперёд.

– А, Демьян, ну поехали, – позволила Дуня и добавила: – Небось, папенька велел смотреть за нами с Глашей? Да ладно, не тушуйся, как девица на смотринах. Не в первый раз ведь. Где там твоя пролётка, староста? Как звать-величать-то тебя?

– Прохором Нилычем кличут, – ответил староста.

– Поехали, Прохор Нилыч, – сказала Глаша.

Всю дорогу до села, к слову, идущую через луг, староста рассказывал о случившейся напасти. Тем более, что лошадью правил Демьян, умостившийся рядом с ним на облучке. Выяснилось, что барон Елагин, в чьём владении находилось село, очень уважал всяческие технические и магические новинки. Вот и оснастил он амулетами мельницу и небольшой винный заводик. С кузней дальше пошёл: выстроил новую, оснастил магически. Всё бы хорошо, вот только старую кузню он снёс, а новая, как оказалось, без амулетов ни туда, ни сюда.

Когда въехали в село, то, по указаниям старосты, Демьян направил пролётку к стоящей на пригорке около реки кузнице. Она даже издали отличалась от привычных: просторное побеленное снаружи здание. Рядом толпились люди. Кто-то держал в поводу коня, кто-то вертел в руках железки: обручи от колес и бочек, лемеха. Дуню с Глашей встретили почтительно, с поклонами. Какая-то шустрая молодка сказала:

– Это купца Матвеевского барышни, учёные магички.

Дуня с Глашей, староста и кучер вошли в кузню, внутри тоже оказавшуюся просторной и чистой. Даже горн, который, как в обычных кузнях разжигали при помощи дров и угля. Кузнец и его подручный уставились на вошедших полными надежды взглядами.

Глаша, первой увидевшая амулет, вделанный в стену, внимательно его осмотрела и произнесла:

– Зарядки четверть осталась. Тут ещё должна быть какая-то неполадка. Я пока заряжать начну, а ты посмотри целостность предметов.

Заряжать амулеты их Николай Николаевич научил, и ещё многому, что в программу не входило, но помочь в хозяйстве могло. В том числе, определять незаметные глазу повреждения в различных предметах. И устранять их, сплавляя, склеивая магически. Пусть такой метод починки и действовал временно, но продержаться, к примеру, до замены каминной или водопроводной трубы, позволял. Не всем ученицам эти занятия нравились. Обедневшие дворяночки морщили носы. А вот богатая дочь купца и её подруга впитывали всё, что касалось магических знаний и умений, как губки.

Дуня первым делом подошла к наковальне и висевшему над ней магически-гидравлическому молоту. Она приложила ладони к молоту, тот словно окутало голубой дымкой. Кузнец с подручным осенили лбы крёстным знамением. Хоть и знали, что магия – дело богоугодное. С молотом было всё в порядке, несколько мелких трещин Дуня нашла на мехах. Она вновь приложила ладони, на этот раз дымка заклубилась над местами повреждений, была она не голубой, а зелёной, искрящейся. Закончили ремонт подруги одновременно.

– Меха с полгода продержатся, после менять нужно, – сообщила Дуня.

Кузнец и его подручный поклонились Дуне с Глашей в пояс, а стоило им выйти наружу, как дородная крестьянка поднесла корзину, накрытую льняным полотенцем.

– Матушка барыня, барышня магичка, – произнесла она. – Примите, не побрезгуйте, наш подарочек: молочко утреннее, да хлебушек с калачами, только испечёнными.

– Приму с удовольствием, чтобы кузня ваша без поломок работала, – ответила Дуня и кивнула Демьяну.

Кучер принял корзину. Крестьяне низко поклонились. Обратно подруг вёз один Демьян. Староста остался, сославшись на дела и попросив кучера пролётку у конторы поставить. Отъезжая, услышали его голос:

– А ну, куды без очереди! Договорено же, поначалу лемеха чинить!

Глава девятая. В Москву, в Москву

Пролётка, в которой Дуню и Глашу возили кузницу чинить, была удобной, но не особо вместительной. Подаренную сельчанами корзину Глаша взяла на колени. Она приподняла край полотенца и с удовольствием вдохнула в себя аромат свежеиспечённого хлеба. Дуня, до которой аромат тоже донёсся, произнесла:

– Пахнет как из лучших пекарен.

Глаша сказала:

– Ой, Дуняша! Ты же не в курсе, какую новинку дед Вахромеев придумал!

– Новинку? Дед? – в крайнем изумлении переспросила Дуня.

Новинками в старинном купеческом роду Ярославля увлекалось младшее поколение, активно внедряя в производство магические амулеты, посещая магико-технические выставки и выписывая «Магический вестник». Старейшина рода, которого все в городе называли дед Вахромеев, хоть и не запрещал всяческие усовершенствования, но постоянно ворчал, называя магические новинки «дьявольскими штучками». Не помогали увещевания внуков, что церковь считает магию делом Богоугодным, и все амулеты освящены.

Вахромеевы считались «мучными королями», владея всеми крупными мельницами в губернии и половиной пекарен. Дуня с Глашей с младшими внуками Вахромеевых в детстве частенько дрались, а, став постарше, сдружились.

– Дед, дед! – подтвердила Глаша, кивая. – Послушай, что мне Николаша Вахромеев рассказал.

– Когда это ты с ним виделась? – подозрительно спросила Дуня. Нет, она порадовалась бы, найди подружка сердечного дружка. Но достойного её Дуня пока не видела.

– Да на свадебке твоей, – ответила Глаша и поддела подругу: – Невесты, наверное, кроме жениха никого вокруг не замечают.

– Вот и сходила замуж, столько новостей мимо прошло! – с досадой произнесла Дуня.

Кучер слегка закашлялся, явно подавляя смех. Он пустил лошадку ходом, давая хозяйкам спокойно поговорить, а себе послушать. Рядом с Авдотьей Михайловной находиться слугам всегда было интересно, но не всегда безопасно.

– Так вот. Николаша привёз из столицы на пробу амулет, определяющий качество испечённого хлеба, – принялась рассказывать Глаша. – Думал такими, ежели хороши окажутся, все пекарни оснастить. Удовольствие не из дешёвых, но когда Вахромеевы на усовершенствования денег жалели? Думал Николаша, что дед, как обычно, поворчит, а тот взбеленился. Да я, говорит, надёжней твоей безделки проверку проведу, спорим? Дед с внуком пари заключили на то, что кто выиграет, того способ применять начнут. Поехали они по пекарням. Заходят в первую, дед берёт первый попавшийся каравай из свежей партии и кладёт на лавку. Никто охнуть не успел, как он сверху уселся и сказал: ежели, после того, как встану хлебушек на счёт пять расправится – значит, отличный, ежели на счёт восемь – туда-сюда, а ежели десять и больше, для продажи не годен, только свиней кормить. Встал, считать начал. Каравай на счёт пять расправился. Николаша прибор приставил, тот сто из ста по шкале показал. В центре города примерно такой результат во всех пекарнях был, а на окраине работники расслабились. Каравай в одной из них на счёт одиннадцать расправился.

– Ох и не завидую я горе-работникам, – протянула Дуня.

Глаша кивнула и продолжила:

– Старшему пекарю дед самолично зуботычину дал, всю смену дневного заработка лишил. Так они ещё и кланялись, спасибо, мол, ваше степенство, за науку, так рады были, что не уволили. А прибор показал сорок из ста. Результат, при котором рекомендовано в инструкции товар выбраковывать.

– Ай да дед Вахромеев, – похвалила Дуня. – Правильно говорят: на магию надейся, а сам не плошай. Смотри-ка, тройка, курьерская, куда-то с донесением спешит.

Подруги проводили взглядам летящую по дороге тройку с колокольчиками под дугой непрерывно-тревожно вызванивающими: «Дорогу! Динь! Срочно! Дон!»

– Мимо станции. Как бы коней не загнали, – произнесла Глаша.

– Жалостливая ты у меня, – сказала Дуня и добавила: – Чтобы так лошадей гнать, нужно важную причину иметь.

– Есть ведь магические вестники, – возразила Глаша и тут же вспомнила: – Когда мы их изучали, Николай Николаевич рассказывал, что особо секретные депеши надёжней старым способом доставлять. Вестники магические могут сбой дать.

– Многовато секретных депеш-то, – задумчиво протянула Дуня, глядя на то, как распрягают ещё одну курьерскую тройку около каретного сарая. Этой, видать, более длинная дорога предстояла.

Демьян остановил пролётку у конторы. Оттуда выглянул смотритель.

– Починили-с кузню-то, Авдотья Михайловна? – поинтересовался он.

– Обижаете, Антип Иванович, – весело ответила Дуня. – Это я по малолетству всё ломала, сейчас и чинить научилась.

Подруги направились к трактиру, у них оставался час с четвертью на отдых. До крыльца корзину с гостинцами нёс Демьян, а у трактира перехватил ношу Сёмка, со словами:

– Постояльцам помогать – моя забота.

Надеялся хитрец на угощение, и вновь не прогадал. В комнате Дуня с Глашей его с собой усадили полдничать молоком да пышными калачами. После расходования магии подпитка нужна, так же, как и ребятне в период роста, так что ели все трое с большим аппетитом.

– Точно старостиха пекла, – заявил Сёмка, доев первый калач и потянувшись за вторым. Понизив голос, мальчишка зашептал: – Ей бабка-язычница оберег особый передала. А кто им владеет, что хошь сготовит так, что ум отъешь. Вот ей Богу не вру, сам видел. Кругляш такой, в центре колос Велесов выбит, вот как у тебя, матушка барыня, на перстне.

Дуня и Глаша разом посмотрели на подаренный дочери Михаилом Петровичем перстень с духом Хранителем. Герб в центре действительно обрамляли сплетённые змейкой колосья.

– Глазастый ты, Сёмка, – сказала Глаша.

– Угум, – согласился мальчишка, за обе щеки уплетающий второй калач.

В путь тронулись на полчаса позже, чем собирались. Маменька Платонова придремала. Дуня её будить не захотела, Платон не рискнул, горничные и тётушки побоялись. Не сговариваясь, решили, что лучше подождать, пока та сама проснётся. Может, с той ноги встанет, а всё равно не с той получилось.

Платон с Дуней и горничные в других экипажах ехали, Глаша в книгу уткнулась, так что всё недовольство Платонова маменька вылила на сестёр. Им до следующей станции пришлось выслушивать об «отвратительных номерах», непочтительной прислуге и невкусной еде. Тётушки Платоновы лишь переглядывались, вспоминая, как до Ярославля добирались. И номера тогда брали куда скромнее, да и питались чуть не впроголодь. Сестрица вон худа, что ей там надо, а вот тётушки, да и Платон от пустых щей еле ноги таскали.

Однако напоминать сестре не стали, наученные горьким опытом, что лишь хуже будет. Как и не помянули о том, что ради того, чтобы Платоше выглядеть на балах достойно, не только особняк, но и все фамильные драгоценности заложить пришлось. Отрадно, что не зря усилия были, подцепил-таки их любимец богатую невесту. Казалось, живи, да радуйся. Ан нет, сестрица вновь недовольна. Молчание тётушек сработало, вскоре маменька Платонова умолкла, и сидела остаток дороги, насупившись, как сыч на ветке.

Кортеж останавливался ещё дважды, но ненадолго. В Москву въехали под благовест, возвещающий о начале вечерней службы. В дядюшкином особняке, расположенном неподалёку от центра, гостей уже ждали. Дуня приняла поздравления от управляющего и распорядилась:

– Для почётных гостей приготовь лучшие покои в левом крыле. Самые дальние, чтобы их сну ничто не мешало. Нам же с Платошей и Глашей и в правом крыле комнаты сгодятся.

Платонова маменька рот открыла и тут же закрыла, не нашла, что возразить против лучших покоев. После торжественного ужина, к которому тоже было не придраться, горничные, надевшие ради торжественного случая к форменным платьям белые фартуки, проводили маменьку Платона и его тётушек в отведённые для них покои.

Судя по обстановке, гостей в особняке принимали с размахом. Из богато обставленной гостиной вели три двери в большие спальни с широкими кроватями под балдахинами, персидскими коврами на полу и затянутыми шёлковыми обоями стенами. В гостиной находился большой камин, обогревающий все три помещения при необходимости, светильники на стенах на магических амулетах, множество пуфиков, диванчиков, стульев. На туалетных столиках стояли вазы с фруктами и оранжерейными цветами.

Маменька Платона уселась на диван, поставила локоть на столик из красного дерева, подперла рукой щёку, как обычная крестьянка, и горестно протянула:

– Заездит эта кобылица сыночку. Ой, заездит.

После этих слов глаза на лоб от удивления полезли не только у вдовой тётушки, но и у той, что в старых девах числилась. Они переглянулись. Самая старшая из сестёр поставила стул напротив дивана, села, с выпрямленной спиной и строго произнесла:

– Нам нужно поговорить, Софи. Ты ведёшь себя неразумно и крайне неосмотрительно.

Если бы столик, на который она опиралась, заговорил, маменька Платонова и то меньше бы удивилась.

– Ик, – икнула она совершенно не аристократически.

– Ты то в расчёт не берёшь, что невестка твоя не мы, терпеть капризы и придирки долго не будет. Вон, уже в дальние покои отселила. Подсластила это, тем, что комнаты лучшие, а здесь все такие, – продолжила старшая сестра.

Средняя подсела к ошарашенной сестре на диванчик и мягко произнесла:

– Ты вспомни, Сонюшка, на каких условиях купец приданое такое огромное выдал. Без ведома Авдотьи ни рублика на сторону не уйдёт.

– Сыночку попрошу, он не позволит мне лишения терпеть. К порядку свою купчиху призовёт, – возразила маменька, но без особой уверенности в голосе.

– Не купчиху, а её сиятельство графиню Авдотью Михайловну Лыкову. Платоша, может, и попытается тебе угодить, только он и сам от жены зависит. К тому же, вспомни-ка поговорку про ночную кукушку, – произнесла старшая сестра и усмехнулась собственным давним воспоминаниям. Её свекровушка по первости, тоже командовала, да удалось мужа, ныне покойного, на свою сторону склонить. Во всём муж был хорош, вот только пристрастился к играм карточным, да так, что всё состояние спустил, после чего и застрелился. А ей пришлось к сестре младшей в приживалки идти.

– Сонюшка, ты уж постарайся нрав свой смирить, – продолжила увещевать средняя. – Завтра вон особняк и драгоценности из залога в семью вернутся. После именье восстановят. Заживём без забот. Ты сама как-то жаловалась, что шубка облезать стала, стыдно на люди выйти. Нам тоже новая одежда не помешала бы. Не можешь быть с невесткой поласковей, так хоть не груби.

– Запомни, Софи, если из-за твоего языка нас куда-нибудь во флигилёк отселят, я в ноги Авдотье брошусь, просить буду, чтобы меня под своё крыло взяла. Одно дело – вместе лишения терпеть из-за непреодолимых обстоятельств, другое – по твоей глупости, – сказала старшая сестра и добавила уже мягче: – Смирись, милая, что вырос наш Платоша. Семью завёл. Неужто лучше бы было, приведи он в дом дворянку бесприданницу?

– Вырос, – прошептала маменька Платона, тяжело вздохнув. Понаблюдав за огоньками в камине, она подняла глаза на сестёр и добавила: – Как-то я и впрямь позабыла, что купчина хитрый особый пункт в договор брачный внёс. Придётся, видимо, через гордость переступить.

– Вот и правильно, Сонюшка, – обрадовалась средняя сестра.

– Я всегда знала, что ты у нас самая умная, Софи, – произнесла старшая, мысленно добавив: «Хотя и язва».